Текст книги "Первая любовь офицера (СИ)"

Автор книги: Рита Нестерова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 23.

* Любовь *

Я все-таки настояла, чтобы он ушел.

– Не надо, Саш. Давай в следующий раз. Нам обоим надо своими делами заниматься.

Он смотрел мне в глаза долго. Так, будто хотел еще что-то сказать. Может, про сына. Может, про нас. Может, опять начать копаться в прошлом, от которого у меня уже голова кругом шла. Но в итоге только коротко кивнул.

Без споров.

Подошел к Дане, протянул ему руку.

– Давай, спортсмен.

Сын серьезно пожал ее в ответ, а я в этот момент почему-то снова почувствовала этот дурацкий укол внутри.

– Пока, – сказал Даня.

– Пока.

Саша еще раз посмотрел на меня, потом сел обратно в машину. Я уже собиралась увести сына домой, как стекло медленно опустилось.

– Ладно. Я завтра приеду.

Ой…

Он ведь теперь реально никуда не денется.

– Хорошо, – тихо кивнула я.

Вечер вроде бы шел обычный. Кухня, чайник, тарелки, Данин рюкзак у стула, Марс , белявый кот, под столом охотился на мой шнурок, а я стояла у плиты и понимала, что внутри у меня снова полный бардак.

Снаружи все выглядело прилично: мама готовит ужин, сын скоро сядет за уроки, кот носится по квартире, жизнь вроде бы продолжается.

Только я сама продолжаться никак уже толком не могла. После встречи с Шараповым меня будто разболтало изнутри.

Я то злилась на него, то злилась на себя, то вспоминала его взгляд, когда он увидел Даню, и тут же хотелось закрыть лицо руками.

Потому что этот взгляд прилип ко мне намертво. Саша смотрел на сына так, словно за одну секунду получил целую жизнь, которую у него выдернули из рук.

И я теперь сама уже толком не понимала, кто тут кому что выдернул.

Я столько лет жила с одной правдой, крепко держалась за нее, ругалась ею в мыслях, защищалась ею от прошлого, а теперь эта правда вдруг дала трещину.

Даня мой. Мой мальчик. Моя опора, мой смысл, моя единственная честная победа во всей этой жизни.

Я столько раз думала, что без него просто пропала бы. После Саши, после Валеры, после всех этих мужских «подвигов» на мою голову. А он рос. Хороший, упрямый, заботливый, иногда вредный, иногда слишком взрослый для своего возраста. И вот сейчас, пока он гладил кота и спорил с ним, что шнурки жрать нельзя, я вдруг снова увидела в нем Сашу. В линии бровей. В наклоне головы. В этой привычке хмуриться, когда что-то решает.

И меня так резко кольнуло, что я отвернулась к плите, будто мне срочно понадобилось помешать ничего.

– Мам, есть хочу зверски, – сообщил сынок, заходя на кухню. – Я сегодня почти умер на тренировке. Тренер нас вообще пожалеть решил в другой жизни.

– Руки мой, герой спорта, потом за стол.

– Я чистый душой.

– Руки, Данил.

Он состроил страдальческое лицо, но пошел в ванную. Я поставила на стол тарелку, достала сметану, хлеб, нарезала огурец, хотя он его опять оставит на краю тарелки, потому что “зелень портит еду”.

И пока все это делала, ловила себя на странном желании оглядываться. Как будто сейчас на кухню войдет еще кто-то. Большой, лысый, в тельняшке или в своей темной куртке, встанет у стола, глянет на Даню, скажет что-нибудь резкое, а сын ему ответит в том же духе.

Господи, какая дурь. Откуда вообще эти картинки? Я сама себя готова была ругать. Никакой семьи у нас троих нет. Есть я. Есть Даня. Есть мужчина, который появился спустя одиннадцать лет и теперь хочет узнать сына.

И есть огромная яма между нами, в которую можно рухнуть с головой, если сделать один лишний шаг.

Даня сел есть, и кухня сразу стала живее. Он рассказывал про тренировку, про какого-то мальчишку, который решил выпендриться и чуть не навернулся с перекладины, про тренера, который орал так, что даже родители в коридоре притихли.

Я слушала, кивала, подливала чай, улыбалась в нужных местах, но все равно где-то сбивалась. Сын быстро это заметил. Он вообще последнее время стал слишком хорошо меня читать. Слишком.

Иногда мне казалось, что я воспитала себе маленького детектива, которому достаточно одного моего взгляда, чтобы понять: мама врет, мама тревожится, мама опять делает вид, что все под контролем.

– Ты опять странная, – подметил он, макая оладушек в сгущенку.

– Спасибо за комплимент.

– Я серьезно. Ты как будто тут сидишь, а сама где-то в другом месте.

Я поставила кружку на стол и заставила себя улыбнуться.

– Просто устала. День длинный был.

– Из-за того дяди?

Вот и все. Приехали.

Я на секунду даже ложку в руке остановила. Даня смотрел на меня открыто, прямо, без детской наивности.

Он спрашивал вроде бы просто, но за этим вопросом уже стояло больше. Он видел двор. Видел Шарапова. Видел, как я на него реагирую. И, наверное, уже сам собрал в голове какие-то куски.

Дети иногда собирают быстрее взрослых. Особенно дети, которым пришлось рано научиться смотреть внимательнее.

– Какого дяди? – потянула я время.

Даня закатил глаза.

– Мам. Ну того. Который машину тебе вытащил. Который сегодня у подъезда стоял.

– Саша, – сказала я, и имя во рту прозвучало слишком знакомо. – Его зовут Саша.

– Он тебе кто?

Я провела пальцем по краю кружки, пытаясь придумать ответ, который даст мне еще пару дней. Или пару часов. Хоть что-нибудь.

– Старый знакомый.

– Очень старый?

– Очень. Явно ведь не твой ровесник.

Даня кивнул, но по лицу было понятно, что ответ его вообще не устроил. Он взял еще один оладушек, откусил, пожевал, потом снова посмотрел на меня.

– Ты рядом с ним другая.

У меня внутри все сжалось.

– Какая?

– Ну… дерганая. Злая. И еще… грустная, что ли.

Я резко встала, начала собирать со стола лишнее, хотя убирать там было почти нечего. Просто руки надо было чем-то занять.

– Даня, ешь.

– Я ем.

– Тогда ешь, а не допрашивай мать.

– Я просто спросил.

– У тебя уроки есть?

– Есть. И математика опять.

– Отлично. Вот математику и будем мучить, а не меня.

Он фыркнул, но тему, слава богу, отпустил. Хотя я видела: временно. Даня был не из тех, кто забывает, если что-то зацепило. Он мог промолчать, отложить, сделать вид, что ушел в свои дела, а потом вернуться с вопросом так внезапно, что у меня сердце в пятки.

И вот этого я боялась больше всего. Потому что разговор про Сашу уже висел над нами. Про Данино происхождение. Про его отца. Про правду, которая слишком долго лежала под замком. И я понятия не имела, как ее доставать, чтобы никого не порезать.

После ужина мы сели за уроки. Даня страдал над математикой так артистично, что я пару раз едва удержалась от смеха.

Он хмурился, грыз ручку, ворчал, что нормальным людям эти задачи в жизни вообще не пригодятся, а я сидела рядом и объясняла ему одно и то же уже третий раз. В какой-то момент он поднял на меня глаза и выдал:

– Вот если я стану спортсменом, мне это зачем?

– Чтобы считать свои деньги, когда станешь великим спортсменом.

– Для этого калькулятор есть.

– А если телефон сядет?

– Тогда у меня будет помощник.

– Богато живешь уже в мечтах.

Он улыбнулся, и я снова увидела Сашу. Так ясно, что даже слова застряли. Та же искра в глазах. Та же манера отвечать быстро, с вызовом, будто весь мир для него большая площадка для спора.

Я вдруг представила, как Саша сидел бы сейчас напротив, забирал у него тетрадь, ворчал бы, что мужчина должен уметь считать хотя бы сдачу и расстояние до цели, Даня бы огрызался, они бы сцепились из-за какой-нибудь ерунды, а я стояла бы у плиты и ругалась на обоих.

Такая обычная картинка. До боли обычная. И именно этим убила. Потому что у нас этого не было. Ни одного такого вечера. Ни одного ужина втроем. Ни одного урока с отцом. Ни одного разговора после тренировки, где Саша мог бы похлопать его по плечу и сказать: “Нормально, парень, держишься”. Ничего.

Меня это накрыло так резко, что я отвернулась к окну.

За стеклом уже темнело, в кухне отражалась лампа, рядом шуршал тетрадью Даня, и все было так просто, так по-домашнему, что сердце заболело еще сильнее.

Я ведь правда справилась. Подняла его. Работала. Тащила. Покупала форму, оплачивала школу, лечила, кормила, утешала, радовалась его победам.

Но почему-то именно сейчас впервые за много лет мне стало больно от того, что я делала это одна. Не потому что не смогла. Смогла.

А потому что где-то в параллельной жизни рядом мог быть его отец. Мог видеть, как сын растет. Мог спорить с ним, гордиться им, ругать его за разбросанные вещи. Мог. И вот это “мог” стало самым гадким словом вечера.

– Мам, ты плачешь? – вдруг спросил Даня.

Я моргнула и быстро провела пальцем под глазом.

– Нет. Просто устала.

– Ты всегда так говоришь.

– Потому что часто устаю.

Ой…

Он помолчал, потом вдруг протянул руку и накрыл мою ладонь своей.

– Мам, все будет нормально.

Я посмотрела на его руку поверх моей и чуть не разрыдалась сильнее. Ребенок. Мой ребенок опять утешает меня. Да сколько же можно? Когда уже я начну давать ему только радость, а не эти взрослые тяжести, которые он считывает без слов?

– Конечно будет, – ответила я и сжала его пальцы. – У нас с тобой всегда все будет нормально.

– И с Марсом.

– И с этим шерстяным террористом тоже.

Кот как раз вылез из-под стула, будто понял, что обсуждают его величество, и залез Дане на колени.

Сын засмеялся, я тоже улыбнулась. На несколько минут кухня снова стала просто кухней. Без Шарапова. Без Валеры. Без старых тайн.

Даня дописал задания, я проверила, Марс лег прямо на учебник, и сын торжественно объявил, что кот против математики, а значит, природа на его стороне.

Позже Даня ушел в душ, потом еще что-то собирал к школе, а я ходила по квартире и пыталась собрать себя.

В спальне до сих пор стоял пакет с вещами Валеры. Я посмотрела на него и ощутила пустоту вместо привычной злости. Потом надо будет выставить. Потом надо будет решать развод, документы, школу, разговоры, черт знает что еще.

А сейчас сил хватало только на то, чтобы выключить лишний свет и налить себе чай.

Я зашла к Дане, когда он уже лежал в кровати, укрытый по плечи, с Марсом в ногах. Он сонно посмотрел на меня.

– Мам.

– Что?

– Этот дядя Саша… он хороший?

Я застыла у двери. Вот так просто. Один вопрос – и все внутри снова встало на дыбы.

– Не знаю, сынок, – сказала я после паузы. – Когда-то я думала, что да.

– А сейчас?

Я подошла, села на край кровати, поправила ему одеяло.

– А сейчас я разбираюсь.

Даня кивнул, будто принял ответ, хотя я видела, что в голове у него вопросов стало только больше.

Я наклонилась, поцеловала его в лоб, задержалась рядом на секунду.

– Спи. Завтра рано вставать.

– Угу. Мам?

– Ммм?

– Ты только грустной долго не будь.

Вот тут я уже вообще чуть не развалилась.

– Постараюсь, – прошептала я и быстро вышла, пока он не увидел мои глаза.

Глава 24.

* Александр *

Я уехал от ее дома не сразу. Сел в машину, захлопнул дверь, положил руки на руль и несколько минут тупо смотрел перед собой, хотя двор уже давно плыл перед глазами мутным пятном.

У подъезда еще секунду назад стояли Люба и мальчишка.

Данил. Мой сын.

Это слово никак не хотело становиться просто словом.

Оно будто вставало поперек горла, давило, жгло, выворачивало все внутри.

Сын. Одиннадцать лет.

Одиннадцать лет пацан жил где-то рядом, в этом же городе, ходил в школу, тренировался, болел, смеялся, злился, рос, становился похожим на меня, а я ничего не знал.

Ничего. Даже его имени до недавнего времени не знал.

Я смотрел, как он пожал мне руку, серьезный такой, с прямым взглядом, и у меня в груди что-то рвануло так, что я едва не схватил его и не прижал к себе прямо там, посреди двора.

Но нельзя было. Люба стояла рядом вся натянутая, с этим своим лицом “только попробуй”, а мальчишка еще не знал, кто я ему.

Для него я был каким-то Сашей, маминым старым знакомым, мужиком, который помог с машиной.

Не отцом. Не папой. Не тем, кто должен был быть рядом с первого дня. И это слово “должен” било по голове сильнее любой кувалды по наковальне.

Я все-таки завел машину и выехал со двора, но ехал как на злости, на одном упрямстве, потому что внутри уже поднималось такое, что оставаться рядом с Любой было опасно.

Я мог сорваться. Мог начать требовать, давить, говорить лишнее при сыне, а я дал ей слово.

При нем ничего. Без нее ничего. Все через нее.

Только вот в голове у меня уже стоял другой адрес. Мать. Я ехал к ней снова и чувствовал, как пальцы сами сжимаются на руле, как челюсть болит от того, что я стискиваю зубы.

Она знала. Она, мать ее, знала.

Не просто где-то что-то слышала, не просто ошиблась, не просто решила “потом поговорим”.

Она знала, что Любка была беременна. Она знала, что у меня есть ребенок. Она знала, что я живу все эти годы с мыслью, будто меня выкинули из жизни, будто Люба сама ушла, будто я ей стал не нужен.

И молчала.

Смотрела мне в глаза на праздники, на дни рождения, на свои жалкие чаепития, спрашивала, почему я такой злой, почему не женюсь, почему ни с кем не складывается, почему в доме пусто, и молчала.

Вынуждала завести семью и такой плохой опыт был. Плохой опыт, по ее наводке.

Вот это меня добивало больше всего. Не сама ложь даже. А то, что она смотрела, как я живу, и молчала.

К ее дому я подъехал уже в таком состоянии, что охранник во дворе, кажется, даже здороваться передумал.

Я вышел из машины, хлопнул дверью, поднялся на этаж, открыл дверь своим ключом и сразу услышал с кухни ее голос.

Она говорила по телефону, привычно, немного жалобно, как умела, когда хотела казаться слабой и несчастной.

Я остановился в коридоре на секунду и вдруг понял, что ненавижу этот голос.

Раньше он раздражал, давил, доставал, но я терпел, потому что мать. Потому что семья. Потому что она одна, отец давно умер, потому что я, как последний идиот, все равно считал себя обязанным.

А сейчас этот голос резанул по нервам так, что захотелось разбить что-нибудь об стену. Я прошел на кухню, даже обувь не снял.

Она подняла голову, увидела меня и тут же побледнела. Телефон медленно опустила на стол, не завершив разговор. И я уже по ее лицу понял: она знает, зачем я пришел.

– Сашенька… – начала она.

– Не называй меня так, – сказал я, и сам услышал, насколько глухо это вышло. Не крик. Пока нет. Хуже. Когда внутри уже настолько много злости, что голос садится сам.

Она заморгала, пальцы сжали край стола. На ней был домашний костюм, аккуратная укладка, чашка чая рядом, какие-то печенья на блюдце. Все у нее было как всегда. Чисто. Прилично. Правильно.

Ага. Картина маслом.

Только у меня перед глазами стоял не этот ее порядок, а Данил у подъезда. Его глаза. Его рука в моей. Его короткое “здравствуйте”.

Мой сын поздоровался со мной как с дядей с улицы. А моя мать сидела тут с печеньем, трапезничает все.

– Ты его видел? – спросила она вдруг, и этим подписала себе приговор окончательно.

Я медленно поставил ключи на стол. Слишком аккуратно. Специально, наверное, чтобы не швырнуть их ей в ноги.

– Видел.

Она прикрыла глаза, будто ей стало плохо.

– Саша, я…

– Молчи, – оборвал я. – Пока молчи. Потому что если ты сейчас начнешь это свое “я хотела как лучше”, я не знаю, что сделаю.

Она резко подняла на меня взгляд.

– Я действительно хотела как лучше.

И вот тут меня прорвало.

– Для кого?! – рявкнул я так, что она вздрогнула. – Для кого лучше, мать? Для меня? Для Любы? Для моего сына? Для того мальчишки, который одиннадцать лет жил без отца? Для кого ты лучше делала?!

– Она тебе была не пара, – выпалила мать, вцепившись в свою старую фразу, как в спасательный круг. – Я тебе тогда говорила. Говорила! Она не подходила тебе. Девчонка с характером, без положения, без понимания, что такое служба, семья офицера, ответственность. Она бы тебе жизнь перекосила.

Я даже засмеялся. Коротко, зло, без капли веселья.

– Не пара, – повторил я. – Опять. Ты всю жизнь одно и то же твердишь. Не пара. Не та. Не из тех. Не подходит. Да кто ты такая, чтобы решать, кто мне пара, а кто нет?

– Я твоя мать!

– Ты мать? – я шагнул к столу, и она отшатнулась на стуле. – Мать не крадет у сына ребенка. Мать не врет ему в лицо одиннадцать лет. Мать не делает из его жизни кладбище, а потом не пьет чай и не говорит про “не пара”. Ты ведь сама, как ты говоришь мать. А оставила женщину без поддержки. Представь моему отцу обо мне бы так же не сказали?

Глава 25.

* Александр *

Она начала плакать. Так типо нервно, с этим своим тонким всхлипом, который раньше иногда меня останавливал. Сейчас нет.

Сейчас каждое ее всхлипывание только сильнее раскручивало злость. Потому что я уже видел, как она будет играть: слезы, сердце, давление, “я старая женщина”, “я все для тебя”.

Сколько раз это было. Сколько лет я под это молчал.

– Ты ничего не понимаешь, – проговорила она сквозь слезы. – Ты тогда был молодым. У тебя карьера начиналась. Тебя ждали назначения, море, люди. А она беременная. Она бы тебя привязала. Ты бы все бросил.

– Да! – заорал я. – Бросил бы! Если надо было – бросил бы! Или перестроил бы. Или нашел бы выход. Это была моя жизнь, слышишь? Моя. Не твоя. Не твой штаб, не твой чертов план на мое будущее. Моя женщина. Мой ребенок. Мое решение.

– Ты бы потом пожалел.

– Я жалею сейчас! – ударил я ладонью по столу так, что чашка дернулась, чай плеснул на скатерть. – Сейчас, мама! Сегодня! Вчера! Все эти годы! Я всю жизнь жил как выжженный, потому что думал, что Люба меня бросила. Ты хоть понимаешь это? Я жил с мыслью, что она сама ушла. Что не дождалась. Что выбрала кого-то другого. Я каждую женщину после нее сравнивал с ней и злился, потому что ни одна не была ею. Я домой приходил и не понимал, зачем мне этот дом. На службу уходил и радовался, что там хотя бы думать некогда. Я пил, дрался, срывался, лез в море, в риск, в работу, куда угодно, лишь бы не помнить. А ты знала. Ты все знала… как твой ребенок страдает.

Она прикрыла рот рукой. Слезы текли по лицу, но мне уже было все равно. Я хотел, чтобы она слышала. Каждое слово. Пусть хоть сейчас поймет, что натворила. Пусть ей станет так же больно, как мне, когда я смотрел сегодня на сына и понимал, что незнаком ему.

– Я же тебе письмо передала, – прошептала она.

Я застыл.

– Какое письмо?

Она дернула плечом, словно сама испугалась того, что сказала.

– То письмо. От нее. Где она писала, что устала ждать, что ей такая жизнь не нужна, что она хочет строить свое будущее без тебя.

– Она ничего не писала, – сказал я медленно. – Я спросил ее. В глаза спросил. Она ничего не писала.

Мать поджала губы.

– Она могла соврать.

– Она могла? – я наклонился к ней через стол. – А ты, значит, святая? Ты, которая скрыла от меня сына, сейчас мне будешь рассказывать, кто мог соврать?

– Я не хотела, чтобы ты разрушил свою судьбу.

– Ты ее разрушила, – сказал я. – Ты. Своими руками. Ты вырвала у меня Любку, сына, нормальную жизнь. И знаешь, что самое поганое? Ты еще сделала так, чтобы я ненавидел ее. Чтобы не искал. Чтобы гордость моя встала поперек горла. Ты прекрасно знала, куда бить. Знала, какой я. Знала, что если мне подсунуть письмо, где она сама отказывается, я не пойду унижаться. Не буду бегать. Не буду просить. Ты знала меня лучше всех и этим воспользовалась.

Она резко поднялась.

– А что мне оставалось? Смотреть, как ты губишь себя рядом с этой девчонкой?

– Я любил ее!

– Любовь проходит.

– У меня не прошла! – крикнул я ей в лицо. – Не прошла, мама. Слышишь? Не прошла. Я сегодня увидел ее и понял, что все эти годы просто себя обманывал. Я думал, что переболел, что выжег, что забыл. А ни хрена. Она стоит у подъезда, вся злая, уставшая, с пакетом в руке, и я опять хочу к ней. Сразу. Как тогда. И рядом стоит мой сын. Мой. С моими глазами. С ее упрямством. И он мне руку жмет как незнакомому мужику. Ты понимаешь, что ты сделала?

Она опустилась обратно на стул, будто ноги отказали.

– Я думала, потом… может быть… когда-нибудь…

– Когда-нибудь? – я выдохнул, и меня даже качнуло от ярости. – Когда ему сколько будет? Двадцать? Тридцать? Когда я помру? Когда ты помрешь? Когда-нибудь она решила. Одиннадцать лет, мама. Одиннадцать лет он рос без меня. Одиннадцать лет Люба одна тащила то, что мы должны были тащить вместе. Она, может, ночами не спала, болела, работала, считала деньги, водила его на тренировки, в школу. А я где был? В море. На службе. С пустотой в башке. С твоим письмом, которого, выходит, могло вообще не быть. Ты хоть понимаешь, что если это письмо не она написала, то ты не просто соврала. Ты нас похоронила живыми.

– Не говори так, – прошептала мать.

– А как говорить? Аккуратно? Чтобы тебе легче было? Нет. Не будет легче. Ты хотела контролировать мою жизнь – получи. Вот она, моя жизнь. Мне тридцать семь. Женат был – развелся. Семьи нет. Дома нет. Счастья нет. Женщины, которую любил, нет рядом. Сын вырос без меня. Зато карьера, да? Зато погоны. Зато тебе было удобно рассказывать знакомым, какой у тебя сын офицер. Поздравляю. Выиграла.

Она плакала уже открыто, плечи дрожали, лицо стало старым, растерянным. И где-то глубоко внутри привычная часть меня дернулась: пожалей, остановись, это же мать. Но я задавил это. Потому что сколько можно? Сколько можно жалеть человека, который не пожалел ни меня, ни Любу, ни ребенка?

– Ты не понимаешь, каково быть матерью, – выдохнула она. – Я хотела защитить тебя.

Я посмотрел на нее и вдруг стало тихо внутри. Не легче. Нет. Просто злость на секунду стала холодной.

– Теперь понимаю, – сказал я. – У меня есть сын.

Она подняла голову.

– Саша…

– И вот я смотрю на него и думаю: если когда-нибудь он полюбит женщину, если у него будет ребенок, если он придет ко мне со своей жизнью, я лучше себе язык откушу, чем полезу решать вместо него. Потому что ребенок – это не вещь, которую можно спрятать в шкаф, пока “не время”. Любовь – не мебель, которую можно переставить, чтобы интерьер лучше смотрелся. Ты сделала не защиту. Ты сделала подлость. Большую, грязную, мерзкую подлость.

Она закрыла лицо руками.

– Я боялась потерять тебя.

– И потеряла, – сказал я.

Она замерла.

Вот эти два слова попали в нее сильнее всего. Я видел. Слезы будто оборвались, лицо вытянулось, губы задрожали.

– Не говори так.

– Говорю. Потому что после этого я не знаю, кто ты мне. Мать? Мать так не делает. Ты забрала у меня сына. У него – отца. У Любы – возможность быть не одной. И все ради чего? Ради своих представлений, кто мне пара? Ради своей гордости? Ради того, чтобы я жил по твоей схеме?

– Я люблю тебя.

– Любовью это не называется.

Она встала из-за стола и пошла ко мне, но я отступил. Первый раз в жизни отступил от собственной матери так, будто от чужого человека. Она остановилась, поняв, и на лице у нее снова появилась паника.

– Саша, сынок…

– Не надо.

– Дай мне все объяснить.

– Объясняй, – сказал я. – Только без слез.Конкретно. Откуда письмо? Кто его написал? Почему ты сказала Любе про беременную женщину? Как эту хуйню прижумала? Кто была на фотографии? И почему я узнаю о сыне только сейчас?

Она молчала.

Вот тут я понял: она не готова говорить правду. Даже теперь. Даже когда все раскрылось. Даже когда я стою перед ней и прошу не как сын, а как человек, которому развалили жизнь. Она все еще считала, что может выбрать, какую часть мне дать, какую оставить себе.

Я кивнул.

– Понятно.

– Нет, подожди…

– Нет. Ты подождала уже одиннадцать лет. Хватит.

Я развернулся к выходу, но у двери остановился. Потому что было еще одно. Самое важное. То, что надо было сказать, чтобы она не вздумала лезть к Любе сама, давить, рыдать, просить встречи с внуком, устраивать свою привычную драму.

– Слушай меня внимательно, – сказал я, не оборачиваясь. – К Любе ты не пойдешь. К Дане тем более. Не позвонишь, не напишешь, не появишься у их дома, у школы, у секции. Если я узнаю, что ты полезла к ним без меня, я сделаю так, что ты вообще их никогда не увидишь. Поняла?

– Он мой внук, – прошептала она.

Я медленно повернулся.

– А ты ему кто? Женщина, которая украла у него отца? Подумай над этим, прежде чем произносить слово “внук”.

Она всхлипнула, но я уже не слушал. Вышел в коридор, хлопнул дверью и только в лифте понял, что руки трясутся. Не от слабости.

От того, как сильно я держал себя, чтобы не разнести эту кухню к чертям. Лифт ехал вниз, а я смотрел на свое отражение в мутном зеркале и видел мужика, который за один день постарел лет на десять. Смешно.

Вчера у меня был отпуск после ссоры с начальством, мотоцикл в гараже, пустая квартира и старая злость на женщину, которая когда-то исчезла.

Сегодня у меня есть сын. Есть Люба, которая смотрит на меня как на угрозу. Есть мать, которой я больше не доверяю ни на грамм. И есть одиннадцать лет, которые никто мне не вернет.

На улице я сел в машину и долго не заводился. Просто сидел, смотрел на двор и пытался дышать. В голове снова и снова всплывал Даня. Его рука в моей. Его вопрос:

– А вы откуда знаете?

 Господи. Пацан спросил, откуда я знаю его имя. А я хотел сказать: потому что я должен был выбрать тебе это имя. Должен был спорить с твоей матерью, как тебя назвать. Должен был забирать вас из роддома.

Должен был стоять над кроваткой и думать, что у меня теперь есть сын. Должен был учить тебя завязывать шнурки, держать удар, не лезть на рожон, защищать мать. Должен был быть рядом. А вместо этого стоял у подъезда, как прохожий.

Я достал телефон. Открыл переписку с Любой. Пальцы зависли над экраном. Хотел написать много. Что мать все подтвердила. Что я не знал. Что мне жаль. Что я готов ждать. Что хочу увидеть его снова. Что хочу поговорить. Что хочу ворваться в их жизнь и в то же время понимаю, что не имею права. Все это крутилось в голове, но на экран легла только одна фраза.

Он на меня похож.

Я отправил и откинулся на сиденье. Потому что это было единственное, что я мог сказать сейчас без крика. Без требований. Без боли, которая разрывала грудь. Он похож. Да.

И теперь я не собирался делать вид, что могу дальше жить, будто этого не знаю. Назад дороги уже не было. Ни для меня. Ни для матери. Ни для Любы.

Ни для этого мальчишки, который даже не понял еще, что его отец сегодня впервые в жизни стоял рядом с ним и едва не развалился от одного рукопожатия.