Текст книги "Первая любовь офицера (СИ)"

Автор книги: Рита Нестерова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 32.

* Любовь *

Мы приезжаем домой уже ночью.

Такой ночью, когда город наконец заткнулся, окна в домах потухли, а у людей осталась одна мечта – добраться до кровати и провалиться в сон.

Только мне почему-то не спится даже сейчас. Вообще нет ощущения, что надо.

Голова тяжелая. Губа болит. Лицо горит после удара.

Внутри вообще творится черт знает что.

Слишком много всего произошло за один день.

Я вылезаю из такси медленно. Саша уже стоит рядом с дверью, открывает ее сначала мне, потом Дане.

Сын выползает сонный, лохматый, с кругами под глазами. Держится молодцом, но я вижу – устал.

Господи, как же он устал. Ребенок должен был сегодня после тренировки прийти домой, поесть и играть в телефон, а вместо этого оказался в полиции и видел такое, чего детям видеть вообще не надо.

Мы идем к подъезду молча. Никто не разговаривает.

Даже Даня. Только возле самой двери он вдруг поднимает голову и спрашивает совсем обычным голосом, словно весь этот ужас остался где-то далеко:

– Мам, может бургер закажем?

Я даже улыбаюсь. Первый раз за весь вечер по-настоящему.

Потому что вот он, мой сын. Взрослые с ума посходили, а ему сейчас нужен бургер. Еще бы.

Нормальный горячий бургер. И мне, если честно, тоже.

– Сейчас все закажем, – говорю я и треплю его по волосам. – Двойной?

– Тройной, – бурчит он.

– После такого дня имеешь право.

Мы поднимаемся на этаж, и чем ближе квартира, тем тяжелее становится на душе.

Потому что именно здесь все началось. Вот эта дверь. Вот этот коридор. Вот этот чертов шкаф.

Я открываю замок и несколько секунд просто стою на пороге.

Смотрю внутрь и не могу заставить себя войти.

Будто там до сих пор стоит Валера.

Будто сейчас снова услышу его голос. Снова начнется этот крик. Снова Даня побледнеет. Снова меня схватят за руку.

Глупость, конечно. В квартире пусто. Тихо. Но тело будто помнит лучше головы.

Я все-таки переступаю порог и медленно прохожу внутрь.

Взгляд сам цепляется за тот самый шкаф, об который я ударилась лицом.

Потом за диван. За кухню. За коридор. Господи.

Еще утром это был просто мой дом. Обычный дом. А теперь на каждую вещь смотришь иначе.

Я оборачиваюсь и вижу Сашу.

Он стоит возле двери, снимает куртку, смотрит на меня внимательно и ничего не говорит.

И вот от этого молчания мне становится совсем плохо.

Потому что я вдруг понимаю, чего мне хочется на самом деле. Не бургера. Не пледа. Не душа.

Мне хочется просто подойти к нему. Уткнуться лбом ему в плечо и сказать: спасибо.

Спасибо, Шарапов. Спасибо, что приехал. Спасибо, что вообще оказался рядом. Спасибо, что Даня сейчас сидит дома, а не дрожит где-нибудь в углу, слушая Валерины вопли.

Спасибо, что я сама сейчас стою на ногах.

Потому что если бы Саша не появился… Нет.

Я даже думать об этом не хочу.

От одной мысли внутри начинает мутить. Поэтому я отвожу взгляд и прохожу дальше.

Ой….

Все, держим себя в руках, Люба.

Если сейчас начну говорить спасибо, то потом, кажется, уже не остановлюсь.

Мы заваливаемся в зал все втроем так, будто неделю разгружали вагоны.

Даня падает на диван первым и сразу растекается по нему звездой.

Я сажусь рядом и чувствую, как ноги наконец перестают меня держать. Все. Кончились силы. Вообще.

Саша уходит на кухню. Гремит кружками. Включает чайник. Открывает шкафчики.

И почему-то от этих обычных звуков становится легче.

Будто дома снова появился мужчина. Не Валера. Настоящий мужчина.

От которого не ждешь беды каждую минуту. Хотя…

Нет.

Я откидываю голову на спинку дивана и закрываю глаза. Всего на пару секунд. Но сразу вижу отделение.

Свекровь. Ее лицо. Пощечину. Валеру. Даню. Господи, да когда этот день уже закончится.

Я открываю глаза и смотрю на сына. Он тоже смотрит на меня.

И я вижу, как он украдкой проверяет, не плачу ли я. Сердце сжимается. Потому что ему двенадцать. Двенадцать. А он сидит и следит за матерью, как взрослый.

И мне становится так жалко его, что хочется реветь в голос. Только нельзя.

Саша возвращается с чаем. Ставит кружки на стол. Потом снова уходит на кухню.

Даня провожает его взглядом и вдруг спрашивает:

– Дядя Валера больше не придет?

В комнате сразу становится тихо.

Даже слишком.

Я чувствую, как внутри снова поднимается тревога. Потому что сама не знаю ответа. Валера такой человек, от которого можно ждать любой пакости.

Потому что после сегодняшнего дня верить в его разум вообще не получается.

Но раньше меня отвечает Саша. Отвечает сразу. Даже не думает.

– Не придет.

Даня смотрит на него внимательно.

– А если придет?

Саша ставит на стол тарелку с печеньем и отвечает уже другим голосом. Таким, что даже мне становится спокойнее.

– Тогда я его снова выставлю отсюда.

Даня несколько секунд смотрит на него. Потом кивает. Просто кивает. И я вдруг понимаю, что он поверил.

Сразу. Без вопросов. Без сомнений. Поверил человеку, которого знает всего ничего.

Потому что дети чувствуют такие вещи лучше взрослых. Чувствуют, кто защитит. А кто будет только обещать. Я отворачиваюсь и делаю большой глоток чая, потому что глаза начинают щипать.

Господи, какой же он еще ребенок. И какой уже взрослый.

Пока ждем бургеры, мы сидим и молчим. Просто сидим.

Даня таскает печенье из тарелки.

Саша пьет чай.

Я смотрю то на одного, то на другого. И меня накрывает странное чувство. Очень странное.

Будто я смотрю на картину, которую когда-то давно рисовала в своей голове.

Еще девчонкой. Когда ждала Сашу. Когда думала, что впереди вся жизнь. Дом. Муж. Ребенок. Обычные семейные вечера. Глупые разговоры. Чай на кухне. Фильмы по телевизору.

Я столько лет убеждала себя, что пережила это. Что отпустила. Что давно живу другой жизнью.

А сейчас сижу на диване, смотрю, как мой сын спорит с Шараповым о том, сколько бургеров способен съесть нормальный человек, и понимаю – ни черта я не отпустила.

Ни черта. Потому что рядом сидит мужчина, которого я когда-то любила сильнее собственной гордости.

И смотрит он на Даню так, будто пытается запомнить каждую секунду. Каждую улыбку. Каждый жест. Каждое слово.

Будто хочет догнать одиннадцать лет за один вечер.

А я смотрю на них обоих и вдруг понимаю, что впервые за очень долгое время мне не хочется остаться одной.

И от этого открытия становится одновременно хорошо и страшно.

Саша сказал, что через шесть дней он уходит и я хочу провести это время с ним. Не знаю, насколько потом нам придется расстаться.

Глава 33.

* Александр *

Даня еще держится. Из последних сил, но держится.

Зевает, трет глаза, делает вид, будто ему интересно, что там бормочет телевизор, а сам уже спит с открытыми глазами.

Я смотрю на него и не могу насмотреться.

Сын. Мой сын. Одиннадцать лет, мать вашу.

Одиннадцать лет какой-то чужой мужик водил его за руку, ругал за двойки, покупал ему велосипед, сидел с ним за одним столом, а я в это время ходил по морям и был уверен, что женщина, которую люблю, просто взяла и вычеркнула меня из своей жизни.

От одной этой мысли кулаки сами сжимаются.

Хочется вернуться в отделение, взять мать за плечи и трясти до тех пор, пока она не ответит мне на один вопрос.

Зачем? Нахрена?

Что такого сделала Люба, что ты решила сломать две жизни сразу?

Чем она тебе помешала? Тем, что любила меня? Тем, что ждала? Тем, что родила моего сына?

Я ведь сегодня смотрел на Даню и видел себя в его возрасте. Упрямый взгляд.

Манера голову наклонять. Даже привычка молчать, когда внутри все кипит. Моего пацана растил кто угодно, только не я.

И за это я матери никогда не прощу. Никогда.

Хоть сто раз потом проси прощения, хоть на коленях ползай. Есть вещи, после которых дороги назад нет.

Она эту дорогу сама сожгла.

– Мам, я спать пойду.

Люба сразу поворачивается к нему.

– Иди, родной. Зубы почисть.

– Уже бегу.

Он поднимается с дивана, мнется возле меня пару секунд.

– Спокойной ночи… дядя Саша.

Слово режет слух.

Дядя.

Но я сам виноват. Столько лет меня рядом не было.

– Спокойной ночи, чемпион.

Я треплю его по волосам. Он улыбается и уходит в комнату.

Через несколько минут хлопает дверь, становится тихо.

Такая тишина, что слышно, как чайник на кухне щелкнул.

Мы остаемся вдвоем.

Я поворачиваюсь к Любе. Она сидит рядом, обхватив кружку ладонями, смотрит куда-то перед собой, но я вижу – мысли у нее совсем не здесь.

Она опять прокручивает сегодняшний день. Наверняка…

Валеру. Полицию. Мать мою. И меня. Господи… сколько же ей пришлось вынести за один вечер. Да и не за вечер. За херову тучу лет.

Я пересаживаюсь ближе. Совсем немного.

Так, чтобы между нами осталось всего несколько сантиметров.

Она поднимает на меня глаза. Уставшие. Красные.

И такие родные, что у меня дыхание сбивается. Передо мной уже не та девчонка, которая вылезала ночью из окна, а я ловил ее возле пожарной лестницы, боясь, что она шею себе свернет.

Не та, что смеялась в кинотеатре, когда нас с последнего ряда выгнал билетер.

Не та, что бегала по набережной босиком и спорила со мной до хрипоты.

Передо мной женщина, которая прожила без меня больше десяти лет.

Родила моего сына. Поднимала его одна. Плакала без меня. Радовалась без меня. Болела без меня.

И от этой мысли мне хочется самому врезать себе за то, что позволил так легко себя обмануть. Надо было искать.

Надо было плюнуть на все письма.

Надо было приехать, взять ее за плечи и посмотреть в глаза.

Я ведь знаю Кузнецову. Знал. Она никогда не ушла бы молча. Никогда. А я поверил бумажке. Бумажке, мать ее.

Я осторожно поднимаю руку и убираю прядь волос ей за ухо.

Она не дергается. Не отворачивается.

Просто смотрит на меня. Господи… сколько лет я мечтал просто коснуться ее. Без спешки. Без вокзалов. Без проводов. Просто вот так. Сидеть рядом.

– Кузнецова…

Она улыбается.

Совсем чуть-чуть.

– Что, Шарапов?

– У нас шесть дней.

Она молчит.

– Через шесть дней я уеду.

Люба опускает глаза.

– Знаю.

– Потом три месяца море.

Она кивает.

– Знаю.

Я беру ее ладонь. Холодная.

– Тогда давай проживем эти шесть дней так, чтобы мне потом было за что держаться. Мне не нужны красивые слова. Не нужны обещания. Я просто хочу наверстать хоть что-то. Хочу утром отвозить Даню в школу. Хочу вечером встречать вас дома. Хочу узнать, какой кофе ты теперь пьешь. Какие фильмы смотришь. Почему до сих пор складываешь руки точно так же, когда переживаешь. Хочу познакомиться с собственным сыном. Не за один вечер. Узнать, чем он живет. Что его бесит. О чем мечтает. Хочу, чтобы он перестал называть меня дядей, но не потому, что я заставлю. А потому, что сам однажды этого захочет.

По щеке Любы медленно скатывается слеза.

Я большим пальцем стираю ее.

– Саш…

– Что?

– Мне так больно думать, сколько времени мы потеряли.

Я усмехаюсь.

Только веселья в этой усмешке нет.

– Время украли. Сами мы его не теряли.

Она смотрит вопросительно.

– Не судьба нас развела, Люб. Не жизнь. Не обстоятельства. Мать моя. И я больше не собираюсь делать вид, что все это какая-то трагическая случайность. Нет. Она сознательно влезла туда, куда никто не просил. Решила, что имеет право распоряжаться моей жизнью. Решила за меня, кого любить. Решила за тебя, рожать одной или нет. Решила за Даню, будет у него отец или нет. Кто она после этого? Мать? Нет. Для меня мать так не поступает. Сегодня в отделении я смотрел на нее и вообще не узнавал человека, который меня вырастил. Потому что нормальная женщина, увидев тебя с разбитым лицом, подошла бы помочь. Обняла бы. Спросила, как ты. А эта… первым делом полезла тебя добивать. После всего, что уже натворила. После того как одиннадцать лет назад переломала нам жизнь. И знаешь что? Когда ты ей влепила… я даже не дернулся. Потому что видел – заслужила. Еще как заслужила. Пусть скажет спасибо, что ты оказалась добрее меня. Потому что я сегодня впервые в жизни смотрел на собственную мать и не чувствовал ничего, кроме злости.

Люба молча положила ладонь поверх моей.

– Не надо, Саш…

– Надо. Хватит ее оправдывать. Всю жизнь кто-то ее оправдывал. Отец. Я. Все вокруг. А итог один. Одиннадцать лет украденной жизни. Одиннадцать лет без сына. Я больше не собираюсь делать вид, что ничего страшного не произошло. Не получится. Слишком поздно.

Она придвигается ближе. Совсем немного. Наши плечи соприкасаются.

Я закрываю глаза на секунду.

Е-мае…

Как же мне этого не хватало.

– Кузнецова…

– Что, Шарапов?

Я улыбаюсь.

– Давай завтра вместе поедем на эту свадебную подготовку . Познакомишь меня со своими клиентами. Потом заберем Даню после школы. Съездим куда-нибудь поужинать. А на выходных снимем домик. Пожарим мясо. Посидим у костра. Ты расскажешь мне все, что было без меня. Я расскажу все, что было без вас. Не хочу больше терять ни одного дня.

Она долго смотрит мне в глаза, потом едва заметно кивает.

– Давай.

Я сжимаю ее ладонь крепче.

– И еще…

– Что?

– Можно я сегодня останусь?

Она улыбается уже по-настоящему. Такая красивая, даже с разбитым носом.

– Фильм сначала выбери, Шарапов.

– Это значит да?

– Это значит… оставайся. Надеюсь, ты не храпишь.

Глава 34.

* Александр *

– Пойдем спать... Если честно, я сейчас усну прямо на диване.

– Пойдем.

Она поднимается первой. Я тоже встаю следом.

Мы идем в спальню медленно, будто специально растягиваем эти несколько шагов.

Люба открывает дверь, включает маленький ночник возле кровати, и комната сразу становится уютной.

Я задерживаюсь на пороге. Странное чувство. Когда-то давно я мечтал просыпаться рядом с этой женщиной каждое утро. Представлял нашу спальню. Наш дом. Нашу жизнь.

Потом решил, что этого никогда уже не будет. А сейчас стою в ее комнате и до сих пор не верю, что все происходит со мной.

Люба садится на край кровати и осторожно касается пальцами переносицы.

Я сразу замечаю.

– Болит? – Я присаживаюсь перед ней на корточки, осторожно беру ее за запястье, не давая снова трогать синяк, и заставляю посмотреть мне в глаза. Лицо за эти часы стало еще бледнее, под глазами залегли тени, а на переносице проступил темный след. Меня снова накрывает злость. – Только не говори, что ерунда. Я же вижу.

Она виновато улыбается и тихо вздыхает.

– Очень болит. – Люба пожимает плечами и пытается перевести все в шутку. – Но если честно... сейчас больше спать хочется, чем лечиться.

– Не получится.

– Почему?

– Потому что я тебе не дам.

Она вопросительно поднимает брови.

– Шарапов...

– Сиди здесь. – Я поднимаюсь, легко касаюсь ладонью ее щеки и, прежде чем выйти из комнаты, тихо добавляю: – Даже не думай без меня лечь.

– Есть, товарищ командир.

– Вот именно.

Я возвращаюсь через минуту с аптечкой, таблеткой и бутылкой воды. Люба, увидев все это, начинает смеяться.

– Господи... Я же не при смерти.

– Не при смерти. – Я сажусь рядом, открываю упаковку и вкладываю таблетку ей в ладонь. Наши пальцы соприкасаются, и я задерживаю ее руку в своей чуть дольше, чем нужно. – Но у меня сердце каждый раз переворачивается, когда я на тебя смотрю.

Улыбка медленно исчезает с ее лица.

Она молча запивает таблетку, ставит стакан на тумбочку, а потом неожиданно кладет ладонь мне на грудь.

– Я думала... ты никогда больше не приедешь. – Она медленно проводит рукой по моей футболке, словно сама проверяет, что я настоящий, а не очередной сон. В глазах появляются слезы, но она продолжает улыбаться. – Столько раз представляла себе этот вечер... Потом сама себя ругала. Говорила: "Хватит, Люба. Он давно живет своей жизнью". А сегодня ты лежишь рядом со мной... И знаешь... я до сих пор поверить не могу. Даже представить не могла, что еще хоть раз в жизни окажусь с тобой в одной кровати…

Кузнецова устраивается рядом сама.

Медленно ложится на бок, подтягивает под голову подушку и несколько секунд просто смотрит на меня.

Так внимательно, будто боится моргнуть. Будто стоит ей закрыть глаза – и я исчезну.

Я улыбаюсь ей, а самому до сих пор не верится, что все это происходит. Не где-то в голове. Не в воспоминаниях. Не в очередном сне, после которого просыпаешься с тяжелой грудью. Она рядом… на расстоянии вытянутой руки.

Я осторожно придвигаюсь ближе. Между нами остается всего несколько сантиметров. Люба сама сокращает их до нуля. Осторожно кладет ладонь мне на грудь.

Через футболку чувствуется тепло ее пальцев. Я накрываю ее руку своей и несколько секунд просто держу.

Ни один из нас не торопится что-то сказать. Слова сейчас только мешают.

– Я думала, ты никогда больше не приедешь. – Люба медленно проводит ладонью вверх по моей груди, останавливается на плече и грустно улыбается. Глаза блестят, но плакать она уже не хочет. Кажется, слез за сегодняшний день не осталось. – Столько раз представляла, что однажды услышу звонок в дверь... Потом сама над собой смеялась. Говорила: "Хватит, Люба. Он давно живет своей жизнью". А сейчас лежу рядом с тобой... и до сих пор не верю, что это правда.

Я не отвечаю сразу. Вместо этого поднимаю руку и очень медленно заправляю ей волосы за ухо.

Кончики пальцев скользят по виску, по щеке, задерживаются возле подбородка. Господи... сколько раз я вспоминал это лицо.

Каждую веснушку помнил. Каждую ямочку на щеках, когда она смеялась. И сейчас мне страшно убрать руку.

Кажется, отпущу – и она опять исчезнет.

– А я думал… Представлял, что если мы когда-нибудь встретимся, ты даже смотреть на меня не захочешь. Пройдешь мимо... будто меня никогда и не было.

Она качает головой, придвигается еще ближе и неожиданно утыкается лбом мне в плечо.

– Очень старалась. – Она тихо усмехается сама над собой, а пальцы продолжают лениво рисовать какие-то круги у меня на груди. – Каждый день старалась. Когда Даня спрашивал про папу. Когда по телевизору показывали корабли. Когда на улице встречала моряков. Я каждый раз говорила себе: "Все. Забудь его". А вечером ложилась спать... и вспоминала, как ты ловил меня под окнами. Как мы убегали в кино. Как сидели на пирсе до утра. Представляешь? Хотела помнить плохое, а память все равно подсовывала счастливые дни.

Я тихо смеюсь.

– А помнишь, как ты каблуком за пожарную лестницу зацепилась?

Она сразу поднимает голову.

– Господи... – На ее лице появляется такая живая улыбка, что я сам начинаю смеяться. – Я тогда решила, что точно вниз полечу.

– А я тебя поймал.

– Ты потом еще полчаса ворчал.

– Потому что ты сумасшедшая.

– Потому что мама меня не отпускала.

– А ты все равно лезла через окно.

– Потому что ты ждал.

Она произносит последние слова совсем тихо.

Я чувствую, как внутри снова становится тяжело.

– Всегда ждал.

Она поднимает руку и осторожно касается моей щеки.

– И сейчас дождался...

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.

Без разговоров. Без шуток. Только ее пальцы медленно скользят по моей щетине. Она словно заново запоминает мое лицо.

Я закрываю глаза на мгновение, потому что от этого простого прикосновения по всему телу проходит волна мурашек

Господи... я ведь действительно забыл, что такое, когда любимый человек касается тебя просто так. Без повода.

– Колючий стал. – Она улыбается уже веселее и легонько проводит ногтем по моей щеке. – Раньше ты гладкий был.

– Возраст.

– Стареешь, Шарапов.

– Кто бы говорил.

Она тихо смеется, но сразу морщится и прижимает ладонь к переносице.

– Ай...

Я моментально становлюсь серьезным.

– Сильно?

– Когда смеюсь...

– Значит, не буду тебя смешить.

– Нет. – Она быстро качает головой, берет меня за футболку и тянет обратно к себе, потому что я уже собирался отодвинуться. – Не уходи никуда. Мне хорошо вот так.

Эти слова проходят насквозь.

Я ложусь ближе, обнимаю ее одной рукой, очень осторожно, чтобы случайно не задеть лицо.

Она сразу устраивается у меня под боком, кладет голову мне на плечо и тихо выдыхает.

Я чувствую, как постепенно уходит напряжение из ее тела.

Еще час назад она сидела в отделении полиции, ругалась с моей матерью, переживала за сына, за меня, за все сразу. А сейчас просто лежит рядом. Слава Богу.

Я наклоняюсь и целую ее в макушку.

Она улыбается.

– Знаешь... – Люба не поднимает головы, продолжая слушать мое сердце. – Самое странное не то, что ты сейчас здесь.

– А что?

– Самое странное... что рядом с тобой мне опять двадцать. – Она тихонько сжимает пальцами мою футболку и смеется уже совсем осторожно. – И это ужасно несправедливо.

– Почему?

– Потому что утром проснусь... а мне снова тридцать с лишним, работа, свадьбы, счета, список покупок...

– А мне рейс через шесть дней.

Она сразу перестает улыбаться.

Пальцы на моей груди замирают.

Я понимаю, что зря сказал это вслух.

Люба поднимает голову и долго смотрит мне в глаза.

– Тогда давай... – Она осторожно касается губами моего подбородка, словно сама стесняется этого порыва. – Давай хотя бы эти шесть дней проживем так, чтобы потом было что вспоминать.

Я прижимаю ее к себе крепче.

– Не "что вспоминать", Кузнецова.

Она вопросительно смотрит на меня.

– А что?

Я улыбаюсь.

– Чтобы было ради чего возвращаться. Я ведь вернусь к тебе, если ты меня дождешься.