Текст книги "Звереныш"

Автор книги: Рита Хоффман

Рита Хоффман
Храни короля. Звереныш

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Хоффман Р., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

 
Королевство его – весь мир, его замок – вершины скал.
Его сердцу дай волчьих сил, дай душе негасимый жар.
Дай мне вечно идти за ним, талисманом быть, быть щитом.
Укрывать от морозных зим, очищающим быть крестом,
амулетом в его руке, ветром в спутанных волосах.
Отражением звезд в реке, желтой пылью в его следах.
Подарить ему сотни стран, выкрасть лучшую из принцесс.
Мой король не получит ран. Ведь теперь его рыцарь здесь.
 

Джио Россо. Боже, храни короля…

…И в миг, когда одного впервые облачали в красное с золотом, другой задыхался, силясь вырваться из ледяных пальцев господина Блицерона.

И ликовал народ у ступеней Пылающего Собора. И хрипло граяли вороны над черной землей. И рыдали матери, отвратив лица от детей своих.

Часть 1. Звереныш

Глава 1

По всем божественным законам он должен был задохнуться в тот самый миг, когда пуповина трижды обвила его шею и он, синюшный и слепой, появился на свет.

Мать, обессилевшая после долгих родов, уснула, оставив корчащегося в муках младенца на грязном полу, залитом водой и кровью. После ночи, проведенной в одиночестве и холоде, он точно должен был умереть, но этого снова не произошло – боги то ли смилостивились над ним, то ли решили оставить его в живых смеха ради, просто чтобы посмотреть, что будет дальше.

Ранние годы своей жизни он помнил смутно, а превратившись в нетвердо стоящего на ногах маленького человека, обзавелся первым приятелем. Старый Пес жил на улице, спал под дырявым навесом и был таким же тощим, как мальчишка, повадившийся есть с ним из одной миски. Пса тот справедливо считал своим братом, делился с ним всем, что имел сам, а Пес, в свою очередь, согревал его по ночам, позволяя зарываться лицом в клочковатый мех.

– Воняешь псиной, – как-то сказала ему мать. – Буду звать тебя Вольфом.

Так у мальчишки появилось имя.

Вольф перенял у старшего названого брата и повадки: рычал, когда ему что-то не нравилось, обнюхивал еду, прежде чем начать есть, и порой очень жалел, что высшие силы не подарили ему хвост, которым он мог бы вилять.

Человеческий язык давался Вольфу плохо. Мать почти не говорила с ним, и он учился выражать свои мысли, запоминая, как общаются люди на постоялом дворе Синего Ганса. Многие завсегдатаи жалели его, отдавали объедки со своих столов, а некоторые и вовсе считали, что он слаб разумом. Лишь немногие видели пытливое любопытство, светившееся в больших карих глазах. Такие люди приглашали Вольфа сесть рядом, говорили с ним медленно, но как со взрослым, и это доставляло ему непередаваемое удовольствие. Пусть речь его была скудной и топорной, в голове роились мысли, от избытка которых он не мог усидеть на месте и то и дело подскакивал. Не умея облекать чувства в слова, Вольф повизгивал и скулил, подражая Псу, но довольно быстро понял, что подобное поведение не встречает ничего, кроме жалости.

Будь Вольф хитрее, он сумел бы использовать это, чтобы получать больше еды и монет, но жалостливые взгляды казались ему невыносимыми. В тщедушном тельце оказалось так много гордости, что, едва заметив на лице собеседника уже знакомую гримасу, Вольф рычал, спрыгивал со скамьи и убегал. Его щеки пылали от стыда, а на глазах выступали жгучие слезы.

Так он понял, что ему совсем не нравится, когда его жалеют.

Зимы Вольф не запоминал – дни превращались в бесконечную борьбу с голодом и холодом. Он много спал, прижимаясь к Псу, но стоило первым по-настоящему теплым солнечным лучам коснуться земли, как жизнь возвращалась в унылый серый город, и Вольф снова шел ко двору Синего Ганса – послушать истории, поглядеть на толстопузых торговцев, остановившихся в каморках на втором этаже, и достать немного еды.

Та ранняя весна выдалась теплой: снег быстро сошел, солнце припекало макушку, но старые сапожки промокли еще до того, как Вольф добрался до постоялого двора. Он хотел снять их, но, поразмыслив, решил, что попросит позволения высушить их над огнем. Пес, наблюдавший за ним, одобрительно рыкнул, будто соглашаясь с его решением.

Порой Вольфу казалось, что названый брат понимает его без слов, но доказать этого он не мог. Однажды он попытался рассказать об этом матери, но та лишь отмахнулась, заявив, что, если Вольф продолжит болтать такие вещи, соседи примут его за подменыша и отведут так далеко в лес, что он не сможет вернуться. Умереть в лесу Вольф не хотел, потому прикусил язык и больше не делился с матерью своими мыслями.

В зале на первом этаже пахло жареным мясом, потом и отсыревшим деревом. За длинными столами сидели люди – Вольф не мог сосчитать сколько, но куда меньше, чем обычно.

Усевшись на край скамьи, он зажал замерзшие ладошки меж колен и начал покачиваться, успокаивая сам себя. Пес улегся под столом, но бдительности не терял: провожал ноги уходивших и приходивших людей внимательным взглядом уставших глаз, кожа вокруг которых покраснела и припухла.

В животе заурчало, Вольф сжался, опустил голову и почувствовал, как краснеют уши. В последний раз ему довелось поесть пару дней назад, когда Пес притащил украденный мешок, в котором лежала пара грязных реп, чудом не выпавших по пути, – мыши прогрызли мешковину и оставили в ней несколько дыр. Вольф был так голоден, что вцепился зубами в плотную кожуру, – и тут же получил подзатыльник от матери. Она отобрала мешок, сварила репу и вынесла ее на улицу в грубой миске. Пес набросился на еду, поглядывая на замешкавшегося младшего брата. Вольф же кусал губы, ощущая что-то доселе неведомое.

Унижение – вот что это было. Но такого слова он еще не знал.

Сидя в теплом зале, вдыхая ароматы, доносившиеся из кухни, Вольф ощущал сводивший нутро невыносимый голод, но не решался попросить еды. Сжав край старой войлочной накидки, он смотрел на побелевшие кончики пальцев, стискивал зубы и сам не заметил, как начал дрожать.

Хлопнула дверь. Вольф очнулся: подскочил от неожиданности и уставился на вошедшую женщину. Невысокая, закутанная в пыльный дорожный плащ, незнакомка прошла к свободному месту, села на скамью и обвела зал задумчивым взглядом. Ее лицо оказалось столь обычным, неприметным, что, наклонившись почесать Пса, Вольф тут же забыл все черты.

Девчонка-подавальщица поставила перед незнакомкой грубую кружку и ушла. Из-под широкого рукава дорожного плаща показалась тонкая кисть с длинными пальцами, и Вольф заметил, как ноготь на одном из них почернел и превратился в загнутый коготь. Женщина опустила его в кружку и стала помешивать пиво, что-то бормоча.

Вольф никогда такого не видел, но мать порой пугала его рассказами о злых старухах, живущих в горах. Она говорила, что Светоч отвратила от них свой лик и потому, лишенные ее благостного сияния, они научились говорить с неразумными тварями и служить господину Блицерону.

Пес выбрался из-под стола и потрусил прямо к незнакомке, стоило той едва заметно поманить его. Вольф попытался поймать названого брата за хвост, но лишь потерял равновесие и неуклюже свалился на пол. Сидевший рядом мастер Фило, хозяин крошечной хлебной лавки, который всю зиму подкармливал Вольфа черствыми корками, схватил его за шиворот и рывком поставил на ноги.

– Убьешься ведь, – пробасил он.

Вольф лишь кивнул, не отрывая взгляда от женщины, тонкие пальцы которой уже ерошили шерсть на большой голове Пса.

«Если Пес признал ее, бояться нечего», – рассудил Вольф и тоже пошел вперед.

Медленно, шаг за шагом, он приближался к незнакомке на полусогнутых ногах, всем своим видом выражая уважение и покорность. Будь у него хвост, он бы трусливо его поджал. Никто и никогда не относился к Вольфу откровенно плохо, людей он не боялся, но она…

Взгляд светлых глаз, казалось, прожигал дыру прямо в центре лба. Вольф даже потер это место потемневшими от грязи пальцами – вдруг на коже появилась рана?

Незнакомка же, вглядываясь в его чумазое лицо, продолжала поглаживать Пса.

* * *

Она пришла сюда не просто так. Будь ее воля, ни за что бы не покинула уютный дом в корнях госпожи, но пару дней назад они с Хедой бросали кости, и боги оказались не на ее стороне. Проиграв и отругав соперницу всеми бранными словами, которые только знала, Герда собрала дорожный мешок и отправилась в путь.

Как строился Альтфурт, Герда видела: сперва толпа грязных оборванцев обосновалась недалеко от брода, по которому можно было пересечь реку Айбенфлусс верхом, затем к ним наведались люди в одеждах почище. На сюрко[1]1
  Сюрко (фр. surcote – «поверх котты») – вид верхней одежды, популярный в Западной Европе. Здесь и далее примечания автора, если не указано иное.


[Закрыть] тех людей горело красное солнце, и, едва разглядев их, Хеда сказала: «Запомни мои слова: глазом моргнуть не успеешь, как они загадят все вокруг!»

И Хеда оказалась права.

Сперва лагерь грязных оборванцев разросся и стал походить на деревню. Затем люди с солнцем на груди заявились снова, а с ними – десятки груженных камнем повозок. Закипела работа. Довольно скоро в тогда еще безымянном поселении появилась Часовня Пламени, а вместе с ней и служители Светочи. Жалкому подобию города дали название Альтфурт, жители устроили шумную пирушку, затем драку, а спустя несколько дней люди короля и Прелаты Пламени уехали, оставив на службе одного тощего, испуганного Факельщика.

Годы шли, жителей в Альтфурте становилось больше, но Хеда любила повторять: «Городишко как был смрадной дырой, так и остался».

И она снова была права.

Герда убедилась в этом, едва приблизившись к переброшенному через Айбенфлусс шаткому мосту: в нос ударил запах нечистот, скотины и рыбы, которую ловили местные выше по течению. Ночные горшки опорожняли прямо в реку, на берегу которой женщины стирали белье и одежду, из реки же брали воду для домашних нужд. У деревянных стен, возведенных вокруг города, скопился мусор, над которым кружили мухи.

«Лучше бы меня просто бросили в яму со змеями!» – думала Герда, пробираясь по узким улицам к постоялому двору.

Ее нрав с годами становился только хуже, а необходимость выйти из леса к людям портила и без того далеко не благостное расположение духа.

Мутное пиво, поданное девчонкой, воняло кислятиной, и пить его Герда не собиралась. Нашептав пару слов, она отставила кружку в надежде, что хозяйка двора окажется скрягой и, увидев, что напиток не тронут, велит подать его кому-то еще. Этому «кому-то» не поздоровится – Герда всегда знала, что делала.

Старый тощий пес снова боднул ее тяжелой головой, требуя внимания. Его хозяин, такой же грязный и худой, прижался спиной к соседнему столу и таращился на Герду, поджав потрескавшиеся губы. Несуразный, большеголовый… Герда фыркнула и хотела было отвернуться, но вспомнила, зачем пришла. Медленно, нехотя она протянула мальчишке руку и тихо приказала:

– Подойди.

Тот бросил вопросительный взгляд на пса и сделал несколько робких шагов. Двигался он странно: на полусогнутых ногах, втянув голову в плечи. Вокруг больших глаз залегли тени, а на покрасневших веках Герда разглядела болячки. Густые черные лохмы скатались в колтуны, шея посерела от грязи. Казалось, ребенок никогда не видел ни воды, ни мыльного корня[2]2
  Мыльный корень – корневища и корни некоторых растений (преимущественно мыльнянки лекарственной семейства гвоздичных), которые при контакте с водой образуют густую мыльную пену. Известен с древности как натуральное моющее средство.


[Закрыть].

– Сколько тебе лет? – Герда поморщилась, унюхав вонь давно не мытого тела.

– Не знаю. – Говорил мальчишка тихо и хрипло.

«Больной наверняка. Умрет еще до того, как я покажу его Хеде, – подумала Герда. – Еще и вшей притащит, а то и блох… К тому же он слишком взрослый».

– У тебя есть братья?

Мальчишка мотнул головой, открыл рот, но тут же захлопнул его, так ничего и не сказав.

«Еще и разумом больной. – Герда поморщилась. – Нет, так не пойдет».

Достав из мешочка на поясе монету, она дала ее мальчишке, стараясь не касаться его грязных ручонок пальцами.

– Поешь, – бросила Герда, поднявшись со скамьи.

В зал ввалилась толпа мужчин. Громко переругиваясь, они направились к дальнему столу, расталкивая не успевших отойти в сторону подающих девок и пихая в спины завсегдатаев. Один из мужчин толкнул мальчишку, тот упал, монета покатилась по полу. Он потянулся за ней, но еще один громила, проходивший мимо, сперва пинком загнал монету под соседний стол, а затем придавил каблуком пальцы ребенка.

Пес подобрался, готовясь напасть, но Герда первой отпихнула мужчину, услышав жалобный стон. Тот пошатнулся, но, вернув равновесие, осклабился и лишь пожал плечами:

– Не заметил его.

Дождавшись, пока старшие рассядутся и освободят проход, мальчишка встал на колени и заполз под стол. Герда наблюдала за его тщетными попытками достать монету со смесью стыда и отвращения к окружавшим ее людям. Как плохо должен жить ребенок, чтобы покорно терпеть такое отношение?

Она сама не поняла, как снова уселась на скамью и придвинула к себе кружку с кислым пивом. Мальчишка выбрался из-под стола и наблюдал за ней, приоткрыв рот. Пара слов, несколько шепотков, плевок в мутную дрянь, которую ей подали, – вот и все, что сделала Герда, но спустя несколько мгновений мужчина, едва не сломавший мальчишке пальцы, вдруг выскочил из-за стола и бросился на улицу.

– Пойдем, – приказала Герда. – Покажешь, где живешь.

Плотнее запахнув плащ, она сделала несколько шагов, но ни пес, ни ребенок за ней не пошли. Развернувшись, Герда вперилась в чумазое лицо мальчишки своим самым грозным взглядом и повторила:

– Иди за мной, если не хочешь гнить здесь до самой встречи с господином Блицероном.

Она видела, как в несуразно большой голове крутятся мысли, как тонкие пальчики теребят край накидки. Заметила Герда и полный смятения взгляд, брошенный мальчишкой на пса. Удивительно, но тощий кобель, изобразив подобие кивка, поднялся с пола и потрусил к Герде. Мальчишка пошел за ним.

Они вместе покинули постоялый двор. Солнце скрылось за тучами, начал накрапывать дождь. Герда брезгливо переступила через растянувшегося у порога мужчину, заблевавшего все вокруг. Из его рта лезли черные жабы.

* * *

Сперва Вольф шел за незнакомкой молча и безропотно, но, когда впереди замаячили городские ворота, он остановился и потянул Пса за хвост. Тот замер рядом, посмотрел на маленького названого брата, затем – на шагавшую впереди женщину в плаще, и гавкнул. Его хриплый голос Вольф слышал нечасто: мать запрещала Псу лаять, а когда тот не слушался, колотила его всем, что попадалось под руку.

Незнакомка резко развернулась и уставилась на переминающегося с ноги на ногу Вольфа.

– Что? – спросила она. – Тебе лучше не отставать.

Он лишь пожал плечами и мотнул головой. На его языке это означало что-то вроде «не могу идти дальше», но, как и ожидалось, женщина его не поняла.

– Или говори, или проваливай.

Проваливать Вольфу совсем не хотелось. Его крошечное сердечко сжалось, когда он подумал о том, что приключение закончится, так и не начавшись, но странное, щемящее чувство все же тянуло его домой.

– Мама, – выдохнул он, поморщившись от звука собственного голоса.

Текучее, незапоминающееся лицо незнакомки не смягчилось, но в глазах появилось что-то вроде понимания. Она подошла ближе, присела перед Вольфом и брезгливо отпихнула морду Пса, из пасти которого капали слюни.

– Значит, ты не сирота?

Он не знал, что такое «сирота», потому буркнул:

– Я Вольф.

– Вольф… – повторила женщина, будто смакуя его имя. – А я Герда.

Важно кивнув, он попытался присесть и поклониться одновременно – видел, что так делали люди в тяжелых железных одеждах, время от времени приезжавшие в город. Но он наблюдал за ними недостаточно внимательно, потому не был уверен в правильности своих движений. Вольфу казалось, что нужно понравиться Герде, и, когда та рассмеялась, он смущенно спрятал руки за спину и отступил на шаг. К щекам прилило горячее, в носу защипало.

– Манерам тебя не обучали, – сделала вывод Герда, отсмеявшись. – Но попытка вышла неплохая, звереныш.

Она выпрямилась, поправила капюшон и обвела взглядом улочку. Вольф заметил, как ее лицо скривилось, словно она наконец учуяла запах гниющей рыбы и дерьма, сегодня почему-то особенно мерзкий. Ему стало мучительно стыдно перед ней, ведь он тоже жил в этом городе, а значит, был его частью.

– Слушай внимательно, – вдруг начала Герда, уставившись на него своими странными меняющимися глазами. – Я могу забрать тебя отсюда, забрать туда, где нет ни каменных стен, ни Часовен Пламени, ни матери. Я обучу тебя всему, что знаю, а после отправлю туда, куда попасть ты даже не мечтал. Твоя жизнь обретет смысл, звереныш. – Помолчав, она добавила: – Ты можешь пойти со мной, а можешь остаться здесь, решать тебе.

Вольф не понимал, что такое «смысл», но слова Герды счел важными. О будущем он никогда не думал, ему казалось, что жизнь – это бесконечные скитания по улицам, борьба с голодом и редкие посиделки на постоялом дворе. Он видел взрослых, видел их усталые лица, мозолистые руки, не знал наверняка, но чувствовал, что каждый день они выживают так же, как выживает он сам, и картина эта казалась безрадостной. О том, что будущее можно изменить, Вольф не только не мечтал – даже не подозревал.

– Мама, – повторил он, махнув рукой в направлении дома.

– Беспокоишься, значит, – заключила Герда. – Что ж, отведи меня к матери. Мне есть что ей предложить.

На мгновение Вольф замешкался – вспомнил, как выглядит их дом. Как наяву почувствовал запах прелой соломы и сырости, будто со стороны увидел свой прохудившийся тюфяк, брошенный в углу, едва теплящийся огонь в очаге, вдохнул кислую вонь ночного горшка, смешанную с вонью пива…

Герда сжала его плечо, сильными пальцами подцепила подбородок и заставила Вольфа поднять глаза.

– Стыдишься, – выдохнула она. – И откуда это в тебе?..

Цокнув языком, Герда смочила слюной край рукава и начала тереть щеку Вольфа.

– Раз стыдишься, значит, не оскотинился, – бормотала она, оттирая грязь. – Удивительно…

Закончив и окинув Вольфа внимательным взглядом, Герда легко толкнула его и снова приказала:

– Отведи меня к матери, звереныш. Не хочу задерживаться в этой дыре ни одного лишнего мгновения.

Пес потрусил вперед, изредка оглядываясь, чтобы убедиться, что Вольф и Герда следуют за ним. Виляя облезлым хвостом, он вел их по улицам, выбирая те, где почти никогда не было людей. Как и Вольф, Пес не любил встречаться с ними вне двора Синего Ганса, справедливо полагая, что такая встреча может закончиться тумаками и болезненными пинками. И если Вольфа предпочитали не трогать, ограничиваясь толчками или плевком под ноги, то Псу доставалось часто.

Всю дорогу Вольф мучительно размышлял. Он бросал на Герду косые взгляды, до крови кусал губы, отрывал кусочки кожи у ногтей, из-за чего пальцы вскоре начали ныть. Только любопытство заставляло его идти вперед, любопытство и слабая, крошечная искра надежды на то, что жизнь может стать лучше. Вольф плохо понимал, как может выглядеть это «лучше», но мысленно цеплялся за зыбкие образы. Вдруг там, в месте, о котором говорила Герда, будут еда и новый тюфяк, набитый свежей соломой?

Мать встретила их на пороге. Она зябко куталась в плащ, который использовала вместо одеяла, и выглядела еще более изможденной, чем обычно.

Вольфа оттеснили в сторону. Несколько мгновений две женщины просто разглядывали друг друга, а затем Герда медленно произнесла:

– В этом доме нет мужчины.

Вольф заметил, как вздрогнула мать. Плотнее закутавшись в плащ, она поджала и без того тонкие губы, горделиво приподняла подбородок и… не ответила. Продолжила молча сверлить Герду тяжелым взглядом.

– Если ты продолжишь увиваться за ним, ничего хорошего не произойдет. – Голос Герды звучал спокойно, уверенно. – Он не оставит жену ради тебя.

Взгляд матери потемнел, брови сошлись над переносицей, но с губ не сорвалось ни слова.

– Былого величия не вернуть подобным путем, – продолжила Герда. – Но теперь я вижу, откуда в мальчишке эти не присущие простолюдинам гордость и стыдливость. Ему шепчет кровь.

– Вёльва, – прошипела вдруг мать.

Это слово Вольф уже слышал от нее и от Факельщика из Часовни Пламени. Старухи, живущие в лесах, старухи, пляшущие на вершинах гор, призывая весну. Страшные, жуткие…

– Не вёльва, – возразила Герда. – Но вам очень нравится называть так всех подряд.

– Я расскажу о тебе Факельщику, – пригрозила мать. – Он призовет Неопалимых.

– И они убьют половину женщин в Альтфурте, а вместе с ними и тебя, когда поймут, что никакой вёльвы здесь нет и не было. – Герда пожала плечами.

– Что тебе нужно?

Вольф притих. Он чувствовал, что вот-вот решится его судьба.

– Мальчишка, – просто ответила Герда.

– Нет, – отрезала мать.

– Я могла просто увести его, и тебе это известно.

– Но не увела.

Вздохнув, Герда подошла к порогу и остановилась прямо напротив матери Вольфа. Несколько мгновений она всматривалась в ее лицо, а затем провела рукой по воздуху на уровне ее живота.

– Вот как… Что-то скверное уже произошло, верно?

На полусогнутых ногах Вольф подобрался ближе и присел на корточки у чахлого куста. Он отчаянно не хотел ничего упустить, его сердце колотилось в груди так сильно, что дрожали руки.

Не дождавшись ответа, Герда продолжила:

– Еще один рот. Подумай об этом.

– Не твое дело, – прошипела мать, неловким движением прикрыв живот. – Убирайся.

– Ты не живешь в чудесном мире, где мужчины бросают жен ради таких, как ты, – неожиданно жестко сказала Герда. – Я предлагаю тебе выход. Выход и…

Порывшись в складках плаща, она вытащила позвякивающий мешочек и протянула матери Вольфа. Та уставилась на него с недоверием, а затем выпалила:

– С рассветом монеты превратятся в дерьмо! Я не попадусь на эту уловку.

– Дерьмом набита твоя голова, – проворчала Герда. – Просто возьми деньги и отпусти мальчишку.

– Ни за что.

Вольф наблюдал за перепалкой и снова кусал губы. Он боялся за мать, но еще сильнее боялся, что Герда просто уйдет. Эти чувства с трудом уживались внутри, ему хотелось закричать, чтобы выплеснуть их, но он молчал.

– Деньги и подарок для ребенка, – выдохнула та. – Ты знаешь, как дорого это предложение.

Мать прищурилась, маска безразличия и презрения треснула, и сквозь нее проглянуло… волнение? Вольф подался вперед, жадно ловя каждое слово.

– Подарок… – выдохнула мать, боязливо покосившись на видневшуюся вдали крышу Часовни Пламени.

– Он стоит куда больше, чем твой дом, этот проклятый мешок с монетами и вся жизнь мальчишки. – Герда хмыкнула. – И ты знаешь, что я говорю правду.

Мать посмотрела на Вольфа. Тот хотел подойти к ней, но, выпрямившись, передумал и снова присел, вжался спиной в колючий куст. Что-то было в ее глазах… Не безразличие, не привычное раздражение. Однажды Вольф видел, как мальчишки постарше забивали камнями собаку, и взгляд окровавленного, загнанного в угол животного навсегда отпечатался в его памяти.

Именно так мать смотрела на него. Как измученный зверь, потерявший всякую надежду на спасение.

– Внутри есть колыбель? – спросила Герда.

Мать кивнула. Она пяткой надавила на дверь, та открылась, и Вольф снова попытался пересилить себя и подойти к порогу, но так и не сдвинулся с места. Он сидел и наблюдал за тем, как Герда входит в дом, как мать идет за ней и плотно закрывает дверь, отрезая его от жизни, которую он не любил, но к которой успел привыкнуть.

Поднявшийся ветер принес запах речной воды и вонь рыбьих потрохов. Пес вскинул большую голову и заскулил – он был голоден. Вольф с тоской вспомнил, что так и не сумел раздобыть еды, и обхватил себя руками, стараясь унять невесть откуда взявшуюся дрожь.

Вскоре Герда вышла из дома. Одна.

– Вставай, звереныш. Пора идти.

Вольф медленно выпрямился, но с места не сдвинулся.

– Мама? – только и спросил он.

– Пойдем. – Герда обернулась и поманила его рукой. – Ты все равно ничего не поймешь.

Понять Вольф мог, потому упрямо поджал губы и продолжил стоять на месте, положив ладошку на голову Пса. Вздохнув, Герда бросила:

– Я купила тебя. Теперь ты мой. Понятно? И мы вместе уходим из Альтфурта.

«Вместе». Вольфу понравилось, как это прозвучало. Они с матерью «вместе» никогда не были, он всегда был «сам».

– Пес тоже.

Герда всплеснула руками.

– На что мне эта больная тварь?

– Пес тоже, – упрямо повторил Вольф.

Будто понимая, что решается и его судьба, Пес тяжело поднялся и нерешительно завилял облезлым хвостом. Он старался понравиться Герде.

– Об этом мы с твоей матерью не договаривались. С другой стороны… – Герда фыркнула. – С другой стороны, я знатно переплатила за твою жалкую шкуру, звереныш. Бери своего пса и пойдем.

И Вольф пошел. Он несколько раз оглянулся, ожидая, что мать передумает, но дверь дома так и не открылась. Новая жизнь манила его и пугала, сердечко колотилось в груди, он обтирал влажные от пота ладошки о торчавшие из-под старой котты[3]3
  Котта – длинная верхняя рубаха из плотной ткани или шерсти.


[Закрыть] брэ[4]4
  Брэ – деталь мужского костюма. В Средневековье брэ носили исключительно как предмет нижнего белья.


[Закрыть] и торопливо бежал за Гердой, но что-то… Что-то заставляло его оборачиваться снова и снова.

Он был слишком мал и не понимал, что пережил первое в жизни предательство.