Текст книги "Первая любовь офицера (СИ)"

Автор книги: Рита Нестерова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16.

* Любовь *

– Так вышло.

Чего?

– Действительно.

Он просто улыбается, а я думаю. И все?

Реально?

Это все?

– Да что уж там прошлое воротить, – выдыхаю я, – Мне некогда, я работаю. Ты прав. Нечего.

Сказала и сама же почувствовала, как внутри все еще ходит ходуном. Не отпустило. И не отпустит так быстро.

Такие вещи за одну фразу не закрываются.

Я разворачиваюсь, поднимаю подбородок и иду обратно к террасе. Потому что да, у меня работа.

Мне за это деньги платят, а не за то, чтобы я стояла и тонула в прошлом, как дурочка.

Потому что клиентка у меня с характером, свадьба большая, подрядчики не собраны до конца, а еще я, между прочим, с утра на ногах после того, как узнала, что жила с козлом.

Так что хватит.

Александр Шарапов уж точно подождет.

Все потом. Когда-нибудь. Может быть. Если вообще надо.

Я возвращаюсь к клиентке. Она как раз стоит рядом с мужем, и вот тут я понимаю, что до этого видела только половину картинки.

Вблизи ее жених выглядит еще моложе, чем мне показалось сначала.

Не мальчик, нет. Но моложе меня точно.

Мы идем по залу уже втроем, и я снова вхожу в свой ритм.

Показываю, где будет стоять президиум, где логичнее ставить живую музыку, где удобнее пустить официантов, чтобы они не носились у гостей перед глазами, где можно сделать фотозону, чтобы люди не толпились в проходе.

Клиентка слушает, задает вопросы, иногда перебивает, иногда цепляется к мелочам, но уже без той настороженности, с которой смотрела на меня в начале.

Муж тоже включается. И вот с ним, как ни странно, мне даже легче. Он не лезет в каждую ленточку, не спорит ради спора, а задает вопросы по делу: где парковка для гостей, сколько времени уйдет на перестройку площадки после выездной регистрации, как быстро можно подать торт, если вдруг они захотят сместить тайминг.

Бывают же мужчины, которые в теме не только когда счет оплачивать. И тут же следом я сама себя мысленно одергиваю.

Не начинай. С тебя на сегодня хватит мужских открытий.

– Я вам вечером отправлю обновленный тайминг и схему по декору, – говорю я, открывая планшет и на ходу показывая референсы. – По ведущему еще раз напомню, что у него сбор за два часа до начала, саундчек отдельно. И очень прошу – если будут какие-то резкие идеи в духе “а давайте добавим голубей, оркестр и огненный дождь”, лучше пишите мне не в ночь перед свадьбой.

Мужчина неожиданно смеется, а клиентка закатывает глаза.

– Это вы сейчас про меня? – сухо спрашивает она.

– Это я сейчас про всех невест, – вздыхаю я, уже без натуги, потому что с ними контакт все-таки нашелся. – Вдруг порыв фантазии будет не остановить.

И вот тут она наконец улыбается и я сразу понимаю, что все, зацепились. С ней можно работать, Не подарок конечно, но работать можно.

Через сорок минут мы заканчиваем.

Я обещаю выслать все, что обещала, еще раз прохожусь по основным точкам, мы прощаемся, и у меня изнутри вырывается только одно: фух, отбилась.

Клиентка с мужем уходят к парковке, что-то обсуждая между собой, и я уже думаю, что сейчас быстренько вызову такси, поеду дальше по делам, а потом, может, успею заехать на поле посмотреть на свою бедную машину, если меня раньше не хватит инфаркт.

И, конечно, в этот момент рядом снова возникает он.

Шарапов.

– Давай подвезу, – предлагает он так, будто это самая обычная вещь в мире. – Я помню куда.

И я, честное слово, отвечаю раньше, чем успеваю подумать.

– Ты мне лучше помог бы машину мою с поля достать.

Сама сказала и сама внутри чуть не хлопнула себя по лбу. Вот молодец, Люба. Браво.

Только что клялась себе, что держишь дистанцию, а через секунду уже втягиваешь его в свою проблему. Но поздно. Слово не воробей и уже вылетело.

А самое смешное, что я уже в ту же секунду понимаю, что это, между прочим, реально выход.

Потому что моя “красотка” до сих пор торчит там, как памятник женской глупости и ночной истерике, и самой мне ее оттуда не вытащить. Хоть трактор запрягай.

Шарапов даже не моргает.

– Без проблем, – отвечает сразу. – Поехали, только заправимся.

И вот тут я, к своему стыду, реально радуюсь.

Вот прямо по-человечески.

Потому что да. Потому что наконец-то хоть одна проблема за последние сутки может решиться быстро, без нервотрепки и без унижений. Потому что я уже устала тащить все сама и сейчас, с этим делом, мне реально нужна помощь.

И если эту помощь сейчас может дать именно он… ну что ж. Мир не рухнет. Еще сильнее он уже все равно не рухнет.

– Отлично, – отвечаю я и даже не скрываю, что мне полегчало.

Мы идем к его машине, и я, садясь внутрь, вдруг ловлю себя на совершенно дурацкой мысли:

– Слава богу, сегодня я сижу спереди.

е как вчера ночью, когда все было через одно место, когда меня колотило, когда я сама не понимала, то ли плакать, то ли орать, то ли смеяться от абсурда.

Он заводит машину, включает музыку фоном.

Не лезет сразу с вопросами. И это, как ни странно, даже помогает. Потому что если бы он сейчас начал резко копать в душу, я бы, наверное, открыла дверь на ходу и вышла.

Но Саша просто выруливает с парковки, выезжает на дорогу, и только через минуту бросает, не поворачивая головы:

– Как, говоришь, тебя угораздило туда попасть вчера?

Я смотрю в окно, а потом понимаю, что мне уже плевать на красивые формулировки.

– Мужа за причиндалы ловила, – чеканю сухо. – С любовницы снимала.

Тишина на секунду.

Потом он выдает:

– Мудак.

Я даже поворачиваюсь к нему.

– Как можно такой женщине, как ты, изменить? – добавляет он уже тише.

И вот тут я не выдерживаю и коротко смеюсь.

С насмешкой над собой, над ним, над всей этой гребаной жизнью.

Потому что, ну да. Отличный вопрос.

Правда, очень вовремя. Спустя столько лет, когда он сам когда-то сделал ровно то же самое… просто другим способом.

Я отворачиваюсь обратно к окну и думаю про себя… ну ты же как-то смог, Шарапов.

Но вслух говорю другое.

– Да ладно, все мужчины кобели.

– Все да не все, – ухмыляется он.

Я фыркаю и больше ничего не отвечаю.

Потому что не хочу сейчас спорить.

Не хочу начинать этот разговор, пока у меня голова еще после бессонной ночи гудит, пока внутри все на взводе.

Пока я сама не понимаю, чего во мне больше – злости на Валеру или старой боли рядом с Сашей.

Дальше мы едем молча.

Музыка на фоне, дорога мелькает за окном, я достаю телефон и пишу Дане.

Спрашиваю, как он, поел ли, не забыл ли про занятие. Он отвечает быстро:

Все хорошо, мам. Скоро пойду, сменку взял. Не переживай.

Молодец, сынок,

– пишу я в ответ и убираю телефон.

Какое-то время мы стоим на заправке. Шарапов выходит, а я остаюсь в машине, смотрю перед собой и вдруг понимаю, что у меня внутри опять начинается этот странный раздрай.

С одной стороны… я сижу рядом с мужчиной, которого когда-то любила так, что готова была за ним хоть на край света.

С другой – я взрослая женщина и явно уже не подхожу для всех интрижек и игр.

И все это настолько нелепо, что хочется рассмеяться.

Вот реально. Если бы кто-то снял про мою жизнь сериал, я бы первая сказала: перебор, сценарист, слишком много всего в одну серию.

Дверь открывается, и Шарапов снова садится за руль. В руках у него два стакана.

– Кофе какой будешь? Капучино, латте?

Я смотрю на него, на стаканы, на его пальцы, на этот дурацкий жест – и сама не понимаю, почему мне от такой мелочи вдруг становится так странно.

– Латте, – отвечаю я .

Он протягивает мне стакан.

– Спасибо. – отвечаю я.

Невыносимый мужчина… и зачем он только снова появился в моей жизни?

Глава 17.

* Александр *

Ее вопрос так и остался висеть между нами. Уже и кофеек ей принес, а по сути все равно… напряжение максимальное.

И дальше мы какое-то время ехали молча.

Только мотор урчал, а я смотрел вперед и чувствовал, как меня самого изнутри выворачивает.

Потому что рядом сидела Люба. Реально рядом.

Не в памяти, не в каком-то старом сне, не в тех ночах, когда я, как идиот, вспоминал ее на пустом месте. А тут… красивая до зубовного скрежета.

И пахло от нее все так же. Не духами даже. Ею. Этого я вообще не ожидал. Думал, за столько лет хоть это сотрется. Хрен там.

Я только руку на коробку передач положил, и меня уже шарахнуло так, что перед глазами на секунду вообще не эта дорога встала, а совсем другая ночь.

Люба тогда опять полезла в окно. Как и всегда, когда ее мать начинала закручивать гайки.

Я стоял внизу под домом, матерился шепотом, потому что эта ненормальная уже торчала на подоконнике, держась одной рукой за хиленькую раму, а второй мне сумку свою кидала.

Сумка прилетела мне в грудь, я едва не выругался в голос, а она сверху шипит:

– Тише ты! Мама услышит!

Да куда уж тише, если ты сейчас башкой вниз навернешься с этой своей пожарной лестницы!

Дом старый, железо ржавое, ступени ходят ходуном, а ей весело.

Дуреха совсем.

И вот она уже ногу спускает, цепляется, потом соскальзывает, я внизу аж руки выставляю и чувствую, как у меня сердце в горле встало.

Еще секунда и она реально летит мне в руки. Я ее тогда поймал, прижал так, что она пискнула, а потом начала смеяться прямо мне в шею, зараза.

Я ей в волосы рычу:

– Ты когда-нибудь убьешь меня.

А она мне:

– Не убью. Ты же сильный.

И улыбается так, будто не с высоты только что свалилась, а подвиг совершила.

Я тогда злился на нее до трясучки. И любил так, что сам себе не верил.

Сжал сейчас руль крепче и мельком глянул на нее.

Сидит, в окно смотрит, губы поджаты, пальцы на стакане с кофе белые. Злится. Вся как струна натянутая. И все равно это она.

Та, ради которой я в свое время готов был и под окнами стоять, и по дворам бегать, и с ее матерью воевать, и с комендантами ругаться, лишь бы урвать пару часов.

Мы ведь как тогда жили? Урывками.

То она из дома сбежит, то я с части сорвусь, то где-то встретимся между делом, то в кино, то на набережную, то просто в машине сидим, жрем шаурму, и она мне мозг выносит, почему герой в фильме тупой, а героиня дура.

И я же все это помню, до мелочи. Как она опаздывала всегда.

Помню… как неслась ко мне через двор в своих кедах, волосы растрепаны, щеки красные, а я уже стою злой, потому что сеанс через пять минут.

Люба подбегает, хватает меня за рукав и хохочет:

– Успели?

– Нет, уже титры идут.

И она мне в бок локтем:

– Не ври.

И потом уже в темноте кинотеатра уминаетт этот свой сладкий попкорн, сует мне под нос, хотя знает, что я его терпеть не могу, и шепчет:

– Попробуй.

– Отстань.

А сам потом все равно беру, потому что если не возьму, она не успокоится. И сидит довольная. Прижмется ко мне боком, голову на плечо, и у меня в тот момент одно в башке… вот так бы и жить.

И сейчас рядом сидела не та девчонка, которая вылезала ко мне в окно. Сейчас рядом сидела женщина, которая смотрела на меня так, будто я ей всю жизнь сломал.

И от этого меня уже не просто подбешивало.

Меня это цепляло так, что зубы сводило.

Потому что я тоже, мать вашу, не понял, в какой момент все рухнуло. У меня тоже не было ответа. Только пустота после нее и закрытая дверь.

Только злость, что она взяла и пропала. Без разговора. Без объяснений. Без шанса хоть что-то сказать.

Я тогда приехал к ней с башкой набекрень, как пацан. С кольцом в кармане, как идиот. Реально с кольцом. Потому что решил: все, хватит тянуть. Заберу ее.

Пусть орет ее мать, пусть кто угодно лезет, мне плевать.

Я знал, что она скажет да. Я, дурак, был в этом уверен. А вместо этого получил пустой двор, закрытую дверь и чужие рожи, которые мне пожимали плечами. Словно ее и не было. Словно мне ее вообще придумали.

– Что? – резко бросила Люба, даже не повернув головы. – Чего ты пялишься?

Я усмехнулся криво.

– Да вот думаю, как ты сейчас тоже интересно живешь.

Она тут же повернулась ко мне, зло сверкнула глазами.

– Это еще почему?

– Потому что нормальные люди с пожарной лестницы ночью не прыгают. Да и видимо на трассе ночью не остаются в одиноочке.

Она замерла и медленно прищурилась.

– Ты это сейчас серьезно вспомнил?

– А что, не было?

– Было, – буркнула она и снова отвернулась к окну. – Ты тогда чуть не сожрал меня.

– Потому что ты летела вниз, как мешок с картошкой.

– Сам ты мешок.

– А ты психованная.

Она фыркнула. И вот это ее короткое фырканье ударило по мне сильнее, чем весь наш прошлый разговор. Потому что на секунду рядом снова была та Люба.

Та, которая спорила со мной из-за ерунды, огрызалась, а потом через минуту уже ржала.

Я даже сам не понял, как уголок рта дернулся. И тут же убрал это к черту. Не время. Совсем не время.

– Ты помнишь, как мы в кино сбегали? – вырвалось у меня раньше, чем я сам решил, надо это говорить или нет.

Она молчала пару секунд, потом тихо, зло, будто сама на себя бесилась за то, что отвечает:

– Помню.

– Вечно опаздывала.

– А ты вечно ныл.

– Я не ныл.

– Да? А кто мне каждую встречу говорил: “Люба, я тебя прибью”?

– Так я ж не прибил.

– К сожалению.

– Врушка.

– А ты, между прочим, тогда сам чуть не попался моей матери, – вдруг добавила она, все так же глядя в окно.

– Один раз.

– Три.

– Один.

– Три, Саша.

– Один раз она меня реально увидела.

– А два других?

– Не считаются.

– Почему это?

– Потому что я успел спрятаться.

Тут она уже не выдержала и тихо рассмеялась. Совсем коротко. Но у меня от этого смеха внутри аж дернуло. Господи.

Я этот звук помнил. Сколько лет прошло, а я помнил, как она смеется, как нос морщит, когда ей смешно, как глаза щурит.

И от этого уже хотелось материться. Потому что я только начал понимать, что я нихрена ее не отпустил.

Все эти годы думал мол, да ладно, прошло, переболело, жизнь пошла дальше.

А сейчас она села рядом, фыркнула пару раз, и все. Приехали. Все снова тут. И это бесило так, что хоть об стену головой.

Я сбросил скорость перед ямой, аккуратно объехал, потом снова посмотрел вперед.

– А потом ты пропала, – я только тяжело выдохнул.

Она тут же напряглась. Я это даже боковым зрением увидел.

– Не начинай.

– Нет, начну.

– Саша…

– Нет, Люба, – перебил я, уже сам чувствуя, как голос становится жестче. – Хватит! Что ты как девочка мне смс пишешь, мол иди к черту? Нормально это думаешь?

Она повернулась ко мне резко.

– Не ори на меня.

– А я еще не ору.

– Останови машину.

– Не остановлю.

– Я сказала, останови!

– А я сказал – нет.

Она аж задохнулась от злости, но я уже тоже завелся.

Все. Доехали. Хватит ходить вокруг да около. Хватит этого цирка. Я не мальчик уже, чтобы дальше молчать и делать вид, что мне нормально.

– Я приехал тогда к тебе, – процедил я, глядя на дорогу. – Почему ты исчезла?

Глава 18.

* Любовь *

– В смысле – исчезла? – я даже сначала не поняла, что он сейчас сказал, потому что у меня в голове будто что-то коротнуло.

Я сидела с этим чертовым латте в руках, смотрела на него и чувствовала, как внутри снова поднимается злость, только уже не сегодняшняя.

Не из-за Валеры, не из-за ночи, а та самая, старая, глубокая, которую я годами держала где-то далеко, чтобы не сойти с ума.

– Ты сейчас серьезно, Саш? Я исчезла? Это я исчезла? Мне твоя мать фотки показывала, где ты стоишь весь такой морячок в своей тельняшке.

Я аж запнулась.

– Стоишь, ферзь, бнимаешь какую-то беременную девушку, улыбаешься так, будто у тебя там жизнь начинается, а потом еще твоя святая мамочка призналась, что другая от тебя беременна. Другая баба, Саша! От тебя беременна! И ты мне сейчас говоришь, что это я исчезла? Ты охренел, Шарапов?

Я слышала собственный голос и сама понимала, что он уже летел выше, жестче, срывался на крик, но остановиться не могла.

Меня прорвало.

Все, что я тогда проглотила, все, что не сказала, все ночи, когда лежала с ладонью на животе и убеждала себя, что справлюсь, все дни, когда мне хотелось набрать его номер, но я не набирала.

Гордость, боль и унижение жрали сильнее страха.

Все это сейчас полезло наружу, как гной из старой раны.

Я столько лет думала, что он меня бросил.

Что выбрал другую, что просто вычеркнул меня, потому что так удобнее. И вот он сидит рядом и смотрит на меня так, будто я ему какую-то сказку рассказываю. Принц с горы!

– В плане? – хрипло спросил он, и от этого его “в плане” мне захотелось вцепиться ему в лицо когтями.

И разодрать к едрене фене!

– В прямом, Саша! – почти рявкнула я. – В самом прямом! Ты еще скажи, что отрицаешь!

Он резко дернул головой, сжал руль обеими рукамми, и вдруг выдал:

– Отрицаю.

Я аж воздухом подавилась.

– Что?

– Отрицаю, – повторил он уже жестче, и в машине стало так на мгновенье тихо.– Мне сказали, что ты не стала дожидаться. Передали твое письмо, где ты мне пишешь, что устала, не хочешь больше ждать, что тебе все это надоело и давай, мол, отворот-поворот, Гудбайчики, Шарапов.ты сама писала, что я тебе больше не нужен, Люб. Что ты выбрала другую жизнь, и ебала ты быть ждуньей.

Я смотрела на него и не могла сразу выдавить ни слова.

У меня даже руки онемели.

Стакан с кофе дрогнул, я быстро поставила его в подстаканник, потому что еще секунда – и я бы либо облила себя, либо швырнула этот латте в лоб Шарапову.

Письмо? Какое, мать его, письмо?

Клочок бумаги и он все? Весь такой полупокер прав… и меня обвинить хочет?

Хренасдва!

Какой отворот-поворот? Какая другая жизнь?

Я тогда жила от звонка до звонка, от слуха до слуха, от надежды до следующего унижения.

Я ждала его так, что сама себя потом ненавидела за эту зависимость.

Я ходила с его ребенком под сердцем и все равно где-то внутри до последнего думала, что сейчас он узнает, сейчас вернется, сейчас все объяснится.

– Какое письмо, Саша, блять? – вырвалось у меня, и я уже не выбирала слова. – Какое сраное письмо?! Я ждала тебя! Ты слышишь? Ждала! Я не писала тебе никаких писем! Я не отказывалась! Я не устала ждать, я, наоборот, как идиотка ждала, что ты появишься и скажешь, что все это ошибка! А вместо этого твоя мать показала мне фотографии, рассказала про твою беременную бабу, и я сидела потом одна и понимала, что мне даже спросить не у кого, потому что вы все уже решили за меня!

– Мне передали письмо, – упрямо повторил он, но в голосе уже что-то надломилось. – Мне его передали, Люб. Я его читал.

– Да кто передал?! – я повернулась к нему всем корпусом, уже не помня, что мы вообще в машине, что вокруг люди, что это заправка, что надо ехать за моей машиной, а не устраивать разбор века. – Кто?! Твоя мать? Она? Та самая женщина, которая мне сказала, что у тебя другая беременна? Та самая, которая просила “подождать”, потому что у тебя служба, потому что нельзя портить тебе карьеру, – я осеклась, – любвоью и личной жизнью нельзя портить ничего. Я была одна! А ты мне сейчас про письмо?!

Он резко выдохнул, отвернулся к окну, провел ладонью по лицу и на секунду замолчал.

Но я уже не могла. Меня несло.

Мне только дай, и я лечу…

Слишком поздно было останавливаться.

Слишком много лет это все сидело во мне и гнило, пока я пыталась жить дальше, пока растила Даню, пока работала, пока пыталась устроить личную жизнь, пока уговаривала себя, что прошлое закрыто.

Да ни черта оно не было закрыто!!!

Оно все это время стояло за моей спиной и ждало момента, чтобы ударить.

– Ты меня бросил, – прорычала я, глядя на его профиль, на его идеальную бритую башку и ухоженную бороду. – Ты меня не дождался. Ты поверил какому-то письму, а не мне. Ты даже не приехал. Не спросил. Не нашел. Не устроил скандал. Не прижал меня к стенке и не потребовал сказать в глаза. Ты просто взял и исчез из моей жизни. А я потом собирала себя по кускам и еще должна была радоваться, что вообще выжила. Разве это был поступок мужчины? Или ты у нас можешь только о других рассуждать, что они мудаки? А сам то.

Я выдержала паузу и добавила.

– В чужом глазу соринку, а в своем бревна…

– Все, хватит, – резко прервал меня он, и я дернулась от его голоса. – Хватит нести этот бред.

– Бред?! – я почти задохнулась. – Это моя жизнь, Саша! Моя! Это не бред!

– И моя тоже! – он ударил ладонью по рулю так, что я вздрогнула. – Ты думаешь, мне легко это слушать? Ты думаешь, я сейчас сижу и радуюсь? Мне сказали одно, тебе сказали другое. У тебя фотки. У меня письмо. У нас, выходит, у обоих какая-то сраная постановка вместо правды!

Я открыла рот, но слова застряли. Потому что вот это ударило уже иначе.

Постановка. Да. Очень похоже. Слишком похоже. И от этого меня передернуло еще сильнее, потому что если это правда… если нас тогда просто развели по разным углам, как слепых котят… если он правда ничего не знал… если он правда думал, что я сама его бросила… Господи. Нет.

Я не хотела сейчас об этом думать. Не могла. Это было слишком больно.

Шарапов затих.

Несколько секунд просто смотрел вперед, потом медленно повернул ко мне голову, и я впервые за все утро увидела, что его тоже тряхнуло.

Он был злой. Очень злой, но не на меня одну.

– Поеду сегодня к матери, – добавил он. – Поговорю и пусть объяснится.

Я сжала губы.

– Да пускай. Пусть расскажет, как мне о твоей беременной бабе рассказывала. Пусть в глаза мне скажет, с удовольствием послушаю.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго для водителя, пусть и на пустой трассе.

Потом коротко кивнул.

Плохо. Страшно. Да и вообще полное смятение.

Потому что сейчас мы оба, кажется, поняли, что все, что было между нами, могло оказаться не просто болью и предательством, а чужой грязной игрой.

– Договорились, Кузнецова, – произнес он. – Привезу ее к тебе и ты ей в глаза скажешь все, что только что сказала мне.

– Да пожалуйста, – зло ответила я, хотя внутри уже трясло так, что хотелось открыть дверь и выйти подышать. – Мне есть что сказать.

Он еще секунду смотрел на меня, потом перевел взгляд вперед, завел двигатель, и только тогда я поняла, что мы уже не на заправке.

Вернее, не просто стоим где-то на дороге.

Мы уже подъехали к тому самому месту, к выезду на проселочную дорогу, где начиналась моя вчерашняя грязевая эпопея.

Я так вцепилась в наш разговор, так провалилась в этот кошмар прошлого, что даже не заметила, как мы доехали.

Шарапов кивнул вперед, туда, где за деревьями начиналась разбитая дорога к полю:

– А сейчас давай вытаскивать твою малышку…