Текст книги "Жить не дано дважды"

Автор книги: Раиса Хвостова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

6.

Вошел майор Воронов, пожал мне руку.

– Следом идет твой напарник.

Я вспыхнула от волнения.

– Скажите, наконец, товарищ майор, кто он?

Майор Воронов спокойно – он всегда спокоен – возразил:

– Сейчас увидишь, познакомишься… Да не волнуйся так, твой напарник – настоящий человек. Помнишь, все кругом говорили о радистке Клаве, этой девчурке?

Я помнила. Радистка Клава – пятнадцатилетняя девчонка – вылетела на задание с напарником. В воздухе их парашюты разнесло так далеко, что старший искал Клаву двое суток. Клава по легенде была его дочерью. А он холостяк, и привязался к ней, как к дочери. На исходе вторых суток старший пошел в село поискать ее. И не дошел. За околицей он увидел двух полицаев, тащивших упирающуюся девчонку. Подробностей никто не знал, знали только, что полицаи пропали, а напарник с радисткой пришли в село одни.

Рассказывая об этом, девчонки вздыхали – каждой хотелось иметь надежного напарника.

Я сказала:

– Конечно, знаю про Клаву. И что?

– А то, – хитро посмотрел карим глазом майор, он всегда так смотрит. – А то, что старший вашей группы – Клавин напарник…

Майор не успел договорить, я не успела удивиться – в дверь чуть слышно постучали.

– Входи, Федор, входи!

Вошел.

– Здравствуйте, капитан Сараев!

– Здравствуйте, старшина Казакова!

– Вот как официально, – отозвался майор Воронов. – А между тем вы брат и сестра.

Я с облегчением вздохнула: и потому, что мой руководитель такой опытный разведчик и мужественный человек, и потому, что мы только брат и сестра.

Майор тут же познакомил нас с легендой. Она оказалась предельно простой. Мы – брат и сестра. Наши родители – пособники немцев, отец ходил в старостах в селе под Харьковом. Накануне прихода русских Федор и Женя (так звали теперь меня) уехали с немцами. Федор работал возничим, а Женя на кухне. Но воинская часть, к которой мы пристали, направлена на фронт, и мы сами по себе поехали дальше в тыл.

Легенда простая, но разработка сложна. Опять зубрила я улицы и переулки, площади, парки и кинотеатры, фамилии стахановцев и знаменитых артистов. Харьков – это посложнее Полтавы. И снова занятия по спецделу, по парашютному делу, по радиотехнике. Меня даже обучали образу мыслей девушки-мещаночки – колечки-медальончики, альбомы с дикими стишками, трогательные фотографии с надписями, вроде: «Люби меня, как я тебя, и будем мы на век друзья». При этом я не совсем дура – десятилетку кончила в Харькове.

Больше всего нам с Федором нравились занятия под открытым небом. Небо было, как синька. Солнце яркое, зелень веселая. Была у нас облюбована лужайка, где мы стреляли, бросали гранаты, развертывали связь. Я стреляла из револьвера хорошо, но тщеславие требовало – лучше надо, хотелось Федора обогнать.

Он все делал отлично. Его небольшие, даже с виду не барские, руки не знали покоя. Они все время что-нибудь мастерили, если даже выпадал час отдыха. Причем делал он все спокойно, неторопливо, будто между прочим.

Однажды майор Воронов спросил:

– Ну что, Оля, освоилась ты с Федором Сараевым?

– Да, – сказала я уверенно. Но тут же не очень уверенно добавила: – Почти… Товарищ майор, почему он такой – мрачный, что ли?

Голоса Федора Сараева, если его не спросить о чем-то, можно не услышать по целым дням.

– Такой уж характер, Оля. Да и горя хлебнул. Родителей у него расстреляли, а сестру – на глазах растерзали. Совсем девчонка еще была. Он видел, но ничего поделать не мог, нельзя было обнаружить себя. Привыкай к нему, человек редкой доброты.

И все-таки молчаливость Федора наводила на меня тревожные мысли. Кто знает, что он думает про себя. Иногда бранила себя – не все же, как Василий.

Пятнадцатого мая мой день рождения.

Не просто рождения – совершеннолетия.

Вошел Федор, сказал:

– Поздравляю, старушка! – и протянул из-за спины букет полевых цветов.

Я была поражена: Федор и цветы! И не забыл про мой день рождения. А чего только я про него не думала. Так на душе стало светло – это же счастье, что я иду с Федором в тыл.

И, чтобы как-то вознаградить его за свою настороженность, доверилась.

– Как ты думаешь, Федор, если мы хорошо выполним задание, меня примут в партию?

Федор посмотрел на меня задумчивыми серыми глазами.

– Ты уже написала заявление?

– Да…

– Покажи, если хочешь.

Я протянула листок и из-под руки Федора стала читать, будто не сама писала:

«…прошу принять кандидатом в члены ВКП(б), а в случае моей гибели – считать коммунистом».

Мысль о вступлении в партию пришла давно. Я не раз думала о том, как высоко и почетно быть коммунистом. Ведь только тот может стать им, кто не только любит свою Родину, но и сделал для нее что-то, отдал часть своей жизни за ее расцвет, ее честь и свободу.

Мне хотелось быть рядом с людьми предельно чистыми, честными, связанными одним стремлением. Знала я, как многие из тех, кто шел на верную смерть, просили, как о самом заветном – принять их в партию посмертно. Я вспоминала свою, совсем еще не длинную жизнь. Достойна ли я, пусть решат те, кто оценит мою работу на задании – больше ведь я ничего не успела сделать. И если этого еще будет мало, я буду стараться сделать все, чтобы сочли достойной Впереди еще много трудного… да я и не ищу легкой дорожки.

Вспомнилось, как вступала в комсомол. Я до сих пор краснею, когда вспоминаю, как долго не могла ответить на вопрос: кого зовут всесоюзным старостой. Как можно было забыть о Калинине?! А ощущение шероховатой обложки серенькой книжечки, лежавшей в моей руке?

– Если хочешь, – сказал Федор, – я дам тебе рекомендацию. Кто еще даст? Комсомол и…

– Прищуренный… То есть подполковник Киселев. – Я восхищенно смотрела на Федора. – Федор, но ты меня еще не знаешь…

– Знаю, Оля. Потому и просил тебя в радисты.

Вот как, Федор сам просил меня! Плохой же я буду коммунист, если не научусь разбираться в людях.

Скоро пришел майор Воронов.

– Поздравляю, Оля!

Майор поцеловал меня в лоб и протянул плитку шоколада.

– Живи столько, сколько тебе захочется.

– Ой, товарищ майор, мне хочется жить долго-долго!

Майор Воронов скупо улыбнулся, кивнул в знак согласия и добавил:

– Завтра в ночь вылетаете.

Именинный обед, который приготовил Максим, был и прощальным.

Потом весь вечер мы собирались. Тщательно готовили снаряжение и не менее тщательно вещи, которые надлежало взять с собой, в том числе кучу дурацких альбомов: два или три – мои фотографии рядом с никогда не виденными «друзьями»-немцами, столько же со стихами, сочиненный мной дневник, безделушки – вроде слоников и копилочек. Тяжесть страшная. А нужно.

В день вылета я встала рано: не спалось. Одела все, в чем вылетать на задание, подошла к зеркалу. Передо мной в синем в горошек платье стояла маленькая, тоненькая девушка. Густые длинные волосы падают на плечи, серые, с косым разрезом глаза в мохнатых ресницах… «Это уже не Оля, это – Женя, – подумала я, – завтра Оля перестанет существовать».

На аэродром прилетели в середине дня, и нас провели в землянку. Когда мы шли мимо стоянок самолетов, из-за плоскостей машин поглядывали на нас техники и мотористы. Они знали, что за люди прилетели на маленьком ПО-2. Не первый раз появляются вот такие, в гражданской одежде, а потом ночью спецрейсом самолет уходит с ними за линию фронта.

В землянку вошел летчик, поздоровался. Сообщил, что полетит с нами он, самолет – Р-5. Мы обрадовались: маленький «кукурузник» идет почти бесшумно, можно прыгать метров с пятисот, точность приземления почти обеспечена. День тянулся долго. Мы уже успели подружиться с летчиком, его звали Сашей, и он принес мне плитку трофейного шоколада и пачку леденцов.

– Приземлишься, будешь где-нибудь лежать, дожидаться рассвета, вот и займешься.

К вечеру почему-то стало очень грустно. Где-то сейчас моя мамочка? Я села писать письмо:

«Милая, родная моя мамочка! Вот и снова я перед вылетом «туда». Как хотелось бы сейчас увидеть тебя, моя «ма». Ты жди меня, очень сильно жди – это, говорят, помогает тем, кто хочет вернуться. Мне так хочется вернуться. Немножко тревожно. Но я не боюсь, нет. Ведь я уже много пережила. Передай папе, что бы со мной ни случилось, я останусь честной перед Родиной, и все, что в моих силах, сделаю для нее. Мамочка, моя родная! Неужели твои руки больше не обнимут меня?.. Пора. Ждите меня! И Сереже, если не вернусь, передайте, что до самой последней минуты вспоминала его. Но я обязательно вернусь. «Вредная» не может не вернуться».

Пришел майор Воронов.

– Федор, Оля, забирайте снаряжение, пойдем к летному полю, там будем ждать.

Сели под кустиками. Темно. Только кое-где звездочки. Вот те две – наши с Сережкой.

– Товарищ майор, что это за две звезды над горизонтом?

– Это, кажется, Сатурн и Юпитер. А что?

– Да так. Нравятся они мне.

ИСПЫТАНИЕ

1.

Федор расстелил пальто, и мы улеглись рядышком, свесив головы над обрывом. Внизу проходит шоссейка. Удобное место, чтобы оглядеться, сориентироваться. Нам видно все – нас не видит никто. Мы надежно укрыты высотой и буковой рощицей. В этой рощице, зарыто все наше снаряжение – рация, батарейки, оружие. Так решил Федор – закопать оружие, оно нас может ненароком выдать.

Светает. Снизу, с шоссе, слышится нарастающий скрип. Медленно катит телега, возница не погоняет, наверное, дремлет. Волы тоже, кажется, дремлют: едва передвигают ногами.

Проехала телега – дорога пуста.

Взошло солнце, и роща ожила, загомонила птичьими голосами. Поползли в траве букашки всякие, засновали муравьи. У меня под рукой маленький муравьишко кружился вокруг мертвой мухи, поднатужился, но не смог сдвинуться с места – муха зацепилась крылом за травинку. Пришлось работяге помочь. Он обрадовался и потянул находку по тропинке – тоненькой ниточке, проложенной, наверное, самими муравьями.

Я вспомнила про плитку шоколада, подаренную на аэродроме летчиком. Достала ее из кармана пальто, развернула.

– Хочешь, Федор?

– Спасибо, я лучше покурю, – и полез в карман за сигаретами.

Вдруг вдали что-то застрекотало. Самолет?.. Нет, стрекот перерастал в треск, быстро нарастал, забивая все иные звуки вокруг. Прямо под нами промчались мотоциклисты в направлении фронта.

Треск мотоциклов разбудил шоссе. Скоро прошла грузовая машина с пятью немецкими солдатами в кузове – тоже в сторону фронта. На небольшой скорости прокатила вторая группа мотоциклистов, а за ними – колонна грузовиков, набитых солдатами.

Я всматриваюсь до рези в глазах – не может быть! Откуда взялись на околышках эти знаки?

– Федор, ты видишь – «Эдельвейс»?

– Считай пока машины.

– Считаю… Двенадцать! Федор, откуда взялась здесь егерская дивизия «Эдельвейс»?

– Надо думать, – сказал медленно Федор, – после разгрома дивизии в Крыму она наскоро переформирована и брошена на этот участок фронта…

«Эдельвейс» – подумать, какое название для горнострелковой дивизии. Название гордого и поэтического цветка. Говорят, он цветет очень редко. А может, его просто редко видят? Эдельвейсы растут высоко в горах, покрытых вечными снегами.

Весь день мы пролежали в рощице над обрывом. И весь день в сторону фронта двигались машины с солдатами в свежем обмундировании. Значит, – после переформирования частей. Стягивают все подразделения. Фронт подошел к румынской границе… Румынию они, конечно, не хотят отдавать.

Солнце уже клонилось к западу. Начало седьмого.

– Пошли, – сказал Федор, поднимаясь. – Пора.

Где-то рядом, если мы правильно приземлились, село Ивановка. Мы сделаем вид, что только-только сошли с попутной машины. Мы прошли километра два в сторону, противоположную фронту. Вдруг почти отвесный спуск вниз, в самый центр села. Сердце у меня испуганно забилось, когда тропинка привела нас в большой двор, полный немецких солдат. Я скосила глаза на Федора, – как всегда, он спокоен, угрюмоват.

Двор молчаливо рассматривал нас, двух пришельцев. Чтобы как-то разрядить обстановку, я попросила:

– Битте тринкен.

Один из солдат принес кружку с холодным суррогатным кофе. Пить не хотелось, но делать нечего – выпила. Вернула кружку.

– Данке.

– Пожалуйста…

Холодок пробежал по спине – власовцы? Пожалуй, это хуже, чем просто немцы.

Оказывается, мы попали во двор немецкой комендатуры. В открытом окне дома показалась офицерская фуражка. Офицер поманил нас пальцем. У меня отяжелели ноги. А Федор оглянулся, словно проверяя, нас ли именно зовет немецкий офицер или кого другого. Потом кивнул, взял меня за локоть, и мы пошли к дому.

Офицер на сносном русском языке попросил предъявить документы.

Федор, как всегда, медленно и обстоятельно расстегнул пиджак, полез во внутренний карман, достал завернутый в бумагу сверточек, развернул, еще обтер об себя невидимую пыль с паспортов и, наконец, протянул их немцу.

Немецкий офицер неторопливо рассматривал наши паспорта – фотографии, печати, фамилии, штампы прописки. Листал странички, проверяя, видимо, идентичность записей мест прописки.

Я смотрела на немца во все глаза. Старалась угадать, чем это может кончиться. То ли луч заходящего солнца так упал, то ли офицер так повернул голову – я вдруг отчетливо увидела у него под носом большую волосатую родинку. Стало смешно и легко. Кажется, я рассмеялась, немец поднял глаза, джентльменски поклонился, он по-своему понял мой смех. Черт с ним! Главное – он тут же возвратил Федору паспорта.

Но пригласил зайти в дом – до этого мы стояли под окном.

Федор немногословно и спокойно рассказывал легенду. Под конец попросил коменданта – немецкий офицер оказался комендантом, – содействовать нам в прописке на новом месте, этим занималась румынская жандармерия.

– Почему вы хотите именно здесь остановиться? – спросил комендант.

Я не дала Федору раскрыть рот:

– Мы надеемся, что дальше немцы не отступят… Не пустят сюда противных большевиков. Не правда ли, герр комендант?

«Герр комендант» поплыл в очаровательной улыбке, он красиво склонил голову, что могло значить и согласие, и очарованность его моим умом. Я во всю разыгрывала придурковатую барышню.

Как умела – кокетничала, улыбалась и отводила глаза в сторону, боясь встретиться с ним взглядом.

Позднее, когда комендант вышел, пришел солдат с охапкой сена, кинул ее на пол, хмуро сказал:

– Здесь спать будете.

Мы с Федором переглянулись. А когда солдат вышел, Федор спросил, скорее себя, чем меня:

– Та-ак… Это что же – гостеприимство или недоверие?

Поздно вечером зашел на минутку комендант и попросил сдать ему паспорта на ночь. Мы оба поняли – недоверие. Стало немного не по себе. Но я посмотрела на спокойного Федора и с благодарностью подумала, как хорошо мне с ним. Спокойно, как с мамой.

Я «обворожительно» улыбнулась и спросила:

– Вы нас арестовываете, герр комендант?

– О, нет, Шеня! – рассыпался в словах и улыбках «герр комендант». – Разве такой чудный девишка!.. О, простая формальность!

Мы почти не спали ночь. Неужели провалились, не начав работу?

Утром снова появился сияющий комендант, рассыпался в любезностях и, извинившись, вернул паспорта Федору.

– Можете идти искать квартиру. А Шеню оставьте со мной…

Я только сейчас увидела его противные мелкие глазки, казалось, истекающие маслом. Может быть, перестаралась вчера, и он черт знает, что решил? Но деваться было некуда, надо играть роль… И я целых два часа болтала глупости, хихикала, пока вернулся Федор.

– Собирайся, Женечка. Целый дом снял, хозяйка живет в соседнем селе у дочери.

Комендант любезно проводил нас до ворот и там, прощаясь, выразил надежду, что в скором времени будет нашим гостем.

Словом, все обошлось хорошо. Домик оказался настоящей находкой – совершенно изолированный, правда, страшно запущенный, с выбитыми стеклами, плохо притворяющейся дверью. Но умелые руки Федора сделали наше жилье уютным. На следующий день Федор сходил в жандармерию, и нас без проволочек прописали.

Можно было разворачивать работу.

2.

– «Рон», «Рон», «Рон»… – посылаю я позывные в Центр.

Через пять минут переключаюсь на прием.

– «Жант», «Жант», «Жант», – слышу ответ…

Первая радиограмма получилась длинноватой. Нужно было сообщить о благополучном прибытии, о переброске на фронт неожиданно объявившейся здесь дивизии «Эдельвейс», о расположенном неподалеку аэродроме.

Ответ был передан тут же – разведать аэродром и передать данные.

С утра мы с Федором отправились на прогулку. Обозревать окрестности, как выразился он.

Ночью я отстучала лаконичную радиограмму:

«Южнее Ивановки восемь километров направлении Прута – аэродром. «Мессершмидт – сто одиннадцать» – сорок пять самолетов. Ангары южной части аэродрома. «Учитель» – кличка Федора.

В ответ приняла короткое «ЩСЛ», что значило: принято, даю квитанцию.

На следующую ночь еще короче радиограмма:

«Севернее Минешт пять километров пункт двести двадцать девять – склады бомб».

Нелегко дается то, что заключено в скупые строчки радиограммы. Сколько выдумки, выдержки, изворотливости требуется. И все Федор.

Спокойно, неторопливо находит он наилучшие решения той или иной задачи. Я это заметила, когда мы устанавливали рацию. Ломала-ломала голову, куда бы протянуть антенну – и чтобы не заметил ее никто, и чтобы соответствовала лучшим техническим нормам. Федор пришел, осмотрелся исподлобья – у него выпуклые надбровия, отчего кажется, что он всегда глядит исподлобья, – взял антенну в руки и потянул ее по-над краем железной крыши.

Все большим уважением я проникалась к Федору, даже немножко, по-девчоночьи, побаивалась его. Как побаиваются любимого учителя или отца. Почти не возражала ему, когда он говорил – надо сделать то-то и так-то, потому что он знал лучше. Старалась не вызывать его недовольства и потому все, что ни делала – стирала или готовила обед, собирала сведения или составляла радиограмму, все старалась делать так, чтобы лучше уже невозможно было сделать.

Неделю мы осваивались на новом месте. Потом стали думать о работе.

Для меня дело скоро нашлось. В селе висело объявление: на молокозавод требовалась уборщица. Молокозавод – неподалеку от Ивановки, на молочной ферме. Я пошла справиться, и меня тут же приняли.

А Федор все не мог ничего подобрать. Перебрал всякие варианты и остановился на одном – шить чувяки. Так я узнала, что всеумеющий Федор умеет и сапожничать!.. Конечно, хорошо шить чувяки и возить их по ближайшим селам, на базар в Корнешты. Когда-то чувяки Степана крепко нам помогли. Но требовалось разрешение румынской жандармерии. И Федор выжидал – не попадется ли что еще, – не хотелось лишний раз появляться в этом несимпатичном заведении.

С молочного завода я возвращалась вечером. Уставшая – ноги не шли. Первое время мне трудно приходилось. От зари до зари мыла полы, крутила сепаратор, таскала бидоны. Однажды шагала домой, как всегда, едва волоча ноги. И вдруг – куда усталость девалась – над головой прошли краснозвездные машины.

– Федор! – влетела я вихрем в дом. – Федор! Наши пролетели! – Тяжелый грохот выгнал на крыльцо – бомбардировщики один за другим ныряли в пике, сбрасывали бомбы и выходили из пике, прежде чем раздавался взрыв. «Ястребки» ходили круг за кругом, расстреливая аэродром.

– Это мы, Федор! – выплясывала я дикий танец. – Это мы с тобой Федор! Мы! Мы!

Федор – мой угрюмый гриб-моховик – хохотал.

На столе – завернутый в полотенце ужин. Теперь, когда я работаю, Федор готовит сам. Старается все по дому сделать до моего прихода. Я понимаю – жалеет.

Но мне все-таки неловко – мужчина выполняет женскую работу.

Ночью я держала связь с Центром:

«Оргеев прибыла пехотная дивизия. Опознавательный знак – голова оленя. Штаб – улица Кагаза. «Учитель».

На следующую ночь:

«Аэродром разбит – ни одного уцелевшего самолета. Строения разбиты. Бомбы легли в цель».

И еще на следующую:

«Двадцать четвертого мая из Унген сторону Бельцы прошло два эшелона. Первый – тридцать вагонов боеприпасов, двадцать две цистерны горючим, двадцать четыре платформы танками, двенадцать вагонов вооружения. Второй – тридцать три платформы танками, пятнадцать платформ автомашинами, три вагона солдатами».

3.

Мы работали с Федором не за страх, а за совесть. Изо дня в день шли в Центр данные о противнике. Все это очень хорошо. Но к самому важному мы еще не подступались: где и как искать секретную немецкую часть – не ясно, не за что зацепиться даже. Я отчаиваюсь, Федор не теряет присутствия духа. Только предупреждает – действовать очень осторожно, за такое любопытство не поздоровится. Можем влипнуть, еще ничего не узнав.

Я стараюсь сблизиться с работницами на молокозаводе – может проговорятся. Но сближение не очень налаживается. Во-первых, меня чураются за интеллигентность, хотя с сочувствием относятся, жалеют – маленькая, слабенькая, не по силам такая работа. А во-вторых, женщин настораживают мои катания по селу с комендантом, и опять жалеют – слаба характером, а до добра эти катания не доведут.

Я действительно катаюсь с комендантом. «Герр комендант» сдержал слово. Однажды, когда мы с Федором сидели за ужином, дверь отворилась, и вошел комендант, без стука. Вот скотина! Он нас с Федором и за людей не считает.

Наверное, у меня были очень злые глаза. Комендант как-то запнулся на пороге. Встал, растерянно озираясь.

Выручил, как всегда, Федор:

– Проходите, господин Адлер, – сказал он спокойно. – Садитесь.

Я опомнилась. Состроила обворожительную, на мой взгляд, улыбку.

– Герр комендант отужинает с нами?

– Нет, – резко сказал Адлер и присел на краешек стула, предварительно проведя по сидению пальцем.

Замараться боится. Мне попалась на глаза волосатая родинка под длинным тонким носом, впечатление, что она вот-вот вылезет из ноздри.

Адлер побагровел.

– Над чем Шеня смеется?

Я просто хохотала и краем глаза ловила настороженные глаза Федора.

– Ох, умора, герр комендант!.. Представляете, меня сегодня заставили корову доить… Умора! Я же не знаю, с какой стороны к ней подойти. Вы бы видели, герр комендант. На молокозаводе все тоже смеялись…

Адлер несколько успокоился, краска отлила от лица.

– О, Шеня работает?

– Да, герр комендант! Вот Федор не может найти работу. Вы не поможете – к нам на молокозавод?

Адлер даже изволил пошутить:

– Разве Федор умеет доить корову?

– Умеет, герр комендант! Вы не знаете нашего Федора – он все умеет. Но не любит коров. Он любит лошадей – и работал уже в немецкой части возничим. Устроить бы его развозить молоко.

– Я буду посмотреть… Если Шеня будет хорошей девушкой и поедет с комендантом в воскресенье кататься, я устрою Федора.

Теперь я побагровела от злости. Вот гад, вымогатель.

И не очень мне хотелось кататься с ним, видела я эту забаву: повозка, накрытая красным ковром, на козлах власовец. Летят, сломя голову, деревенской улицей, пугают ребятишек, давят кур.

Я посмотрела на Федора – пусть он решает.

– Да, – сказал Федор неторопливо, – Женя поедет с вами кататься, господин Адлер. Я надеюсь, вы не уроните мою сестру с повозки?

Адлер осклабился:

– О-о, конечно, нет!

И я каталась с Адлером несколько раз. Но если мои товарищи по молокозаводу оправдывали меня – молодостью, мягким характером, интеллигентностью, то кучер коменданта – звали его Семен – никак, видно, не оправдывал. Глядел на меня иногда с неприязнью, иногда с открытой ненавистью. А звал – барышня. «Барышня, комендант прислал за вами повозку… Барышня, заедем за комендантом…»

Я терпела. Что-то мне нравилось в этом вечно угрюмом, неулыбающемся человеке. Чувствовала в нем русскую душу, хотя он добросовестно служил у коменданта – был у него за кучера, за возничего, за денщика, за повара. Словом, за все и про все. Я никогда не видела Семена без дела. Пришла даже шальная мысль – хорошо бы как-то наладить контакт с ним: Семен много разъезжает с комендантом, бывает даже в Яссах и Кишиневе, куда нам с Федором пока нет ходу.

Вербовкой помощников занимается старший. Это не дело радиста.

Но Федор, видимо, сам думал о том же, потому что сказал, ничего не объясняя:

– Хорошо бы прощупать Семена… Непонятно, как он попал к немцам. Явно ненавидит их.

Скоро подвернулся удобный случай. И, хотя прямого приказа от Федора не было, я решила воспользоваться случаем.

Ранним воскресным утром Семен ехал мимо нашего дома – все в той же повозке, только без ковра. Я накинула платок на плечи, шагнула к двери – и только тогда посмотрела на Федора вопросительно. Он кивнул, и я выбежала за ворота.

– Семен, вы куда едете?

– За сеном, – не обернулся Семен.

– Возьмите меня с собой.

– Садитесь, – буркнул Семен.

Но лошадей не попридержал, и мне пришлось на ходу прыгать.

Все село проехали молча. Молчали и на дороге – вдоль кукурузного поля. Было жарковато, июньское солнце припекало. Небо слепило синевой.

Я не знала с чего начать. Семен явно не хотел помогать.

Наконец спросила:

– Семен, у вас остались в России родные?

Семен так долго молчал, что я уже не надеялась получить ответа.

– Да, – не оборачиваясь, сказал он. – Остались… Жена. Дочка четырех лет.

– Где они?

– В Смоленске.

Наверно, велика была тоска Семена, если он вдруг заговорил сам:

– Когда уходил на фронт, дочке год был. Папа – говорила… А жена молоденькая – чуть постарше вас. Когда уходил, вцепилась в меня, плачет… Еле руки ее оторвал от себя. Потом Смоленск немцы заняли. Потом…

Семен тяжело вздохнул:

– Ничего о них не знаю.

Подъехали к скирде. Семен проворно накидал воз сена. Оно было прошлогоднее, чуть затхлое, но на солнце быстро восстанавливало аромат травы и цветов.

Семен присел на край скирды, достал кисет, свернул самокрутку.

Глубоко затянулся, выдохнул. Сумрачно смотрел на тлевший огонек. Я опять не знала, как к нему подступиться. И он снова заговорил, сам.

– Под Ростовом попал в плен. Ранили в обе ноги. – Сделал глубокую затяжку. – Взяли меня в обоз – много наших пленных находилось на лошадях. Потом Адлер…

Я осторожно спросила:

– Как же считается – служите в армии?

– Нет, не служу… Я подписку не дал. У них подписка – вроде присяги… Я не дал. И не дам. Не заставят.

– А я вас власовцем посчитала.

Семен испытующе посмотрел на меня. Спросил:

– Ну и что – разочаровалась?

– Нет, – ответила я, чуть поколебавшись.

Семен взялся за вожжи, и мы пошли рядом.

– Не понимаю вас… Молодая девушка – чего сунулась к немцам? Думаете, нужны им – тому же Адлеру?.. При случае пустит по рукам… Я бы на вашем месте не так жил.

– А как?

– Как все. Небось, Харьков наши освободили. Были бы теперь у своих – учились бы… Эх! – перебил сам себя Семен.

Показался наш дом с маячившим у калитки Федором – тревожится, наверное. Долго мы ездили.

– Федор не работает?

– Нет… Заходите к нам, Семен, Федор будет рад.

– Зайду, – просто согласился Семен.

У калитки стоял Федор. Я утащила его в дом и пересказала весь наш разговор с Семеном.

А под вечер каталась с Адлером. Бешено неслась вдоль села повозка, покрытая ковром. Люди выглядывали из окон, из-за калиток. Шарахались куры и собаки. Прятались ребятишки. Если бы «герр комендант» догадывался, как я его ненавижу в это время! Я спросила:

– Герр комендант, где вы получили крест?

– Под Курском… Я командовал карательным отрядом. Шеня знает, что такое карательный отряд?

– Ох!

Кажется, Адлер не услышал стона, а может, стон и не вырвался сквозь сцепленные зубы. Каратель!.. Плюс ко всем прелестям, он еще и каратель! За грохотом коляски я слышала лязг металла, залпы, проклятия и стоны сгорающих в своих избах женщин и детей. Мертвые пепелища заставали в тех селах, в которых были каратели. Полубезумных, случайно уцелевших людей, рывшихся под обгорелыми балками, – им еще мерещились голоса родных.

Проклятый убийца!

Я с трудом разжала зубы.

– Герр комендант, у меня закружилась голова. Отвезите меня домой.

– О да, – галантно согласился Адлер. – Шеня совсем побелела!

Семен с шиком подкатил повозку к дому.