Текст книги "Жить не дано дважды"

Автор книги: Раиса Хвостова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

3.

До жандармерии или, как ее называют по-румынски, сигуранцы, расположенной в центре Саланешт, четыре километра. Все четыре километра прошли молча. Хотя волновались одинаково: все ли в документах, как надо, не придерутся ли к чему, не откажут ли в прописке. Волновались одинаково, хотя причины для волнения были разные. Для Василия прописка значила – спокойное житье, а для меня – возможность выполнять задание.

Сигуранца – каменное здание за высоким забором. У ворот две молдавские повозки, похожие на русские телеги, только с низкими бортами. Несколько молдаван в высоких каракулевых шапках внимательно слушали жандарма, что-то объяснявшего им. Румынский жандарм – в ядовито-зеленом мундире, в смешных обмотках до колен – почему-то оглядывался все на пустое крыльцо.

Я чувствовала, что бледнею от страха. Взглянула на Василия, а он не лучше меня. Протягивает наши паспорта жандарму трясущимися руками. Жандарм кивнул на крыльцо и сказал, что паспорта сдают самому шефу.

Мы поднялись на крыльцо, я взялась за ручку двери и – дверь сама распахнулась. Молодая, нарядно одетая женщина, высокая и стройная, легко сбежала по ступенькам вниз. Жандарм у ворот стукнул каблуками ботинок, взял под козырек и замер.

Женщина небрежно кивнула ему.

Наверное, она… Лиза мне рассказала, что у шефа жандармерии – русская жена, очень красивая, родом из Одессы. Надо бы собрать о ней сведения.

– Пошли, что ли, – прохрипел Василий.

Дверь оставалась распахнутой, и он шагнул в прихожую. У окна стояли две скамьи, стол. За столом сидел сержант. Василий протянул ему паспорта, но сержант показал рукой на следующую дверь. За этой дверью потянулся длинный коридор, а в конце его – приоткрытая дверь, узкая полоска солнца лежала на затоптанном полу.

В кабинет шефа сигуранцы Василий пошел один, так полагалось по деревенским законам – жена голоса не имела. Василий оставил дверь открытой, я села так, чтобы видеть и слышать, что произойдет в кабинете. Василий приближался медленно, словно ноги вязли в дорожной грязи и на сапоги намотался пуд глины.

Только когда он подошел к столу, я увидела шефа жандармерии. Мне стало холодно, и я плотнее натянула на плечи платок – такое жуткое впечатление производил этот человек в румынском мундире. Маленькая птичья головка на гусиной шее, непомерно длинный и тонкий нос, срезанный подбородок с тонкими, длинными губами. И, как чужие на этой головке, огромные черные глаза с острым и властным взглядом.

Шеф молча слушал длинное и путанное объяснение Василия. Мне так и хотелось крикнуть Василию: «Идиот! Не сумел сделать единственное дело». Шеф открыл тонкогубый рот, и я не поняла, он это сказал или кто-то другой. Густым басом, от которого заложило уши, и я не могла разобрать слов. Показалось, что шеф говорит на каком-то незнакомом языке. Я напряженно вслушивалась. И вдруг открыла: шеф говорит по-румынски.

Наконец, Василий вышел.

– Идем, – сказал он почему-то шепотом.

Мы вышли. На солнце я увидела лицо Василия в мелких бисеринках пота.

– Где паспорта?

– Зачем-то оставил у себя. Известит, когда прийти.

Василий даже улыбнулся мне снисходительно, но не очень уверенно.

Путь до дому опять проделали молча. Василий шел впереди, негромко насвистывая, щурил глаза на яркое по-весеннему солнце. Благодушествовал оттого, что опасность позади.

На подходе к селу я окликнула его:

– Василий!

Он остановился, удивленно поглядел на меня – с тех пор, как мы приземлились на этой земле, я его не называла по имени.

– Чего тебе? – не без любопытства спросил он.

– Давай откопаем рацию.

Он свистнул и зашагал вперед.

– Послушай, Василий…

Он остановился:

– Тебе нужно – иди, откапывай!

– Я не найду!

Это была правда. Вчера я почти весь день пробродила в том месте, где мы приземлились, прошлась взад-вперед дорогой, которой шли в село. Но раскидистого дуба, под которым зарыта рация, не нашла. Вернее, нашла целый десяток дубов-близнецов. Не рыть же землю под каждым.

– Не найдешь – тем лучше.

И пошел дальше. Я нагнала его.

– Послушай, Василий, ты думаешь, что ты делаешь? На что ты рассчитываешь? Ведь наши наступают. Они могут быть здесь и через месяц, и завтра.

– Никогда!

– Почему ты думаешь – никогда? Наступление развивается. Наши придут…

– …а ты не выдашь меня, как не выдаю я тебя.

Я онемела – так вот на что он рассчитывает в крайнем случае.

– Ну, не-е-т… – Я задохнулась от ненависти. – Я тебя не пощажу!.. А ты меня не выдашь. Побоишься. У этих – я тебя за собой потащу. А ты доживешь до наших – тебя расстреляют.

Белыми от ненависти стали его глаза. Он грязно выругался и ушел. Я брела не торопясь, спешить некуда. От безвыходности хотелось плакать. По ту сторону фронта волнуются – задание срывается. Прищуренный, наверное, ходит сам не свой. Маринка, Клава, Нина бегают на узел связи к Вере, не нашлась ли я. А я вот тут – есть я и нет меня.

Как в бреду, прожила я еще три дня. Лиза бегала к Степану, не застала его. Я ломала голову, как найти «Северок», как найти помощника, за что зацепиться. На восьмой день я увидела на виселице мальчишек-москвичей и пленных. Девятый день лежала в постели – меня лихорадило, бредила. На десятый – пришел Степан.

– Марина, – робко позвала Лиза, войдя в комнату, – пустить к вам Степана?

– Степана? – открыла я глаза. – Какою Степана? Ах, Степана!.. Сейчас я, Лиза, только оденусь…

Все мои болезни сразу прошли.

4.

Мы молча разглядывали друг друга.

У Степана непомерно широкие плечи. От этого, наверное, он кажется низкорослым. Крепкая мускулистая шея и тяжелые руки. А лицо, как у всех силачей, доброе, открытое. Ласковые серые глаза.

Я улыбнулась. Улыбнулся и Степан. Потом мы признались друг другу, что впечатление от первой встречи было самое благоприятное.

Степан напрямую спросил:

– Так вы, Марина, ищете связи с партизанами? Или вам просто нужно помочь – верный человек нужен?

Я промолчала, не решив еще, как разговаривать с ним. Сердцем я чувствовала, что Степану можно довериться. Но вот так сразу!

– Можете на меня положиться, – просто сказал Степан. – Помогу, сколько в моих силах. Я не выдам вас.

– А откуда вы знаете, что меня можно выдать?

Степан чуть удивленно посмотрел на меня.

– Вижу, что вы от наших… Как вам это объяснить? Молоды вы очень, Марина, не знаете еще людей….

Степан тоже был не старик – лет тридцать пять, тридцать шесть. Но мне, по моему возрасту, казался пожилым человеком. И, может быть, этот довод оказался самым сильным. А скорее всего безвыходность. Раздумывать не приходилось. И я призналась.

Рассказала про измену Василия, про зарытую радиостанцию и про то, что без помощи не смогу выполнить задания. Но я не сказала о том, что мы с Василием должны были представлять самостоятельную группу разведки. Даже намекнула – за мной есть люди, но они сейчас не могут выйти мне на помощь. Истинное положение вещей Степан узнал много позже, когда в село пришли наши.

Степан и не допытывался. Он понимал – говорю столько, сколько можно и нужно, чтобы ввести его в курс дела.

– С чего же начинать, Марина? – деловито спросил Степан.

– Надо отыскать, где зарыта радиостанция, и откопать ее.

– Хорошо, – сказал Степан. – Сегодня же ночью зайду за вами. Будем искать, где она зарыта. Я даже приблизительно угадываю место…

– Это не все, Степан, надо подумать о том, куда деть рацию. Где бы найти безопасное место, чтобы можно было держать связь?

– А у меня на чердаке. Тепло, светло, сухо. Дом на отшибе. Лес. Лучшего не найдешь.

Я готова была расцеловать его.

– Степан, но вы понимаете, чем это вам грозит, если…

Степан поднялся.

– Значит, ждите за полночь.

В точно назначенное время Степан царапнул по оконному стеклу ногтем, я вышла.

Он сунул мне в руки плетеную корзинку.

– В случае чего – по крыжовник.

– Сейчас крыжовник?

– За кустами. Там рядом заброшенный сад – пропасть крыжовнику. Крестьяне его выкапывают для своих дворов.

Я поняла – ранняя весна, самое время пересаживать кусты. А что ночью – так, ясное дело, чужой крыжовник, воруем. Какое наказание может быть за воровство кустов?

– Вы умница, Степан, – прошептала я.

Степан не откликнулся, может, и не слыхал.

Как ни странно, но ночью я лучше сориентировалась на местности. Наверное, потому, что зарывали рацию почти ночью. Или Степан вывел меня в этом месте, не знаю. Только я сразу узнала этот дуб-великан, он совсем не походил на своих собратьев. В пять минут все разрыли, вытащили и снова зарыли. Рацию я положила в свою корзинку, батарейки Степан положил в мешок.

Я двинулась к шоссе, но Степан, смеясь, окликнул:

– Марина, а крыжовник?

Про крыжовник я на радостях забыла.

Мы врезались в густой кустарник. Степан быстро накопал, груду кустов, набил ими свой мешок и мою корзину.

– Теперь пошли, – сказал он. – Для убедительности посадим днем с Верой. – И пояснил: – Вера – это моя жена. Ей доверять можно, Марина. Она люто ненавидит врага. Сынишка у нас…

Голос Степана дрогнул, и у меня сжалось сердце.

– Убили его?

– Умер, Марина. От дифтерита. Вот она и считает – убили враги. Они нормальную жизнь нарушили, – трудно вздохнул Степан. – Шестой годик пошел бы…

– Других нет?

– Нет… Не хочет Вера, пока враг на нашей земле.

Шли напрямик, шоссе осталось в стороне. Тишина стояла такая, что не хотелось думать про войну, про врага. Но рядом со мной шагало большое человеческое горе, и я все прибавляла и прибавляла шаг. Быстрее дойти, развернуть рацию, связаться с нашими, начать работать. Быстрее потому, что и от меня зависело освобождение этой земли от неволи, от смерти и крови. Перед глазами маячили мальчишки-москвичи. Пленный мальчик – офицер с мертвыми синими глазами. Никакой пощады убийцам!

Я сказала:

– Наш квадрат, Степан, сейчас белое пятно на карте. Наши части наступают, а командование не имеет никаких сведений о тылах противника. Воинских частей тут нет?

– Здесь нет, – ответил Степан подумав. – У Дубоссар, на переправе, стоят. Кажется, скопление сил идет. Немцы, румыны.

– Выясним…

Не заходя в дом, пробрались на чердак.

Степан зажег свечу, я огляделась – дверь плотно закрыта, окно занавешено. Степан уже обо всем подумал, кажется, мне повезло с ним.

Несколько минут – и радиостанция надежно упрятана в кукурузе, ею забито полчердака, составлена и зашифрована радиограмма. В ней все: предательство старшего, гибель четырех разведчиков, просьба разрешить работать самостоятельно. Наконец, включила «Северок», взялась за ключ – и не увидела красного глазка индикаторной лампочки.

У меня руки задрожали, глаза застлало туманом, – что случилось с моим «Северком»? Как всегда в трудную минуту, я сказала себе: «Спокойно, Оля, спокойно». Надо успокоиться и подумать. Успокоиться и подумать. Может быть, рация и не повреждена. Прежде всего следует проверить питание. Правильно ли я подключила питание?

Я разрыла кукурузу и увидела отключенный проводок.

– Вот и все, – спокойно сказала я Степану, сидевшему рядом на корточках. – Отключилась батарейка. – Зачистила концы, соединила и замигал красный глазок, в эфир понеслось: «Бес», «Бес», «Бес», «Бес» – ровно пять минут. Ровно пять минут тревожная мысль держала меня в холодных тисках – услышат ли меня сразу. Могут и не услышать – это бывает. Наконец, переключила на прием и – «Алло», «Алло»… – откликнулся Центр.

– Наши, Степан!.. – ликую я. Степан спокойно кивнул, он не понимает моего ликования, ему кажется – нормально, что есть связь.

Я не чувствовала ног под собой от радости. Подумать, как все хорошо: рация есть, помощник есть. Задание будет выполнено и без Василия. Завтра днем мы со Степаном идем на разведку в Дубоссары. Я представила себе прищуренные синие глаза подполковника Киселева, когда перед ними положили мою радиограмму. Они полны тревоги и радости. Тревоги от того, что я попала в трудное положение из-за измены старшего. Радости – что я все-таки жива и здорова.

5.

Первая разведка Дубоссар ничего особенно интересного не принесла.

Городок маленький, но какой-то несобранный – без традиционного центра, одинаково одноэтажен и однообразен. Летом, может, Дубоссары и красивы – тонут в зелени. А в ту раннюю весну деревья были голыми и унылыми.

Весь день мы со Степаном пробродили по городку, я учила его элементарным навыкам разведки. Чаще всего мы встречали немцев. Военных в желто-зеленой форме, обмотках, фуражках типа конфедераток было совсем мало. Значит, в Дубоссарах больше немцев, чем румын. Надо приглядеться к знакам на петлицах и на машинах, определить количество проводов и кабеля, присмотреться к технике, к офицерским чинам, попадавшимся нам в поле зрения. Почти наверняка определяем: в самих Дубоссарах базируется немецкий стрелковый полк и румынский батальон связи.

– Здорово, – восхитился Степан.

– Я училась этому, Степан, – возразила я. – Но эти предположения надо проверить. Даже если у нас нет сомнений. Походим еще, посмотрим.

У переправы творилось что-то непонятное – скопление румынских и итальянских частей. Немцы в незначительном количестве. Нет сомнения, что «союзнички» переправляются на ту сторону Днестра. Дело нешуточное, переправа должна крепко охраняться. Где-нибудь неподалеку зенитные точки, – надо разведать.

– Попытаемся, Степан, прогуляться вверх по течению?

– Спытаем, – соглашается Степан. – Держи меня под руку.

Степан закачался, замахал руками. Пьяное блаженство разлилось по его широкоскулому лицу.

– Жинка! – заорал он. – Желаю гулять дальше!

Я подхватила:

– Горе ты мое!.. Да хватит тебе куражиться, айда до дому.

– Желаю гулять бе-берегом!

Но не прошли мы и ста метров таким образом, как нас остановил румынский солдат – нельзя дальше.

На обратном пути из Дубоссар Степан сказал:

– Ладно, Марина, не отчаивайтесь. Завтра я один тут разведаю.

Я согласилась.

– Надо, Степан, дать точный ориентир для подавления зениток. Сумеете? Расстояние придется на глаз определить.

– Попытаюсь, – не очень уверенно сказал Степан.

– А давайте потренируемся.

Мы уже шли лесом к дому Степана, вокруг ни души. Мы оба шумели и смеялись над ошибками Степана, но он – прилежный ученик, скоро все понял.

До Степанова дома добрались в темноте. Я прошла сразу же на чердак. Зажгла свечку, припасенную Степаном, составила радиограмму и, связавшись с Центром, отстучала ее на ключе. Потом приняла ответ из Центра, расшифровала. Приказ – взять работу старшего на себя и по мере сил развернуть сбор сведений. Просили осветить город Григориополь. А по части помощника – на мое усмотрение.

Чувство у меня было такое, будто слетала к своим. Даже кончики пальцев дрожали от радости. Кубарем скатилась по чердачной лестнице, вихрем ворвалась в дом.

– Степан, Степан! Где вы?

В дверь просунулось озабоченное лицо Степана.

– Чего-нибудь случилось?

– Случилось!.. Случилось, Степан, мы начали работу.

Степан добро улыбался.

– Ну что ж, бог нам в помощь, – пошутил Степан. – Хотите чайку – Вера вскипятила.

– Давайте попьем чайку, раз Вера вскипятила! И давайте, Степан, знакомьте меня с Верой и…

– Вот она я. Здравствуйте, Марина.

Вера улыбалась, а в темных глазах ее не пропадала грусть. Высокая – на полголовы выше мужа, статная, опрятная, от нее сразу стало светлее в комнате и уютней. Тем более уютней, что на улице задул холодный и мокрый ветер.

– Я вам и постель приготовила, Марина, – сказала Вера. – Погода разыгралась, не приведи бог.

После чая, когда Вера ушла спать, а мы со Степаном обсуждали, как начать разведку Григориополя, я спросила Степана: есть все-таки партизанский отряд поблизости или нет?

– Был, Марина, и нету больше.

Степан рассказал, что случилось с партизанским отрядом.

Отряд был небольшой, из местных жителей-энтузиастов. Сами собрались, сами и договорились, что и как. Собрали немного оружия – у кого что нашлось. Только не нашлось настоящего командира, с подпольем партийным не удалось связаться. Побродили по лесам и оврагам без дела, да и расползлись – чего слоняться зря. Затосковали по домам, по семьям. Остался Степан с горсткой товарищей – обидно было до слез, а ничего не придумали – последними ушли.

Я знала, такое иногда случалось в тылах, особенно в этих местах. Советская власть на основную территорию Молдавии пришла лишь в 1940 году, а в 1941 Молдавия уже была оккупирована немцами и румынами. Война на молодую Советскую республику обрушилась сразу, стремительно, население осталось в глубоком вражеском тылу. Вполне возможно, что не удалось здесь организовать крепкий подпольный центр, а с ним и партизанское движение, какими они были в других зонах оккупации – в Белоруссии, на Украине, в Крыму и других местах.

– Стыдно жить: Марина, – тяжело сказал Степан. – Соберемся дружки – мужики здоровые – отводим друг от друга глаза. Прятал у себя пленного, тот поправился, ушел куда-то. Подобрал раненого красноармейца, когда наши еще отступали, – умер, рана в живот была.

Девок в Германию в прошлом году забирали, мы их из-под носа у румын увели… Только все это не дело для меня. Вот я и обрадовался, когда Лиза сказала про тебя.

Степан молчал, улыбнулся:

– Ты мне приказывай, что надо, все сделаю… Мне ведь перед тобой, Марина, стыдно. Девочка ты – на такую опасность пошла, а я, как у Христа за пазухой, живу – и в ус не дую. Понимаешь ты меня?

Еще бы!.. Мне тоже вот было стыдно и больно, что кто-то умирает, а я ничего не делаю для Родины. Степана я понимала. Не понимала я Василия – наверное, это и невозможно, понять психологию предателя. Ну на что он рассчитывает?

На что? Ведь наши наступают! Неужели надеется, что Молдавию оставят по-старому румынам? Или надеется с ними уйти? Или думает отсидеться, оправдаться тем, что не выдал меня врагу? Так наши ему этой «доброты» не простят!

Степан словно подслушивал мои мысли, или думали мы одинаково. Он сказал:

– Вы, Марина, не судите о нас тут по Василию. Все они – кулацкая душа, при румынах жили зажиточно, им Советская власть ни к чему. Только Лиза у них человек, и та запугана. В батрачках у них всю жизнь. Муж ее – дружок мой. При нем они ее боялись трогать, а сейчас в страхе держат… Андрей, как наши отходили, с ними ушел. А я замешкался в дороге, в Кишинев ездил. Пока до дому добрался – наши далеко ушли. Теперь вот и стыдно – как им в глаза посмотрю, когда придут?

Мы долго молчали. Я уже собралась было идти спать, как Степан спросил:

– Расскажите, Марина, про армию. Провожал бойцов в петлицах, встречу в погонах…

И я стала рассказывать о Советской Армии. Чуть не до рассвета проговорила. А когда легла спать, вдруг представила себя на месте всех людей, оставшихся в оккупации, и мне стало страшно.

6.

Два дня спустя, когда я в сумерках пробралась к дому Степана, он встретил меня на пороге громогласным возгласом:

– А-а-а, М-мариночка, здравствуйте!

Как-то нелепо взмахнул руками, тоненько засмеялся.

Я отшатнулась.

– Да вы пьяны, Степан!

Сердце бешено заколотилось – только этого мне и не хватало.

– Пьян! – подтвердил Степан. – П-после купания!

К счастью, выбежала Вера.

– Входите, входите, Марина! – певуче скороговоркой заговорила она. – Не пьет ведь – скосило от полстакана. Сейчас я его крепким чаем отпою. И вы погреетесь с дороги.

– Погреетесь! – блаженно улыбаясь, подтвердил Степан. – Извините.

Вера быстро накрыла на стол, налила мне чая, а Степану одной черной заварки. Степан хлебнул, поморщился. Вера сурово сказала:

– Пей! Что Марина о тебе подумает?

– По-подумает, – согласился Степан и почти залпом опорожнил кружку крутого, черного кипятку.

Глаза его светлели, трезвели.

– С чего это вы, Степан, выпили?

– С купания! – откликнулась за него Вера. – Днестр переплывал!

Я ахнула:

– Это зачем же?!

– Затем, – сказал тихо Степан. – Невозможно пробраться к переправе. Я и поплыл – две зенитные точки засек…

Степан совершенно трезво выложил мне данные наблюдений. Очень ценные данные. Я взглянула на часы и помчалась на чердак: приближалось время связи с Центром. Данные Степана очень кстати.

Под утро в стороне Дубоссар рвались бомбы, гремели зенитки, тявкали пулеметы. Утром к Степану пришел старик – какой-то дальний родственник из Дубоссар и рассказал: переправа разбита, берег искрошен. Мы со Степаном понимающе улыбнулись. А старик строил догадки: почему-то в Дубоссарах стали скапливаться вражеские части, переправа-то разбита?

Я уже поняла почему: враг отступает на ту сторону Днестра, будет там укрепляться. Теперь у него осталась только одна переправа на этом участке – в Григориополе. Надо идти туда и как можно быстрее. У меня уже созрел план разведки, я с нетерпением поглядывала на старика: скоро ли уйдет?

Вера поняла.

– Дедушка, – сказала она, – отдохните с дороги.

И они вышли вместе.

– Марина, – сказал Степан. – Сегодня воскресенье, в Григориополе большой базар. Туда крестьяне со всех деревень едут.

Ясно, чем больше народа, тем больше возможности проникнуть без подозрения в недозволенные места. Вчера я весь день провела в Григориополе, кружилась в районе переправы, но обнаружила лишь одну зенитную точку. Не может быть, чтобы переправа так плохо охранялась. Или зенитки хорошо замаскированы, или они на той стороне Днестра – выяснить необходимо сегодня же.

Степан выслушал меня внимательно. Потом серьезно сказал:

– Все выясним.

– Неужели опять в воду? Ведь ледяная она!

– Ледяная, – спокойно согласился Степан. – Надо – так надо.

Пошли мы врозь.

Я шла проселками и лишь километрах в трех от города вышла на шоссе Дубоссары – Григориополь. Увидела то, что и ожидала, – на Григориополь двигались воинские части. Немцы, итальянцы, румыны, – либо пешим ходом, либо на конях.

Я попросилась на повозку с румынскими солдатами и спокойно въехала в город.

Городские улицы забиты. Все улицы текут в одном направлении – к переправе. А до самой переправы не пробиться: машины, лошади, телеги, люди – вплотную друг к другу. Раздавить могут.

И все-таки я пробую пробиться – не к самой переправе, а чуть в сторону, на берег. Но результат, как и вчера, – одна зенитная установка. Вся надежда на Степана.

Я вернулась в город. Григориополь значительно больше Дубоссар. С большой городской площадью, с двухэтажными зданиями в центре. Шла, разглядывая встречных, запоминала по профессиональной привычке разведчика маловажные для других приметы: неожиданный поворот, пролом в заборе, лавочку. Привычно отыскивала глазами офицеров, знаки на петлицах или околышах, знаки на машинах.

Уже на выходе из города внимание привлекла небольшая девичья фигурка. Как магнитом потянуло. Я прибавила шаг. Девушка завернула за угол – в тесную грязную улочку. Но, заворачивая, она оглянулась, я встретила растерянный взгляд цыганских глаз. Таня!

Не больше секунды мы смотрели в глаза друг другу, но мне казалось – вечность. Целая вечность, оставленная по ту сторону фронта, где все мои близкие и родные. О которых я не то чтобы забыла, а оттеснила на время в дальний тайник сердца. Разведка требует собранности.

Мы опустили глаза и – разошлись.

Обратный путь мне показался втрое длиннее. Вспоминалось все самое больное: измена Василия, мое одиночество до встречи со Степаном, гибель мальчиков-москвичей, смерть пленного. Было нестерпимо жаль всех. И себя – тоже жаль. Находит на человека иногда такое настроение.

Но скоро быстрая ходьба, прозрачный и прохладный воздух, а заодно и молодость взяли свое. Я весело рассмеялась громогласному приветствию пьяненького Степана, который стоял на крыльце и улыбался. В доме он сообщил, что нащупал две зенитные точки на том берегу и одну на этом, ту самую, что и я нашла. Жизнь не так плоха, возле меня такие люди – Вера, Степан, Лиза. А Степан говорил, что их много, что он найдет верных людей, сколько мне понадобится.

…«Бес», «Бес», «Бес» – отстукивала я пять минут ключом свои позывные. Потом поймала: «Алло», «Алло». И послала в эфир шифровку. Ее получат в Центре. Подполковник вглядится в текст прищуренными глазами, скажет одобрительно: «Работает Маленькая». Он отправит шифровку по назначению, и командиры склонятся над картой, высчитывая координаты. Эти координаты получат летчики…

Нет, не напрасно живет во вражеском тылу агент тридцать первый, по кличке «Маленькая».

Василию я сказала:

– Дай немного денег – нужно для работы.

Он поставил на стол кружку с огуречным рассолом и глянул исподлобья. Верно, мутило с похмелья. Хмыкнул:

– Хм… Больше ты ничего не хочешь?

– Хочу.

– Например?

– Например?.. Расстрелять тебя своими руками.

Василий выругался, глотнул рассол, сморщился.

– Руки коротки. – Отпил из кружки еще. – Не дам денег.

– Ворюга… Мало что предатель, еще и ворюга!

– Да я тебя!..

Он двинулся на меня, подняв кулак. Я сунула руку в карман, хотя пистолета там не было, – оружие мы прячем вместе с рацией, – просто попугать Василия. И он опустил кулак. Но мы стояли друг против друга, вперив один в другого ненавидящие взгляды. И Василий отступил, глаза забегали.

– У-у-у! – И вдруг сунул в лицо кукиш. – Вот получишь деньги! – И завернул семиэтажную брань, сопровождавшую меня до ворот.

Я не могла успокоиться до дома Степана. Вера, встретившаяся во дворе, кинулась ко мне.

– Мариночка, что случилось? – И позвала: – Степан, Степан!

Я рассказала.

Степан почесал затылок, протянул расстроенно:

– Да-а…

Вера задумалась на минуту, сказала:

– Черт с ним! С Василием. Он свое еще получит.

– А деньги? – спросила я. – Где возьмем деньги?

Деньги нужны были позарез. Мы со Степаном ходили окрестными селами, близкими городками, толкались среди народа – слушали, наблюдали. Это не могло не вызвать подозрения. И мы придумали: Степан займется своим ремеслом – будет шить чувяки. Кожу на чувяки надо? Надо. Где ее купишь? У крестьян или на базаре. Вот уже и причина, чтобы ходить всюду, не вызывая подозрения. А чувяки продавать надо? Надо. Вот еще причина, чтобы обдурить жандармов.

Нужны деньги, хоть немного для начала.

Я была убеждена, что Василий даст. Для себя я не просила – кормили меня, хуже не придумаешь. Если бы не поддержка Веры и Степана, я бы ног не носила. Лиза, ставя передо мной миску с мамалыгой, виновато отводила глаза – из отцовского дома проникали сюда запахи мяса, печеного теста, жареной картошки. Но и Лизе, видно, оттуда не слишком перепадало – дети ее были худенькими, полуголодными. Она все ждала, что Василий даст ей денег на поросенка, обещал, когда мы приехали. Так и не дал – родной сестре.

Но я почему-то была уверена – на работу он даст. Не мог забыть же, что деньги – не его. Смешно сейчас вспомнить: если он изменил Родине, то почему должен щепетильничать по части денег?.. Вера права – Василий свое получит за все. Но деньги-то нужны сейчас!

Вера, неслышно ступая, вышла во вторую комнату. Вернулась не скоро, в обнимку с какими-то вещами.

– Вот, возьмите, – сказала хриплым, осевшим голосом. – Поменяете на кожу. Для начала хватит.

Новое детское пальтишко. Желтые крепкие ботиночки с чуть побелевшими носками. Два костюмчика – серый и синий.

– Вера! – крикнула я. – Как же вы, Вера! – И сказала решительно: – Не возьму.

Вера плакала. Степан что-то уж очень старательно моргал.

Вера сказала:

– Возьмите, Мариночка. Пусть и Андрейка мой… участвует в борьбе.

…А наутро мы пошли со Степаном на базар в Григориополь. Обменяли вещи на кожу, поделили ее. Я свою долю положила в корзину, с которой ходили за кустами крыжовника, когда мы со Степаном отрыли радиостанцию. Степан свою кожу завернул в мешковину. Домой мы возвращались разными путями.

Я пошла дорогой, ведущей в обход аэродрома. С шоссе не видно аэродрома, подойти близко невозможно. Степан посоветовал в обход. Там дорога идет по взгоркам, может быть, оттуда я что и увижу. Он оказался прав. По эту сторону находились ангары, но все они были пусты. Возможно, самолеты на задании. На поле стояло два самолета: в одном нетрудно было узнать «раму» – немецкий разведчик, второй, одномоторный, оказался незнакомой марки. Придется не раз пройтись этим путем, чтобы разведать все.

Вечером Степан встретил меня далеко от дома. Я встревожилась:

– Что-нибудь случилось?

Степан виновато улыбнулся.

– Не-ет, – сказал он тихо. – Не мог дождаться… Вы, Марина, говорили – надо вызнавать про секретные части?

Я насторожилась. Да, конечно. Я говорила об этом Степану. Потому что сама получила такое задание – по возможности выявлять секретные подразделения противника. И такое задание получили все разведчики, отправляющиеся в тыл противника.

Степан рассказал:

– Под Тирасполем живет один молдаванин – мы с ним подружились в отряде. Связным был. Я пошел к нему с базара… Ну, посидели, поговорили. Сокрушались насчет того, что сидим без дела. А он вдруг говорит: «Давай сделаем дело одно? В Тирасполе готовится диверсионная группа. Против наших, Степан! Два дня выслеживал. А что дальше? Хотел к тебе идти, хорошо, что сам пришел…»

– Он не спугнул их, Степан?

Степан пожал плечами.

– Не знаю… Спросил у него: «Почему думаешь, что диверсанты?» «А потому, – говорит, – что ходят в штатском и при оружии, пальто оттопыриваются, – ясно, пистолеты в задних карманах брюк. И хозяин дома, где они живут, говорил – радиостанция у них»… Пришлось мне, Марина, намекнуть ему, что этим делом займутся, кому следует, а он туда чтобы больше не ходил…

– И вы не пошли, Степан?

Степан помялся, но ответил прямо:

– Не утерпел, Марина, сходил. Знал, что надо раньше с вами посоветоваться, а пошел. От нетерпения. Да вы не беспокойтесь, я аккуратно. Дошел до Тирасполя, Полевую улицу сам нашел – молдаванин этот точно сказал, как попасть. А дом сорок три и вовсе легко найти было…

Степан старался рассмотреть в темноте мое лицо – как я приму его провинность? Я сказала:

– Вы просто молодец, Степан.

Степан, оживившись, продолжал:

– Так я спрятался возле того дома – час, наверное, простоял – ничего не увидел: дом как дом, занавески на окнах. Сунулся в дом напротив, будто сапожника знакомого ищу. Хотел разговориться с хозяйкой, да неразговорчивая оказалась. Спрашиваю: «Этот сапожник Лупан в доме держит военных квартирантов, может, знаете?» «Не знаю, – отвечает. – Напротив живут – не то военные, не то еще какие, так и этак одетые ходят. Только хозяин не сапожник»… Больше ничего не узнал, Марина.

У меня сердце дрожало в груди. «Если случится узнать место расположения разведывательных частей, – говорил Прищуренный, – смотрите не упустите. И главное, срочно сообщите».

– Нам придется, Степан, заняться этим. Будем следить, кто их посещает, куда они сами ходят. Неплохо бы познакомиться с хозяином дома… Подумаем еще за ночь, как действовать. Непременно надо уточнить: живут они в том доме или только приходят на занятия.

Мы молчали.

– Словом, до завтра, Степан.

И мы расстались.