Текст книги "Первая любовь офицера (СИ)"

Автор книги: Рита Нестерова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 26.

* Любовь *

Утром я проводила Даню в школу и решила, что сегодня спасусь работой.

Не в смысле уйду в дела и стану вся такая собранная женщина из журнала, нет.

У меня журналов в жизни хватало только на то, чтобы подложить под качающийся стол.

Я имела в виду другое: если вокруг будут звонки, письма, клиенты, площадки, подрядчики и чьи-то свадебные капризы, у меня хотя бы не останется времени сидеть и пялиться в телефон, ожидая, что Шарапов снова напишет. А я ждала.

Вот в этом и была самая большая мерзость. Я могла сколько угодно делать вид, что мне плевать, могла бурчать себе под нос, что у меня сын, работа, развод на носу и вообще взрослая жизнь, но рука все равно тянулась к телефону.

Проверить. Вдруг. А вдруг он написал? А вдруг у него что-то там в голове встало на место? А вдруг он не исчезнет опять? И от этого хотелось самой себе дать по лбу. Хорошенько. Чтобы мозги обратно на место встали.

Ой, наивная ты, Кузнецова. Ой, наивная.

В офис я приехала уже злая. На себя, на Сашу, на Валеру, на весь мужской род и немного на погоду, потому что весна на берегу – это отдельный вид издевательства.

Вроде солнце выглянет, а через пять минут такая сырость лезет под куртку, что хочется переехать в пустыню.

Я только дверь открыла, как Настя вылетела из переговорной с лицом, будто у нас не праздник сорвался, а банкетный зал взорвался вместе с тортом.

– Люба, хорошо, что ты приехала! – начала она с порога.

Я даже сумку поставить не успела.

– Что уже? – спрашиваю, стягивая куртку.

– Только не говори, что невеста передумала выходить замуж.

– Хуже.

– Хуже развода до свадьбы? Интересно.

– Мастер-класс по керамике накрылся. У мастера печь умерла, представляешь? Печь. Сегодня утром. Я прикрыла глаза, досчитала мысленно до трех, потом поняла, что трех мало, и досчитала до десяти.

– А запасной вариант?

– Есть девушка, но она делает не кружки, а тарелки.

– Настя, детям семь лет. Им все равно, как пачкаться глиной. Согласовывай тарелки, скажи родителям, что так даже моднее. Сейчас все едят из авторской керамики, пусть растят вкус с детства.

– А если спросят, почему поменяли?

– Скажешь, улучшили программу. Все. Следующий пожар.

Пожаров оказалось много. У одной клиентки фуршет вдруг вырос на пятнадцать человек, потому что ее муж “забыл сказать про коллег”. Забыть про пятнадцать человек – это, конечно, талант.

Я бы так хотела забывать про свои проблемы, но нет, мои ходят вокруг меня с плакатами и машут руками.

Другая невеста решила, что хочет не шампанское на welcome, а “что-нибудь необычное, но чтобы всем понравилось”. Я написала бармену и честно предупредила, что если он предложит коктейль с лавандой, я сама приеду и этой лавандой его придушу.

Потом фотограф требовал уточнить, где будет розетка, ведущий просил переслать тайминг уже в четвертый раз, потому что “файл потерялся”, а администратор площадки прислал схему зала в таком качестве, что я на ней видела не столы, а пиксельную кашу.

Я сидела за компьютером, открывала одно окно за другим и думала: вот оно, нормальное человеческое болото. Тут хотя бы понятно, кого ругать и за что.

К обеду я наконец добралась до той самой свадьбы, где были друзья Шарапова.

Я специально сначала отложила этот чат в сторону, потому что одно упоминание этой компании уже дергало внутри ненужную струну. Но работа есть работа. Открываю переписку, вижу новые правки от блондинки и сразу понимаю: кофе.

Без кофе читать такое опасно. Вдруг вырубит. Ночью спала плохой.

Я встала, дошла до кухни, налила себе кружку, вернулась к компьютеру и только тогда начала разбирать. Невеста писала длинно, подробно, без истерики, но так, что у меня глаз начинал дергаться после каждого второго пункта.

“Цветочную композицию хочется сделать более воздушной, но не пустой”. “Стулья выглядят слишком свадебно”. А какие они должны быть на свадьбе, простите, похоронные? “Зону для подарков лучше убрать с прохода, но чтобы гости сразу понимали, куда идти”.

То есть, дорогая моя, тебе нужна зона, которой не видно, но которую все видят. Прекрасно. Обожаю такие задачи.

Я сидела, пила кофе, переписывала ее пожелания нормальным человеческим языком для декораторов и ловила себя на том, что начинаю к этой девушке привыкать.

Да, с ней придется попотеть. Да, она может довести до нервного тика всю команду. Но зато у нее в голове была картинка. Не “сделайте мне красиво”, а конкретное ощущение, которое она хотела получить. С такими тяжело, но не бессмысленно.

Я переписывалась с флористом, двигала в схеме welcome-зону, считала, куда лучше поставить стойку с напитками, чтобы гости не сбивали друг друга боками у входа, и параллельно ловила себя на том, что снова думаю о Саше. Вот вообще при чем тут Саша?

Я читаю про скатерти, свечи, рассадку, а в голове стоит его лицо, когда он смотрел на Даню.

Я открыла таблицу, вбила цифры, потом поймала себя на том, что вместо суммы смотрю в одну ячейку и думаю: а что он сейчас делает? Был у матери? Поговорил? Узнал? Хотел весь со мной поехать и снова все решил сам, даже со мной не посоветовавшись.

И если узнал, истинную причину ее намерений, то почему молчит? Нет, ну правда, Люба, ты нормальная вообще? У тебя будущий бывший муж вещи еще не забрал, сын в школе, клиенты на шее висят, а ты сидишь и ждешь, что моряк из прошлого принесет тебе адекватное объяснение на блюдечке.

Да не принесет. Мужики обычно приносят проблемы, грязные носки и фразу “ты не так поняла”.

Логичные их объяснения – это уже фантастика.

К концу дня я была выжатая, но в этом даже была польза.

Когда у тебя глаза от монитора режет, спина ноет, а в голове вместо мыслей список задач, переживать становится труднее. Я отправила невесте обновленную схему, написала подрядчикам, сохранила таблицы, закрыла ноутбук и только тогда взяла телефон.

Сообщение от Шарапова висело на экране уже часа два.

Ты как?

Я посмотрела на него и усмехнулась. Вот же вопрос. Как я?

Да шикарно, Саша. Прекрасно. Вся такая свежая, счастливая, с перспективой развода и кучей других головняков.

Хотелось написать что-нибудь злое. Хотелось не отвечать вообще. Хотелось ответить честно: “Меня мотает, и ты в этом тоже виноват”. В итоге я набрала:

 “Нормально”.

Посмотрела, стерла. Написала:

Живая.

Тоже стерла. Потом снова набрала

“Нормально”

 и отправила, потому что сил на правду у меня не было. Да и кому она сейчас нужна, эта правда? Ее и так за последние дни стало многовато.

Домой я ехала быстрее, чем ожидала. Все светофоры, будто извиняясь за вчерашнюю грязь, и эту дурную неделю, загорались зеленым. Я даже пару раз удивленно смотрела вперед: ну надо же, город умеет не доводить меня до желания орать в руль.

В машине было пусто и от этого немного легче. Никто не задавал вопросов. Никто не смотрел в зеркало заднего вида. Никто не говорил “ты как?”. Радио бубнило что-то про пробки в другом районе, а я думала о Дане. Надо будет спросить, как прошел день.

Машина даже не глохла сегодня. А ведь все с ее поломки и началось.

УДИВИТЕЛЬНАЯ ФОРТУНА!

Надо еще посмотреть, сделал ли уроки.

А еще снова те же вопросы, что и волнуют всех матерей каждый день.

Поставить гречку или макароны? Нет, макароны он ел вчера. Может, суп разогреть. И еще проверить, не забрался ли Марс опять в шкаф.

Я припарковалась у дома, забрала сумку, поднялась в лифте и еще в кабине поймала свое отражение. Уставшая женщина с лицом “не трогайте меня до завтра”.

Отлично. Именно так я себя и чувствовала. Вышла на этаж, полезла за ключами, уже думала, что сейчас зайду, сниму обувь, поставлю чайник и хотя бы пять минут посижу без людей.

Подняла голову и остановилась.

Дверь в квартиру была распахнута.

Ой… Я даже шагнуть не смогла. Просто стояла как вкопанная с ключами в руке и смотрела на эту щель, за которой был мой коридор.

Первым делом в голове возник Даня.

Это он закрыть забыл? А если нет… грабят? Сын… Где он? Кто-то вошел?

Я так резко схватила телефон, что чуть не выронила сумку. Уже нашла Данькин номер, большой палец завис над вызовом, и в этот момент в коридоре замаячил силуэт.

В дверном проеме появился Валера.

Вот он. Явился не запылился. Стоит в моей квартире. В моем коридоре. В рубашке, которую я не успела запихнуть в пакет.

С помятой физиономией, с наглым взглядом, с видом человека, который решил, что может войти сюда, когда захочет, потому что он тут жил. Жил, да.

Пока не полез на белые простыни к своей силиконовой фее.

Холера…

– Что ты тут делаешь?

Валера усмехнулся и отступил в сторону, будто приглашал меня в собственную же квартиру.

– Ну проходи, хозяйка.

Я крепче сжала телефон. Очень хотелось сразу набрать Сашу. Или полицию или всех разом.

Но я стояла и смотрела на мужа, который уже перестал быть мужем в ту секунду, когда я увидела его в той кровати.

– Валера, если Даня дома…

– Нет его дома, не трясись, – перебил он. – Я не к твоему огрызку пришел.

Что?

Он кивнул в квартиру и сказал уже ниже:

– Проходи, Любаня. Разговор есть.

Глава 27.

* Александр *

Я ехал к ней и сам себя за это ненавидел. Потому что нормальный человек на моем месте поехал бы домой, сел бы, налил себе кофе, может, даже водки, и попытался бы хоть как-то уложить в голове то, что узнал за последние дни. Но я уже давно перестал быть нормальным, если дело касалось Любы.

С ней у меня вообще никогда не получалось по-человечески. Сначала любил так, что крышу сносило, потом ненавидел так, что проще было в море уходить, лишь бы не вспоминать, а теперь сидел за рулем, курил одну за другой и ехал к ее дому, потому что не мог иначе.

Перед глазами стоял Даня. Стоял у подъезда, серьезный, с рюкзаком, смотрел на меня как на какого-то знакомого мужика, а я видел свои глаза. Свой взгляд. Свое упрямство. Даже как губы поджал, когда что-то заподозрил, – мое. Одиннадцать лет. Одиннадцать, мать их, лет.

Пока я жил с мыслью, что меня выкинули из жизни, мой сын рос без меня. Учился ходить без меня. Болел без меня. В школу пошел без меня. На тренировки свои бегал без меня.

И я даже имени его не знал. Даже имени, блядь. А сегодня он пожал мне руку и сказал «спасибо», как чужому дяде, который просто помог его матери с машиной. И я с этого момента нормально дышать не мог.

Телефон зазвонил, когда я стоял на красном. Я глянул на экран и стиснул зубы. Виктор Петрович. Мамин ухажер, мать его.

И по совместительству мой начальник, который сначала сам списал меня в отпуск «остыть на суше», а теперь, видимо, решил, что я уже достаточно проветрился.

Он мне и так за последние годы крови попил прилично, а сейчас вообще попал не вовремя. Я ответил, потому что привычка и служба, мать ее, въелась глубже кожи.

– Шарапов, уходишь через неделю.

Я смотрел на этот чертов красный свет и понимал, что если сейчас начну разговаривать по-человечески, то сорвусь еще быстрее.

– Нет, – отчеканил я.

– Что значит нет?

– То и значит.

– Ты в отпуске был достаточно. Корабль будет готов, уйдешь.

– Нет.

– Шарапов, ты давно в себя поверил?

– Пошел нахер, – сказал я и сам услышал, как это прозвучало.

Даже не крик. Просто усталость, злость и желание, чтобы все, кто сейчас лезет в мою жизнь, закрыли рты и отвалили хотя бы на сутки.

Он, конечно, взорвался. Начал орать, что я охренел, что он мне даст «пошел нахер», что я забыл, с кем разговариваю, что корабль будет готов, что мне прикажут – и я пойду.

А я сидел, слушал его и вдруг понимал, что еще пару недель назад, может, сцепился бы, поругался, но в итоге вышел бы. Потому что служба. Потому что приказ. Потому что море всегда было проще, чем суша.

Там все понятно: приказ, команда, работа, ответственность. А на суше мать, которая врала мне одиннадцать лет, женщина, которую я любил и потерял, сын, который не знает, что я его отец. И начальник этот туда же, со своим «выйдешь».

Да хрен ему. Не сейчас.

– Я в отпуске, ты сам меня списал, – сказал я. – Вот и не трогай.

– Ты уйдешь и глазом не моргнешь, иначе тебе не поздоровится.

– Пугай кого-нибудь другого.

– Я к вам домой приеду, понял?

– Приезжай, – зло усмехнулся я, хотя он этого не видел. – Заодно с моей матерью чай попьешь, вы же это любите. Договариваться за моей спиной. Я все знаю.

В трубке повисла пауза. Вот теперь попал. Потому что этот хрен тоже был с ней связан. Слишком близко. Слишком удобно. Слишком давно. И теперь я уже никому из них не верил.

– Ты о чем?

– О том. Давай.

Я сбросил.

Красный все еще горел. Я открыл окно, затянулся, выпустил дым наружу и почувствовал, что мне дурно. Не от сигареты.

От всего сразу. Слишком много злости в крови. Слишком много вопросов. Слишком много лет, которые никто не вернет. Хотелось развернуть машину, приехать к матери снова и вытрясти из нее всю правду до последней крошки. Кто писал письмо.

Как она вообще решилась сказать Любе, что у меня другая беременна. Как она жила потом.

Как смотрела на меня, когда я возвращался из рейсов и сидел за ее столом с таким лицом, будто в жизни у меня все в порядке.

Но вместо этого я ехал к Любе.

Дурное предчувствие уже сидело в груди и не давало свернуть.

Я сам себе говорил, что это бред. Что я просто накрутил себя. Что Люба сейчас дома, ругается на работу, кормит Даню и мысленно посылает меня куда подальше. И пусть. Пусть посылает.

Пусть выгонит еще раз. Пусть скажет, что не хочет видеть. Я это переживу. Но мне надо было подъехать. Увидеть окна. Убедиться, что там все нормально. Что этот кошмар хотя бы сейчас закончился.

Дорога тянулась издевательски долго. Каждый светофор, как назло, красный.

Каждая машина впереди едет так, будто водитель везет хрустальную вазу, а не свою задницу домой.

Я курил, держал руль одной рукой, другой выбивал пепел в окно и матерился сквозь зубы.

– Давай, сука, давай… – бормотал я, когда очередной придурок решил притормозить на желтый.

У меня сердце колотилось так, что в висках стучало. И я давно знаю это ощущение. Перед дракой так бывает. Перед заходом в шторм. Перед моментом, когда еще ничего не случилось, но тело уже понимает: сейчас будет плохо.

Я столько лет на службе провел, столько раз видел, как люди пытаются сами себя успокоить, а через минуту все летит к чертям, что своему нутру привык верить.

А сейчас нутро орало.

Едь.

Быстрее.

Едь к ней.

К дому я подъехал резко, даже не сразу понял, как припарковался. Вышел, хлопнул дверью, поднял голову к окнам. Свет. Вроде бы свет. Ничего страшного снаружи.

Обычный двор, люди идут, кто-то с пакетами, кто-то с собакой, во дворе пацаны гоняют мяч, женщина у подъезда ругает ребенка за грязные кроссовки. Все как у всех.

Только мне от этого легче не стало.

Я пошел к подъезду, уже доставая телефон, чтобы написать Любе, но в этот момент из подъезда вышел мужик с мусорным пакетом, придержал дверь плечом, и я вошел следом. Даже не подумал. Просто шагнул внутрь.

В лифте ждать не стал. Поднялся по лестнице. Этаж я уже знал. Адрес знал. Все теперь знал. Не потому что следил за ней, как ненормальный, хотя если она спросит, то именно так и скажет.

А потому что когда узнаешь, что у тебя есть сын, ты за сутки собираешь о нем все, что можешь. Где живет. Где учится. Какая секция. Во сколько возвращается. Какие маршруты. Не чтобы лезть. Чтобы знать.

Чтобы если что быть рядом даже если поздно уже.

На площадке было тихо, но дверь ее квартиры меня сразу насторожила. Она была открыта.

Не распахнута настежь, но не закрыта.

Я остановился на секунду и посмотрел на ручку. В голове мелькнула мысль, что, может, Даня забыл захлопнуть. Может, Люба вернулась с пакетами и сейчас в коридоре возится. Может, все нормально.

Только рука сама потянулась к двери, и я дернул ручку.

Дверь поддалась.

И почти сразу изнутри донесся грубый мужской голос.

– Ты че, сука, думала, я белый и пушистый?!

Я даже не понял, как оказался внутри. Просто влетел. Дверь ударилась о стену, где-то в коридоре что-то звякнуло, а передо мной стоял Даня.

Он стоял в проходе, бледный, глаза огромные, плечи напряжены.

Я увидел его – и меня на секунду будто прибило к полу.

Сын

В моей голове сразу стало тихо. Очень опасно тихо.

– Дядя Саш… – выдохнул он, и голос у него сорвался. – Там... там маме плохо… я полицию….

Этих слов хватило.

Я уже бежал.

Не спрашивал где, не разбирал, что он еще сказал. По голосу. На крик. Через коридор, мимо разбросанных вещей, мимо какого-то пакета, мимо кота, который шмыгнул под тумбу.

Я видел только одно: дверь в комнату, откуда доносился этот хриплый мужской мат и Любино сбитое дыхание.

Картина в комнате врезалась в голову так, что, наверное, до конца жизни будет стоять перед глазами.

Люба у окна.

Одной рукой держится за подоконник, второй прижимает что-то к лицу. На щеке кровь. Губа разбита.

Волосы растрепаны, лицо белое, глаза огромные, но злые. Даже сейчас злые, моя упрямая девка.

Перед ней этот лысый здоровый хрен.

Валера, как я понял.

Тот самый муженек, который еще имел наглость приходить сюда и открывать рот.

Стоит, пыхтит, рубашка перекошена, лицо красное, руки сжаты, и по нему видно: он еще не понял, что сейчас закончилась его жизнь в прежнем виде.

Я не помню, что подумал первым.

Наверное, ничего.

Мыслей вообще не было.

Даня в коридоре.

Кровь на лице Любы.

Этот урод перед ней.

И была такая злость, что если бы я дал ей волю сразу, его пришлось бы выносить отсюда ногами вперед.

Я сделал шаг.

Он повернул голову, увидел меня и сначала даже не понял, кто я.

В его глазах мелькнуло тупое раздражение, потом настороженность.

Хорошо.

– Ты кто такой? – рявкнул он.

Я прошел в комнату, сделал пару шагов, оценивая схватит ли он Любу.

Главное ей не навредить, вдруг у него оружие за спиной.

Кто эту суку знает.

И тут шаги за спиной, я даже не обернулся.

– Даня, выйди в коридор.

– Я...

– Выйди.

Голос у меня был такой, что сын не стал спорить.

Я услышал, как он отступил.

И только тогда посмотрел на Валеру.

– Ты че, сука... – произнес я тихо. – Руку на нее поднял?

Глава 28.

* Любовь *

Все произошло за какие-то минуты, а мне казалось, что я стою внутри этого кошмара и никак не могу понять, где в нем дверь наружу.

Еще недавно Валера держал меня в гостиной, перегораживал путь своим телом, орал мне в лицо, что я совсем страх потеряла, что я еще пожалею, что решила выставить его вещи, что квартира общая, что сын мой его достал, что я возомнила себя королевой, а потом я дернулась к выходу, он схватил меня за плечо, толкнул, и я лицом ударилась о край шкафа.

Удар был такой глупый, что я даже сразу боли не поняла.

Только звон в голове, кровь во рту, Данин крик из коридора и Валерин мат, который стал еще громче, будто он сам испугался того, что сделал, и решил перекрыть это ором.

А потом дверь ударилась о стену, в квартиру ворвался Саша, и дальше все пошло так быстро, что я успевала только хватать ртом воздух и смотреть, как моя жизнь разваливается прямо на глазах у сына.

Шарапов влетел в гостиную и будто занял собой всю комнату.

Я видела его спину, широкие плечи, то, как он одним движением встал между мной и Валерой, как даже не обернулся ко мне, потому что смотрел только на него.

Валера сначала еще пытался что-то орать, махал руками, пятился, но Саша шел на него так, что вся его наглость на глазах сдувалась.

Я хотела сказать “не надо”, хотела схватить его за рукав, потому что Даня был в коридоре, потому что полиция могла приехать в любую секунду, потому что если Саша сейчас сорвется, это станет уже другой бедой, но у меня язык будто прирос к нёбу.

Я стояла у окна, держалась за подоконник и чувствовала, как по губе течет кровь.

Перед глазами плыло, стены слегка ехали в сторону, и в голове билась только одна мысль: Даня. Где Даня? Видит ли он? Боится ли? Господи, только бы он не кинулся сюда. Только бы Валера до него не добрался.

А потом все превратилось в грохот. Саша дернул Валеру за грудки, тот попытался вывернуться, зацепил плечом стул, стул с треском ударился о пол, из коридора донесся Данькин сорванный голос, а следом уже послышались чужие шаги, команды, резкие мужские голоса.

Полиция приехала так быстро, что я даже не сразу поняла, что это они. Потом уже в голове щелкнуло: Даня. Это Даня вызвал.

Мой мальчик успел позвонить, пока Валера удерживал меня в гостиной, пока я пыталась вырваться, пока этот лысый черт орал, что сейчас поставит меня на место.

Я увидела в коридоре людей в форме, увидела, как один сразу бросился к Валере, второй к Саше, услышала:

– Руки! Отойти! Всем стоять! – и только тогда меня по-настоящему затрясло.

Валера оказался на полу первым. Даже сейчас, когда его прижали к паркету, он пытался отползти от Саши, как огромный таракан от тапка.

Одной рукой цеплялся за дорожку, второй закрывал лицо, ругался, хрипел, что его избили, что он заявление напишет, что это его квартира, что я сама его довела.

Я смотрела на него и не узнавала человека, с которым жила. Хотя, может, только сейчас и узнала. Вот он, весь настоящий, без домашней майки, без “Люб, кофе сделаешь?”, без ленивых улыбок и привычных отговорок.

Настоящая Холера… именно настоящая, потому что мужчиной после его поступка… я его назвать не могу.

Красный, злой, трусливый. Только что орал на женщину и ребенка, а теперь отползает по коридору от мужчины, который оказался сильнее.

И мне от этой картины стало так гадко, что тошнота поднялась к горлу. Я бы, наверное, сама упала, если бы не держалась за подоконник.

Сашу удерживали двое. Он еще пытался вырваться, плечом дернулся, головой мотнул, и один полицейский сразу рявкнул:

– Стоять! Руки убрал!

Саша будто не слышал. Он смотрел только на Валеру. Взгляд у него был такой, что у меня сердце обмерло.

Я видела в нем не просто злость. Там была та грань, за которой человек уже не думает о последствиях. И это пугало меня сильнее, чем Валера на полу.

Потому что я знала, что Саша сейчас может сделать такое, что потом уже не отмотать назад. Он офицер. У него служба.

Его и так, кажется, трясло после всего с матерью, после Дани, после этих одиннадцати лет.

А теперь еще я с разбитым лицом у окна.

Господи, да что же я за наказание такое? Почему все, кто оказывается рядом со мной, в итоге попадают в эту мясорубку?

– С вами все в порядке? – рядом оказался полицейский, молодой, темноволосый, с блокнотом в руке. Он смотрел на мое лицо, на кровь, на руку, которой я держалась за подоконник. – Женщина, слышите меня? Скорая нужна?

Я хотела ответить, что да, слышу, что все нормально, что только сына надо вывести, что Шарапова не трогайте, он защищал, что Валеру заберите к чертовой матери, но слова застряли. Я открыла рот и выдохнула какой-то обрывок. Голова кружилась сильнее.

Комната дернулась, и полицейский шагнул ближе, будто готовился меня подхватить.

А я вдруг увидела, как Сашу начинают уводить к выходу.

Один держал его за локоть, второй шел рядом, контролировал, чтобы он снова не рванул к Валере. И вот тут меня прорвало.

– Саша! – выкрикнула я, сама испугавшись своего голоса. – Саша, он не виноват!

Шарапов сразу повернул голову. В одно мгновение. Будто только мой голос мог прорезать весь этот шум. Увидел меня, дернулся вперед, но его тут же удержали.

– Люб! – рявкнул он. – Сядь! Не стой!

И снова повернулся к Валере, который уже пытался подняться на локоть под руками полицейского.

– А тебе крышка, понял?! Ты за это ответишь, тварь! Я тебя из-под земли достану! Я тебя достану!

– Хватит! – рявкнул один из сотрудников. – Успокойтесь!

– Он ее ударил! – Саша дернулся так, что полицейскому пришлось навалиться плечом. – Ударил!

– Разберемся.

– Да что вы разберетесь?! – он орал уже на них, но взгляд все равно возвращался ко мне. – Люб, Даню уведи! Слышишь? Уведи его!

Я повернулась к кухне и наконец увидела сына. Даня стоял в дверном проеме, с телефоном в руке, бледный, растерянный, глаза огромные.

Он смотрел то на меня, то на Сашу, то на Валеру, которого уже поднимали с пола. И в этом детском лице было столько ужаса, что мне стало уже не до себя.

Ни до губы, ни до крови, ни до полиции, ни до того, что Сашу могут увезти.

Мой ребенок видел все это.

Мой сын, которого я всю жизнь пыталась защитить от грязи, стоял посреди кухни и смотрел, как взрослые мужчины орут, дерутся, как его мать стоит с разбитым лицом.

Я шагнула к нему, но меня повело в сторону. Полицейский тут же взял меня под локоть.

– Сядьте, пожалуйста. Вам нехорошо.

– Не надо скорую, – сказала я слишком быстро. – Не надо. Я сейчас умоюсь. Все нормально.

– У вас кровь.

– Он меня толкнул, я ударилась. Но скорая не нужна. Даня... Даня, иди сюда.

Сын сделал шаг, потом еще один. Подошел ко мне, но не обнял сразу, будто боялся причинить боль.

Я сама притянула его к себе одной рукой, прижала к боку, почувствовала, как его трясет, и вот тогда меня накрыло окончательно. Не слезами даже, а каким-то пустым ужасом.

Если бы Валера дернулся к нему. Если бы сын попытался встать между нами. Если бы Саша не приехал. Если бы полиция задержалась. В голове одна за другой вспыхивали эти “если”, и от каждого становилось плохо.

Валеру тем временем подняли.

Он уже не орал так громко, только бормотал, что он потерпевший, что его избили, что у него свидетели будут, что жена сама довела, что он пришел поговорить, а на него набросился какой-то мужик. Я смотрела на него и чувствовала, как меня начинает трясти уже от злости.

Вот же подлец.

СУКА.

Только что держал меня, не выпускал из гостиной, угрожал, орал так, что ребенок вызвал полицию, а теперь стоит, изображает обиженного.

На рубашке у него оторвана пуговица, на щеке красное пятно, нос вроде целый. Жив, здоров, еще и языком мелет.

А Саша, который влетел сюда, потому что увидел открытую дверь и услышал крик, теперь стоит под руками полиции.

– Он защищал меня, – повторила я уже тверже, глядя на капитана, который как раз подошел ближе. – Слышите? Он защищал меня. Валера ворвался в квартиру, он меня удерживал, угрожал, толкнул. Я ударилась лицом. Сын вызвал полицию. Саша пришел уже после.

Капитан посмотрел на меня внимательно, потом на Даню, потом на Валеру, который тут же начал что-то бурчать.

– В отделении объяснение дадите. Сейчас всех доставим, там оформим. Вам медпомощь нужна? Фиксировать побои лучше сразу.

Побои….

Это слово ударило так мерзко, что я даже зажмурилась на секунду. Побои. У меня. В моей квартире. От моего мужа. Да как я вообще до этого дошла?

Как впустила такого человека в дом? Как позволила Дане жить рядом с ним? Я же видела звоночки, видела его раздражение, видела, как он может говорить гадости и потом делать вид, что пошутил. Но чтобы вот так... чтобы руками... Господи.

Хорошо, что машина тогда сломалась… иначе никогда бы не узнала, какая он скотина.

– Я умоюсь, – выдохнула я. – Потом поеду. Только сына...

– Сын с вами?

– Да. Нет. То есть... – я запуталась и сжала Данино плечо. – Мне надо, чтобы он был в безопасности.

– Можете вызвать родственников?

Родственников…

Я чуть не засмеялась. Каких? Валериных? Да упаси господи.

Саша… Он снова повернулся ко мне у двери, и я увидела, как у него ходят желваки, как он сдерживается из последних сил.

Наши взгляды встретились. Он хотел остаться. Я видела это всем телом. Хотел вырваться, подойти ко мне, к Дане, закрыть нас собой от всех сразу. А его вели.

– Саш! – выдохнула я. – Я скажу, как было! Слышишь? Я скажу!

Он кивнул. Коротко. Но взгляд не смягчился.

– Даню держи рядом, – сказал он. – Я сейчас разберусь.

– Давай на выход, – оборвал полицейский.

– Да иду я, – рявкнул он, потом снова посмотрел на Валеру. – А ты молись, чтобы мы больше один на один не встретились.

– Угроза при сотрудниках, – буркнул Валера, уже прячась за полицейским.

– Заткнись, – почти одновременно сказали я и Саша.