Текст книги "Развод в 45. Богатые тоже платят (СИ)"

Автор книги: Рина Беж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

ВИКТОРИЯ

– Ты? Мне? Собралась изменять? – переспрашивает Анатолий, делая паузы после каждого слова.

– А почему нет, Толя? Почему нет? Я буду очень-очень этого не хотеть, клянусь тебе… внутри, в душе, я непременно стану стыдиться и сопротивляться, но сделаю.

– Ты не сможешь, – качает он головой.

– Да запросто! Уж полежать за себя я всяко сумею.

Шумно выдыхает, прожигая меня прищуренными глазами.

– У тебя ничего не выйдет!

– С чего вдруг? – развожу руки в стороны. – Думаешь, если для тебя я – старая, так и для других некондиция? Считаешь, на меня никто не взглянет?

– Вика, хватит! – повышает голос. – Я такого не говорил!

– Вот и правильно, дорогой, – усмехаюсь, пропуская его вспышку мимо ушей. – Может, для пятидесятилетних я и старушка, – рисую пальцами кавычки, – но так еще и шестидесятилетние мужички в ассортименте имеются. И в койке они нередко бывают ух, какой огонь. Даже детишек своим подружкам заделывают.

Сколько скандалов по телевидению было, что немощные старики, которым прогулы на кладбище ставят, стругают карапузов со своими вторыми, третьими и десятыми женами… мама дорогая! Хоть телевизор не включай!

– Что ты несешь, Вика?! Какие детишки?

– Маленькие, пищащие. Иногда с волосами, но чаще лысые. Может, помнишь, у нас за время брака двое таких родилось, – сарказм – наше всё. – И, кстати, я не несу, Толик. Я рассуждаю… по поводу возраста. И знаешь, о чем еще думаю?

– Еще о чем-то? – хмыкает, скалясь.

– Аха! Мне не обязательно смотреть исключительно в сторону пенсии, дорогой. Дамы постарше нередко нравятся мужчинам помоложе.

Сжатой в кулак рукой проводит по линии челюсти и, закрыв на минуту глаза, выдает недоверчиво:

– Боже, ты что? На малолеток решила заглядываться? Вика-Вика, прекрати нести чушь! Мужчина в сорок плюс и женщина в сорок плюс – это небо и земля. И угадай, кто сверху? Нас нельзя сравнивать.

Нельзя сравнивать?

Дайте лопату, одному царьку срочно нужно поправить корону.

Впрочем, словесно тоже можно неплохо размазывать.

– Так это ж если возраст один, Бардин, – напоминаю супругу маленькую важную детальку. – А у нас с тобой, даже десятилетия разные. Мне всего лишь пятый десяток. А у тебя уже шестой. Чуешь разницу?

– Это бред.

– Нет! Это дело вкуса, – цокаю языком. – Как говорится, сколько людей, столько и мнений.

– Ты мне мстишь, да? – морщится.

– Только не говори, что открыл Америку.

– Я никогда не думал, Вика, что ты настолько циничная истеричка. Хотя, о чем я? Стоит вспомнить твоих чокнутых подружек, и удивляться нет причин.

Вот гад! На святое рот открыл?!

– Ты моих подружек не трогай! – медленно вожу головой из стороны в сторону.

Порву.

И он это знает.

Но все равно провоцирует.

– С чего вдруг, Вика? – ухмыляется неприятно. – Нет, родная. Неприкосновенных у нас нет. Твоя Соболева ответит за то, что натворила!

– А что она сделала, Толь? Поделись секретом.

– А то ты не знаешь!

– По поводу пи-пи или по поводу ка-ка возмущаешься? – перенимаю его хамство.

– Она могла меня убить! – ревёт диким вепрем. – Ее непрофессионализм…

– Помог тебе сбросить килограммов пять дерьма? Или больше? На весы не вставал случаем?

– Ты совсем дура?

– Теперь понимаю, что да, – не собираюсь спорить. – А любимка твоя как? Умница? Помогла чистоту навести или сбежала, сверкая пятками?

– Не суди всех по себе! Азалия меня не бросила. И двое суток…

Фыркаю и перебиваю…

– … в аптеку за памперсами для взрослых бегала? А присыпку для нежных поп тоже покупала?

– Вика, ты переходишь границы! – наступает, сжимая кулаки.

А что Вика? Вика, дура, проморгала лосиные рога на голове. Да еще такие ветвистые! Хрен знает, как долго отпиливать придется, а потом еще от перхоти избавляться…

Какие уж тут теперь границы?

Потому и несет так, что мозг за языком не успевает.

Никогда такой грубиянкой и хамкой не была.

Никогда не шла на открытый конфликт.

Никогда не провоцировала не то что на скандал, на рукоприкладство.

То-то Толик не понимает, что делать.

Интересно, а ударить он меня может?

Раньше никогда о таком не задумывалась. Но так и повода не было. А сейчас… я действительно хочу вывести его за пределы адекватности и посмотреть, на что он – тот, которого я, оказывается, совершенно не знаю, еще способен.

Ударить? Избить? Придушить?

– Границы, Анатолий, перешел ты, представ голым в квартире любовницы перед законной супругой, – чеканю, глядя ему в глаза. – Галя всего лишь чуть-чуть неудачно пошутила.

– Чуть-чуть пошутила?

– Именно, Бардин. И лучше тебе случившееся воспринимать именно так и не делать в ее отношении никаких злостных поползновений, иначе…

– Ты мне угрожаешь?

– Точно! – киваю и продолжаю с того, на чем остановилась, – … иначе о твоем большом конфузе узнают все заинтересованные лица. Нравственные качества, может, теперь и не особо ценятся, Толя, но честность вряд ли не в почете. Особенно, у людей бизнеса.

Бардин долго испытывает меня взглядом. Возвращается в свое кресло, садится, широко расставив ноги. Упирается локтями в колени и обхватывает голову руками.

– Вика-Вика, посмотри к чему мы пришли? На что сейчас похожа наша семья?

– На руины? – даю ему подсказку.

Именно так я вижу нашу «семью».

– Я этого не хотел.

Усмехаюсь невесело.

– А чего ты хотел? Прийти и якобы покаяться, посыпать голову пеплом, – кривлю губы, не скрывая, насколько мне больно и неприятно, – и ждать, что я прощу и тем самым дам тебе карт-бланш на дальнейшие потрахушки? Ведь если раз проглотила, то и дальше глотать буду?

– Вик, я надеялся и всё еще надеюсь на снисхождение. Ты же добрая женщина. Умная, здравая. Все могут совершать ошибки. Я оступился. Да, признаю. Но я тебя люблю. Ты – мать моих детей! Ты – моя жена! Нам хорошо было вместе. Так зачем это разрушать?

– Ты мне еще о детях посоветуй подумать! – подсказываю ему.

– А я посоветую, милая. Не сомневайся, – прилетает мне то, чего я просила. – Хочешь девочкам сделать больно?

– Я? Больно? – стою и, как сова, хлопаю круглыми глазами. – Бардин, ты говори-говори, да не заговаривайся. Это не я делаю им больно, это ты ударил нам всем в спину. Жену предал. Дочерям показал, насколько мир хрупкий и гнилой. А их папочка – ни разу не рыцарь в блестящих доспехах.

– Мы может им этого не сообщать…

Не сообщать.

Сделать вид, что всё в порядке.

Ну да, конечно.

Как здорово он все решил.

За всех.

Вот теперь мне срочно требуется присесть. Подхожу и опускаюсь на диван.

– Мне нужно побыть одной, – озвучиваю единственную мысль, которая поможет сейчас выкарабкаться.

– Серьезно хочешь, чтобы я уехал? Вик, ты сплетен не боишься?

Я чего-то явно не понимаю в этой жизни. Всегда считала себя умной, а теперь смотрю на того, кто еще вчера был мне дорог, и никак не соображу, в какой момент он меня разлюбил? И почему я этого не заметила?

Рядом с ним мне душно, тяжело и слишком больно. Чувство такое, точно я в первый раз вижу перед собой реального человека, а не образ, созданный моим подсознанием.

И этот реальный человек – для меня чужой.

– Да, я хочу, чтобы ты уехал, – произношу, глядя ему в глаза. – Мне надо подумать.

Анатолий согласно кивает. Поднимается на ноги.

– Вика, ты же умная женщина. Не руби с плеча. Подумай хорошенько. Всё взвесь. Мы вполне можем остаться вместе. Семьей. И я согласен не требовать от тебя верности, раз уж сам допустил гульки на стороне.

Гульки на стороне… у мужика на шестом десятке.

После этих слов хочется просто заткнуть уши.

Глава 10

ВИКТОРИЯ

Анатолий уходит.

Глядя в пол, слушаю его шаги и вздрагиваю, когда раздается негромкий хлопок двери.

Ушел...

Куда? К ней?

На губах, словно приклеенная, застывает улыбка, а внутри ступор.

Раньше бы не усидела на месте, сорвалась со всех ног. Если не вдогонку, то хотя бы к окну, чтобы посмотреть, действительно уедет или будет стоять и ждать, что передумаю и захочу его вернуть.

Да, по молодости мы нередко ругались. Кровь кипела, эмоции бурлили. Но и остывали быстро, мирились сладко. Правда, и причины для выяснения отношений были иные, почти наивные и никоем образом не связанные с предательством.

Теперь все иначе.

Сижу и даже мысли не проскальзывает, чтобы подняться и пойти посмотреть ему вслед. Состояние – не то отупение, не то омертвление. И только боль, что кипит и разъедает всё внутри, как кислота, доказывает – жива. Еще жива.

Сорокапятилетняя уже не являющаяся ценной для собственного мужа бабенка…

С задницей, что теперь не такая упругая…

И сиськами, не стоящими, а висящими после двух родов…

Ах да, еще разрешением испробовать чужой член.

В глазах неимоверно печет, но слез нет. Прикрываю их и, спрятав лицо в ладонях, с усилием его растираю.

Жалко себя.

Тупо, по-бабьи жалко.

Я привыкла быть сильной. Выглядеть в глазах своих, да и чужих тоже, стойкой и выносливой железной леди. Врач, хирург. Все дела.

Сейчас я – размазня. Для себя, так точно.

Дважды униженная мужем, даже ели он сам этого не понял.

Первым предательством стала его измена. Вторым – предложение уподобиться его блядской натуре и тоже гульнуть.

Вот тебе и вместе на всю жизнь.

От собственной наивности тошно.

Я же искренне верила, что любовь – это не только про грудь и жопу, не про двадцать девять лет, не про то, кто заглатывает глубже, когда сосет...

Я в клятвы, которые мы давали друг другу в день свадьбы, верила. В слова «Любить друг друга, ценить друг друга, уважать и никогда не предавать».

Выходит, для Бардина все обещания – просто пустой звук.

Пшик.

Сегодня дал, завтра взял… потому что срок годности вышел.

Боже-боже, о чем после такого можно говорить?

Какую семью сохранять?

Ту, которой, оказывается, давно нет?

А оно мне надо? Играть в одни ворота?

Точнее, продолжать играть в одни ворота.

Ведь оглядываясь назад, стоит признать, что я сама во многом виновата. Потому что изначально поставила мужа на первое место.

Посчитала главнее себя. Важнее себя. И своими словами, поступками, всесторонней поддержкой везде и во всем сама взрастила в нем это чувство.

А он по иронии судьбы взял и уверовал в то, что он действительно крутой перец. Царь и Бог, пуп земли и номер один.

А мы с детьми где-то там, дрыгаемся сзади, как говорят, на подтанцовке.

Не знаю, сколько времени проходит в странных мыслях на грани истерики. Я словно в кому впадаю – вспоминаю прошлое, нашу молодость, активность, улыбки, смех, стремление быть всегда вместе, рождение первой дочери, упорную работу, начало бизнес-карьеры Толи, мое продвижение по карьерной лестнице, покупку собственного жилья, рождение второй дочери, строительство этого дома…

Сколько здесь всего было... И радостей, и горестей. Общих. Наших. На двоих.

А теперь все в прошлом.

Нас двоих больше нет.

Есть одна я и он, не один, а с любимкой.

Поднявшись на слегка онемевшие ноги, иду в кухню. Включаю греться чайник, завариваю себе чай.

А то, что сказал мне муж, так и не отпускает.

Молодец, ничего не скажешь. Фактически вылил на меня ведро помоев и оставил в нем барахтаться. Еще и о любви наплел.

Грустно улыбаюсь.

Какая любовь?

Грязь – да. С избытком.

Уважение, честность, преданность – всё мимо.

Господи, как бы отключить голову?

Так сильно хочется… а как сделать – не понимаю. Еще и звенящая пустота большого дома напрягает.

Непривычно.

Неестественно.

Да уж, сегодня вряд ли усну. Даже с моей прокачанной нервной системой это выполнить не под силу.

Беру плед, чашку чая и иду на веранду. Холодно, но разворачиваться не спешу. Закутываюсь в мягкую ткань, опускаюсь в кресло-качалку и мелкими глотками неспешно отхлебываю чай.

Становится теплее.

А вот мыслей в голове лишь прибавляется. И я всё думаю, думаю, думаю.

И о том. И об этом. В основном о плохом. Хорошего пока в упор не замечаю.

До меня пока плохо доходит, что жизнь уже изменилась, и как прежде никогда не будет. Что больше нет Виктории и Анатолия Бардиных. Что мои испытания только начинаются.

Глава 11

ВИКТОРИЯ

Депрессия.

У меня есть все шансы скатиться в нее. Повесить «камень на душу», опустить руки, изолироваться ото всех и начать винить в произошедшем себя – в первую очередь.

А что?

«В измене виноваты оба», – с пеной у рта любят доказывать не только изменники, но и возомнившие себя знатоками истины некоторые психологи.

И ведь есть те, кто ведется. Кто примеряет на себя вину, как корону, и полной ложкой выгребает дерьмовые последствия. Ест их, давится, но все равно глотает. Ломает себя, подстраивается, прогибается.

Я сама не далее, как несколько часов назад пришла к такому же выводу. Что сама виновата в предательстве меня же, потому что, глупая, возвысила мужа.

Только я была не глупая, а любящая. Та, кто стремилась отдавать, веря, что взамен получит не меньше. Любовь, ласку, поддержку. И только.

А по поводу виноватых в измене – да, их двое. Согласна. Только не предатель и преданная, а изменник и та, с кем он изменяет.

Не собираюсь облачать в белое пальто этих юных неземных нимф, которые якобы не знали, что мужик на пятом десятке, ухоженный и обеспеченный, оказывается внезапно женат.

Как так?! Да не может быть!

Враки!

Все они всё знают. До мелочей.

И планируют свои действия наперед. С холодным расчетом и цинизмом.

Любимая фраза таких вот пиздюлин: «Жена – не стена, подвинется».

Только я не собираюсь «двигаться», как и жрать последствия загула мужа, подстраиваясь под новые реалии и его «предложения».

Я собираюсь проткнуть гнойник и выпустить всю гадость наружу.

Да, принято считать, что прыщи выдавливать нельзя. Есть риск подхватить инфекцию, а впоследствии на этом месте получить пигментное пятно, шрам или рубец.

Но я согласна и на шрам, и на рубец, потому что они будут напоминать мне о том, что я не сломала себя ради того, кто допустил возможность искать мне замену, а осталась собой.

Сама по себе я никогда не была дурой.

Вот и теперь не планирую ей быть.

Конечно, двадцать пять лет отношений убедили меня в том, что мы с Бардиным и старость встретим вместе. Что будем соревноваться, кто первым подержит на руках внуков, когда их к нам привезут на выходные. Что будем вместе читать Сидни Шелдона, которого оба обожаем, передавая друг другу очки – одни на двоих. Что когда-нибудь все же победим обстоятельства, возьмем отпуск одновременно, отключим телефоны и уедем на целый месяц путешествовать – к морю, в горы, неважно куда, главное, вдвоем.

Но Бардин доказал, что случиться этим планам, увы, не суждено.

Что ж… хозяин – барин.

Переживу.

Потому что я… нет, я – не сильная женщина. Я – обычная, слабая, но вместе с тем любящая себя.

И именно поэтому я не сделаю другую вещь – я больше не возьму на себя вину за его подлость. Даже примерять не стану. Не займусь самокопанием и самоедством.

Не запятнаю себя попыткой проглотить «чё-дают».

Я – не плохая жена, не плохая мать, не плохая подруга. Дело вовсе не во мне.

Виновник всего – Анатолий.

Предатель – Анатолий.

Мерзавец и лжец – Анатолий.

Говорят, прощать – удел сильных людей.

Так вот, лучше я буду слабой, чем прощу то, что вытирать о меня ноги – это допустимо. Вот уж ни за что. Я себя не на помойке нашла.

Придя к такому выводу, подтягиваю к себе поближе телефон и вбиваю в поисковик запрос: «Как пережить смерть близкого человека».

Сверхцинично?

Может быть. Но после всего того, что сделал и сказал Бардин, он для меня, как близкий человек, как муж и как друг умер.

Яндекс моментально вываливает массу ссылок. Останавливаюсь на одной. Той, что ставит перед скорбящим четыре основные задачи, выполнение которых поможет ему вернуться к полноценной жизни:

Признать утрату.

Пережить боль от потери.

Реорганизовать быт и окружение.

Выстроить новое отношение к умершему и продолжать жить.

Что ж, вполне себе достойный план. Пожалуй, возьму его на заметку.

Естественно, с отклонениями и поправками, все же я живой человек, у которого в душе по-прежнему кровоточит большая дыра. А еще я – женщина, которая допускает, что это сегодня она вывозит всё на нее свалившееся, а завтра, вполне возможно, скатится в истерику.

Но с чего-то же начинать нужно?

Вот и я начинаю.

С признания, что наш брак больше не жизнеспособен.

Впереди неизбежное – развод.

И тут на смену тоске, от которой хочется выть и лезть на стены, приходят вполне прозаические мысли.

Каким этот развод будет?

Я не из тех, кто довольствуется манной небесной. Мне еще двоих детей поднимать, даже если старшей дочери уже двадцать четыре, и она сама готовится стать матерью.

К тому же, будем объективны, своего положения и успеха Анатолий добился не с нуля. Первоначальный капитал на развитие бизнеса ему дал мой покойный отец, как и рекомендации. Так что уходить и гордо все оставлять молодой любовнице – это верх глупости.

Такого я не сделаю.

Меня устроит справедливый раздел имущества.

И тут же проскакивает мысль: а Толика он устроит? И есть ли у нас еще то, что делить? На кого записаны наши клиники? И наши ли они по документам? А дом, в котором мы живем? Недвижимость? Деньги на счетах?

Столько вопросов, вполне приземленных, над которыми я раньше не задумывалась. Не было повода.

Теперь все изменилось. Придется и задуматься, и задать. Сначала себе. Потом другим людям.

Не Бардину. Нет.

Надеяться на честность лжеца – такой себе аттракцион. На нем я кататься больше не хочу. Уже разок прокатилась. Любовь и верность, называется.

Не оценила.

Анатолий был прав только в одном во время нашего разговора. В том, что я – умная. Теперь еще и без иллюзий. Я не в курсе всех его дел, но того, что знаю вполне достаточно, чтобы не позволить ему выкинуть меня на улицу в одних трусах.

Губы сами собой изгибаются в циничной ухмылке.

Всего одна бессонная ночь, разбитое сердце и несколько чашек чая – и Анатолий из человека, которого я уважала и ценила, в моем представлении переквалифицируется в моего врага.

Пока неявного.

Но война план покажет. Роль бесхребетной овцы – она не для меня.

Рассвет встречаю все в том же кресле на веранде. Небо постепенно светлеет и выглядит просто восхитительно. Чистое, безоблачное. Обещающее погожий солнечный денек.

Поднявшись на ноги, возвращаюсь в дом.

Пора собираться на работу. Жизнь продолжается.

Глава 12

ВИКТОРИЯ

Контрастный душ. Черный с одной ложкой сахара кофе. Тщательный макияж, безупречная одежда.

Печаль в глазах убрать невозможно, но с краснотой и усталостью неплохо справляются глазные капли.

Пока прогревается машина, набираю Маришку.

– Привет, мамсик, – произносит младшенькая, широко зевая на первом слоге переделанного на подростковый лад слова «мама».

По интонации легко определяю ее местонахождение.

– Доброе утро, дочь. На часах уже восемь. Ты почему еще в кровати?

– Так нам же ко второму сегодня.

– А классный час?

– Не будет. Елешка на больничном.

Елешка – преподаватель математики и классный руководитель с железной закалкой, который отлично строит не только детей, но и родителей, неустанно доказывая, что советская школа жила, живет и жить будет. Даже в стенах супер-пупер-навороченного лицея.

– Все понятно, Риш. Тогда хорошего дня! Бабуле с дедом привет.

– Оки, передам.

– Чмоки-чмоки, роднуль.

– Погодь, мамсик, – тормозит мою попытку сбросить звонок. – А ты чего в такую рань не спишь?

– Так на работу вызвали, – делюсь безобидными новостями.

С обидными Бардин пусть сам разгребается. Как заварил кашу, так и расхлебывает. Вариант «вам, женщинам, друг с другом проще поговорить» меня больше не устраивает. Прошли те времена, когда я сглаживала углы.

Но дочка и от услышанного вспыхивает:

– У-у-у… изверги! У тебя ж заслуженный отпуск!

– Согласна, – смеюсь и будто тяжелый груз с плеч сбрасываю.

Маришка, сама того не зная, придает сил и заставляет улыбнуться.

В больнице мое появление встречают спокойно и с пониманием. Привыкли, что я здесь в любое время суток могу нарисоваться. Даже оформленный отпуск и твердые заверения, что ни одной ногой порог не переступлю, пока не отгуляю все до последнего часа, никого не смущают.

Киваю, здороваюсь. Запрашиваю необходимые документы по непростому пациенту. Встречаюсь с ним лично. Беседую.

– Анализы меня устраивают, – подвожу итог, закрывая медкарту и убирая ее в сторону. – А сами как настроены, Евгений Валерьевич?

– Домой хочу, – произносит он твердо, глядя прямо в глаза. – Но не хромать хочу еще больше.

– Не хромать – дело хорошее.

– Вот и я так думаю. Осталось дело сделать.

Сразу видно, мужчина суровый, давить и командовать привык. И чтобы на задних лапках тут же бежали исполнять. Не удивлюсь, если и наши бегают.

– Вы на операцию с Говорковым настраивались, – тоже говорю без обиняков. Хирургия требует четкого, холодного расчета и выдержки. На работе перестройка нервной системы сама собой происходит. И сейчас я с бывшим губернатором разговариваю, как хирург. Твердо, собранно. Мы на равных. – Замена врача вас устраивает? Или дождетесь своего? Время позволяет.

– Вполне устраивает, Виктория Владимировна. Нечего тянуть.

Ну раз нечего…

– Хорошо. Тогда увидимся завтра в десять. Сейчас пришлю к вам для беседы анестезиолога.

Прощаюсь с дежурной улыбкой на губах и иду в кабинет к Догилеву. Главврач на месте. Ждет. Полностью сосредоточившись, отчитываюсь по результатам. Согласуем ассистентов. Другие сопутствующие вопросы.

– Кофе выпьете, Виктория Владимировна? – предлагает Евгений Захарович.

– Спасибо, откажусь, – смотрю на часы. – Время перерыва. До кафе лучше прогуляюсь. Перекушу, что посущественней.

– Конечно. Вы ж еще вернетесь?

– Само собой.

Мне к Иришке в три на прием. Раньше у нее все забито.

– Хорошо. И еще. Вы не сомневайтесь, я этот и следующий день тоже рабочими вам в табеле проставлю.

Натягиваю улыбку, прищуриваюсь.

– Я не буду сомневаться, Евгений Захарович. Я проверю.

На том покидаю начальственный кабинет.

Возможность выдохнуть и расслабить плечи появляется только в кафе. Сюда наши редко приходят, предпочитая то, что ближе и побольше. Меня это вполне устраивает.

Но выдыхаю я недолго, потому что к моему столику направляется шикарно одетая уже знакомая мне шатенка с гривой медных кудряшек.

Красный брючный костюм. Молочного цвета расстегнутое пальто. Шпильки.

Азалия притягивает взгляды всех без исключения.

Она без приглашения опускается на свободной стул. Пристально меня изучает.

Я тоже смотрю. Молодая, красивая, свежая. Выспавшаяся в отличие от меня. И снова этот умный и одновременно хищный взгляд.

Я думала, что буду ее ненавидеть. Но нет. Есть брезгливость – ее не отнять. А ненависти нет. Это не она мне изменяла. Не она меня разочаровывала. Это всё сделал Бардин.

– Нам надо поговорить, Виктория, – произносит она твердо.

Я же цепляюсь глазами за браслет на ее руке, выглянувший из-под манжета пиджака. Дорогой. Очень дорогой.

Припоминаю квартиру бизнес-класса… Сколько ж денег мой щедрый муженек на эту бабу тратит?!

Перевожу взгляд с браслета на лицо своей нежданной собеседницы. Не знаю, чего она от меня ждет.

Того, что устрою потасовку или буду скандалить?

Зря. Не дождется.

Я – не базарная баба. Я уважаю себя и свои принципы. Я дорожу своей репутацией.

А еще я придерживаюсь точки зрения, что выносить сор из избы – пустое дело. Демонстрировать эмоции сидящей напротив меня кукле – тем более. Разбираться и разводиться я буду с мужем. Делить совместно нажитое – тоже с ним.

И да, я это сделаю.

Я заберу все свое, принадлежащее мне по праву, и заживу свободно и обязательно счастливо. А Анатолию, так и быть, оставлю возможность трахать все, что движется, без оглядки на уже ненужную ему семью.

– Я вас внимательно слушаю.

Мой голос спокоен и не выказывает ни грамма той боли, которая жжет до сих пор изнутри. Как бы не неприятна мне была сидящая напротив девушка, я ей этого не покажу.

Устанет ждать реакции.

– Анатолий сегодня снова ночевал у меня, – Азалия сразу переходит к делу и явно сдерживается. Я задала планку эмоциональной стойкости, и она старательно пытается ее не уронить.

– И? – уточняю бесстрастно.

Не просто же так она сюда пришла. Явно почесать свое ЧСВ.

Пусть попробует.

А я посмотрю… и послушаю. Внимательно. И с удовольствием. Умение слушать и слышать то, что вам говорят – очень полезный навык.

А вот вываливать на оппонента информацию, собственные переживания и кучу еще всего – большая ошибка. Впрочем, какие у Азалии годы.

Быть чуть-чуть дурочкой ей позволительно.

– Он... любит меня. Мы с ним вместе уже полгода. Но ему жалко вас, Виктория, поэтому он никак не может решиться на развод. Однако теперь, когда вы о нас знаете, вы сами должны его отпустить.

Она смотрит на меня широко раскрытыми желто-зелеными глазами. Фарфоровая кожа без единого изъяна. На губах коралловый блеск. Длинные ресницы добавляют ей очарования. Выглядит моложе своих двадцати девяти и чарующе неискушенной. С такой тягаться тетке-ягодке сложновато...

Да только я и не планирую...

Но говорить об этом ей?

Ни за что!

Проблема в другом. Мне не нравится предложение: «Попользовалась, Викуся, а теперь отвали в сторону. Пришла моя очередь пользовать твоего муженька».

Даже если я брезгливая и Бардин мне уже нафиг не сдался, переквалифицироваться в Фею-крестную и дарить ей своего мужа лишь потому, что она захотела, не собираюсь.

Во мне просыпается что-то тёмное, алчное, что есть в каждом человеке.

В голове, словно петарды, взрываются ее фразы: «Он любит меня», «Мы вместе уже полгода», «Ему жалко вас», «Развод», «Должны отпустить».

Каждое слово рвет душу на части и что-то убивает во мне. Может быть, наивную девчонку, подарившую себя одному-единственному мужчине и долгие годы, хранившую ему верность. Может быть, веру в доброту людей, в их порядочность и человечность.

Это рождает внутри такой мощный протест и желание дать отпор, что я задвигаю Вику-лапочку поглубже и выпускаю на волю Викусю-стерву.

Быть хорошей – уже себя не оправдало. Значит, я буду плохой.

Опускаю взгляд на секунду вниз, затем снова смотрю в лицо собеседницы. Чуть улыбаюсь.

– Азалия, вам не стоило приходить ко мне и унижаться… но раз уж решились, то и я вам скажу одну вещь. Я признаю, что мужчины по натуре полигамны. Им требуется секс. Много секса. Нам, женщинам, надо его гораздо меньше. Так что, я даже рада, что у Толика появились вы. Теперь он не юзает меня каждую ночь, дает спокойно и сладко отоспаться. А напряжение сбрасывает ни не пойми где и с кем, а с вами, уже знакомой девицей.

Кукольное личико вытягивается, желто-зеленые глазки начинают метать молнии.

Ну вот, а так долго косила под тихоню. Притворщица!

– Он не спит с тобой! – шипит кудряшка раздраженно.

Господи, какие же мы, бабы, все же дуры! Что жены, что любовницы.

И смех, и слезы, честное слово.

– Спит, – подтверждаю ответ кивком головы.

И ведь не вру. Спит. И секс у нас все такой же яркий. Во всяком случае по моим ощущениям. Анатолий по-прежнему меня хочет.

Щеки девушки вспыхивают огнем.

– Неважно! – опаляет ненавистью во взгляде. – Все равно твое время вышло. Лучше разведись сама, сохрани гордость. Иначе он все равно скоро тебя бросит.

– Меня муж бросит? – припоминаю, как Бардин согласился на любовника, лишь бы брак сохранить, и не сдерживаю смешка. – Азалия, сними розовые очки. Они тебе не идут. Все же тридцатка скоро, а не двадцать пять. Браки не держатся на голом сексе, причем, уже давно.

Она резко встает со стула, так, что тот падает на спинку, создавая грохот и привлекая к нам ненужное внимание.

– Ещё посмотрим! – бросает в сердцах и стремительно удаляется.

Я остаюсь сидеть и взглядом ищу кого-то из официантов. Впрочем, девушка в форменной одежде уже спешит ко мне. Поднимает стул, вежливо улыбается и спрашивает, не хочу ли я чего-нибудь.

Да, очень хочу. Голову Бардина на блюде с апельсинами. За всю эту унизительную сцену.