Текст книги "Жить не дано дважды"

Автор книги: Раиса Хвостова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

4.

Кончились занятия. Ушел Прищуренный, за ним ушел Василий – до обеда осталось полчаса. Я накинула пальто, потянулась за пуховым платком и замерла с ним в руках.

– Таня?.. Маринка?.. Ой, девочки!

Они смеялись. Я обнимала их, встряхивала, опять обнимала и все твердила:

– Вот здорово, девочки! Вот молодцы, девочки! – кружила их по комнате. – Я так хотела вас найти! Как вы меня разыскали?

Огромные цыганские Танины глаза сияли. Она говорила:

– Мы же разведчики. Мы выследили Прищуренного. Понимаешь, он ходит еще в один дом, и мы с Маринкой не знали – в каком ты. А вчера Маринкина хозяйка говорит: «В том конце села, у тетки Марфы, девушка маленькая поселилась, и тоже в гражданском ходит». Мы с Маринкой спрятались в вашем дворе, еле дождались…

Маринка перебила:

– Смешная ты, Оля, в гражданском. Маленькая…

Это правда, в военной форме я солидней выглядела, а как переоделась, самой на себя стало противно смотреть – девчонка. Таня увидела, что я огорчилась, стала рассказывать, как они с Маринкой отыскали друг друга, как встречаются.

– А не боитесь Прищуренного?

Маринка лукаво рассмеялась:

– Что ты, у нас отличный наблюдательный пункт!.. На Таниной квартире. Танин дом на краю села, у дороги в штаб, из окна видно все. Когда майор выезжает на дорогу к моему дому, я бегу домой – огородами. Совсем близко. И встречаю его.

– Ой, девочки, как хорошо! – повторила я. И вдруг спросила:

– А тебя, Маринка, «женили»?

Маринка пропела:

 
Некрасивая я, бедна.
Плохо я одета.
Никто замуж не берет
Девушку за это.
 

Но получилось не очень весело, и Маринка сказала:

– Не надеются на меня, наверное.

Таня горячо возразила:

– И чего ты, Маринка, на себя наговариваешь? Мнительная ты!

Я подумала, что я тоже, наверное, мнительная – придумала про Василия и нервничаю. А вот сейчас, когда девочки рядом, я спокойна. Хорошо, что нашлись девочки.

Мы теперь встречались каждый день. Конечно, потихоньку от Прищуренного. Уходили на пустынные кочагуры – там пели, дурачились. Мы все-таки были совсем девчонки, болтали обо всем на свете, кроме главного – о задании. Тут мы не отступали от железного закона разведчика – о задании никому ни слова, ни другу, близкому, ни отцу родному. Я только спросила Таню о ее руководителе группы.

– Максим?.. – спросила Таня и убежденно сказала: – По-моему, настоящий человек. А твой Василий?

Я не успела ответить. Маринка, шедшая впереди, вдруг закричала:

– Девочки! Девочки! Скорей!..

Мы кинулись со всех ног. Маринка стояла у просевшего холмика, ничем не похожего на холмики кочагур. Маринка нервно зашептала:

– Здесь что-то зарыто, девочки! Может, клад?.. Конечно, немцы удирали, зарыли. Ценности. Или секретные документы. А, девочки?

Мы с Таней знали, что Маринка неудержимая фантазерка. Но поддались: действительно, вдали от села, в пустынных кочагурах что-то зарывали. Неспроста зарывали. От волнения у меня дыхание остановилось. Таня осипшим голосом сказала:

– Побежали ко мне за лопатами. У хозяйки в сарае есть.

Через пять минут мы рыли – молча, сосредоточенно. Взмокли лица. Земля-то жесткая, промерзшая. От волнения не чувствовали ни волдырей на ладонях, ни усталости. Без отдыха копали, откалывали мерзлые куски земли. Не помню, сколько мы так копали, докопались до лошадиного копыта.

С минуту немо смотрели на него, тяжело дыша, не отирая струившийся по лицу пот. Меня медленно разбирала злость – даже не знаю на кого: на Маринку, на себя, на всех нас. Я вздрогнула от Таниного хохота. Она еле держалась на ногах от смеха. Она смеялась не столько над нашей находкой, сколько над моей злостью и Маринкиной растерянностью.

Неудачи преследовали нас в тот день.

Маринка ушла к себе – приближалось ее время работы с узлом связи. Я пошла к Тане. Почистились у нее, умылись, причесались. Таня поставила на стол тарелку с мандаринами, высыпала в блюдце сахар, приготовила стаканы – хозяйка обещала нам чай через десять минут. Я чистила мандарин и поглядывала в окно – на штабную дорогу, как вдруг услышала за дверью знакомые шаги.

– Таня…

– Лезь под кровать, Оленька!

Я послушно нырнула за кружевной подзор кровати.

Вошел Прищуренный. Неторопливо снял шинель, шапку. Прошел к столу, за которым сидела онемевшая Таня. Сел на скамью, на мое место с недочищенным мандарином.

– Как, Таня, дела идут?

– Ничего… идут, – еле просипела Таня. – Хорошо идут, товарищ майор. Очень…

– Угощать будешь?

Голос у Прищуренного ровный, доброжелательный. Я даже представила его глаза в тяжелых веках – синие, веселые, ничего не упускающие из поля зрения, и сильно пожалела Таню. Мне бы тоже было нелегко.

– Вот… мандарины… – сказала Таня.

– Какая ты рассеянная, Таня, – легко упрекнул ее Прищуренный. – Смотри, один мандарин лежит недочищенный, а ты другой чистишь. И зачем-то два стакана на столе – может, меня ждала в гости? Увидела в окно, что я иду, и поставила, да?

– Да…

– Но ведь я не шел мимо этого окна, Таня, я шел мимо вон того.

– Я… не понимаю, товарищ майор.

– Не умеешь маскироваться, Таня, – так же дружелюбно сказал майор и встал. – Пусть вылезет твоя Оля.

Он надел шинель, шапку.

– Ладно, черти, встречайтесь. Но аккуратнее, чтобы в штабе не заметили, иначе головы оторвут и вам и мне.

Сапоги Прищуренного загрохотали к выходу.

– А наблюдательных пункта нужно иметь здесь два, поняла, Таня?

Я из-под кровати крикнула:

– Спасибо, товарищ майор!

5.

Возвращаясь от Тани, я столкнулась с девушкой в шинели. Чем-то знакомым и родным повеяло от ее кудрявых, цвета сухой соломы, волос, падающих из-под шапки, и ярко-голубых глаз. Я уже прошагала мимо, как что-то толкнуло меня к ней.

– Клава?! – девушка обернулась. – Клавочка!

Я повисла у нее на шее. Клава высокая и тонкая. Задумчивая и неслышная. «Белая березка» – прозвали мы ее еще на курсах радистов при Осоавиахиме в Москве. Такая она казалась нам неземная, необычная рядом с шумными своими сверстницами. Она не думала о подвигах, робко улыбалась, когда мы вслух мечтали о десантах, партизанах, разведке. Негромко и чуть завистливо говорила: «Счастливые вы, девочки, не боитесь».

И все-таки, когда мне поручили наметить кандидатуры для разведшколы, я включила в список Клаву. Поколебавшись, в последнюю очередь. Клава училась добросовестно, упорно, хоть нелегко ей давалось радиодело. И еще жила в этой робкой душе великая ненависть к врагу, разрушившему семью, дом. Дом их рухнул в один из первых налетов на Москву, под развалинами погибла мать, осталась младшая сестра, которую Клава, уезжая в разведшколу, поместила в детский дом. От отца не было вестей с начала войны.

В школе наши койки стояли вместе. Но особенно с Клавой я не дружила – слишком уж разные у нас характеры. Я люблю людей волевых, шумных, горячих. Но, встретив ее на дороге, я очень обрадовалась и повела к нам. В нашу компанию. Первое время она стеснялась Василия и Максима. Но с Максимом скоро подружилась – с ним нельзя не подружиться. А от Василия держалась в стороне, он неожиданно для нас всех встретил Клаву враждебно.

Клава рассказала, что почти все наши девочки на задании или готовятся к заданию. Только она одна не у дел, и это тревожит ее. Может, ее просто отправят на передовую? Передовая Клаву пугала, она боится стрельбы. А вдруг ее оставят в тылах? Это тоже ужасно…

Василий слушал-слушал, усмехнулся криво, хамоватым тоном, обычным для него, спросил:

– Зачем же ты пошла в разведшколу, раз трусишь, как заяц?

Клава прижалась ко мне, в плечо мне билось ее испуганное сердце. Она прошептала:

– Я за маму им…

И столько у нее было в голосе ненависти, столько горя. Мы все ненавидели врага – да разве врага любят? – но такой непримиримости, как у Клавы, ни у кого не было.

Позднее, когда все разошлись и мы с Василием остались одни, я кинулась на него с кулаками:

– Ты просто животное… Грубое, злое!.. Если ты посмеешь еще дразнить Клаву…

У меня не нашлось убедительных слов, и я опять налетела на него с кулаками.

– Но-но! – угрожающе произнес Василий и попятился. – Я тебе не Максим. Не спущу.

– Да ты Максимовой подметки не стоишь!

Не знаю, чем бы закончилась эта стычка, если бы в дверь не постучали. Стучали громко, по-хозяйски – так никто из своих не стучал. Не дождавшись разрешения, в комнату, как к себе домой, вошла девушка в форме. Девушка была незнакомая.

– Здравствуйте! – громко сказала она. – Я – Нинка. Связная. Не слыхали?

Голос у нее был низкий, хрипловатый – не то простуженный, не то прокуренный. Шайка лихо заломлена, шинель под офицерским ремнем – без морщиночки.

– Не слыхали про Нинку?

Конечно, слышали!.. О бесстрашной связной в нашей части ходили легенды Об ее лихости, о проделках по ту и по эту сторону фронта. Об ее наградах и взысканиях. Я не раз мечтала с ней встретиться. И, наверное, оттого, что встреча произошла так неожиданно, я онемела. Василий первым опомнился.

– Кто про тебя не знает!..

Нина самодовольно улыбнулась, одарила Василия взглядом, от которого тот кочетом закружился возле нее. Потом они быстро подружились. Ничего, я думаю, между ними не было: Василий ходил за ней, как пришитый, а ей, видимо, нравилось – парень он видный, красивый, хоть и неотесанный. Да и она была грубоватая, разбитная, – могла ругнуться, могла блатное словечко вставить.

В тот раз Нина пришла познакомиться, – может быть, придется держать с нами связь. Мы ей понравились, и она почти все свободное время проводила с нами. Иногда вдруг исчезала – по вечерам.

– Где была? – спрашивал Василий.

Нина хохотала:

– В Крюкове. У танкистов. Отрывные ребята.

Василий мрачнел. Мы переглядывались. И Нина хохотала:

– Что мне? В рай, что ли, готовиться? Загорать как вы? Хлопнут немчуги – а ты еще не все видела!

Жизнь Нине представлялась коробкой конфет, лежит перед тобой раскрытая. Бери – ешь в свое удовольствие. Она нам рассказала о своих многочисленных поклонниках: один – хочет жениться, другой – возле себя держать, третий – грозится убить, четвертый…

Мы никогда не могли всех упомнить. О заданиях она никогда не рассказывала. Об этом узнавали от других. Дошел до нас слух, что у Нины уже два ордена Красной Звезды. Поспорили – правда или нет. Спросили у самой. Нина отмахнулась: «А!». Потом Прищуренный подтвердил слух.

Нам казалось, Нина из озорства пошла в разведку. Такой у нее характер – любит, чтобы нервы щекотало. Но тихая Клава не согласилась с нами, один раз спросила:

– Ты не боишься немцев?

Нина уставилась на нее черными маслинами глаз. Молчала. Непривычно долго и серьезно. Переспросила:

– Боюсь?.. Разве, когда ненавидят, боятся?.. Я им в глаза смеюсь!

– Как же ты выходишь оттуда целой? – спросила Маринка.

– Вот так! – ответила Нина и состроила Василию глазки.

Василий, довольный, захохотал – ничего не понял.

Нина сказала:

– А ты – идиот.

Василий окрысился, но Нина уже не смотрела на него. А я вдруг подумала: у Василия нет отношения к врагу никакого – ни хорошего, ни плохого. Поэтому он такой – ни рыба, ни мясо. Открытие не очень обрадовало меня, днями нам с ним вылетать в тыл.

А Нина зло говорила:

– Я там у немцев такого навиделась, девчонки, чего здесь и не снилось. Я бы их – как вшей! – подряд давила.

Клава доверчиво раскрыла голубизну своих глаз. И Нина сказала только ей, непривычно мягко:

– Ты не переживай… Как попадешь к ним, сразу перестанешь бояться.

Они подружились с этой минуты – тихая Клава и отрывная Нинка.

6.

Потом все завертелось.

Утром пришел майор Киселев и с ним полковник – начальник отдела штаба фронта.

– А-а, – узнал меня полковник, – это ты, сосулька?

– Бывшая сосулька, товарищ полковник!

– Ну, бывшая, – согласился благодушно полковник и сказал Киселеву: – Представляешь, майор, однажды вваливается ко мне вот эта сосулька с командой таких же сосулек…

Я смеюсь, вспоминая. Мы, группа разведчиц, полдекабря разыскивали по фронтовым дорогам свою часть. Почти не спали, почти не ели, промокли и вымерзли. Действительно, походили на сосулек к тому времени, когда нашли штаб части.

Я хоть и смеюсь, но не спускаю глаз с полковника – недаром он пришел. И полковник сказал:

– Ну-ка, допрошу вас, молодожены, с пристрастием!

Это был последний экзамен. Полковник долго и дотошно выспрашивал меня и Василия о задании, проверял, насколько мы владели легендой, как знаем обстановку по ту сторону фронта, насколько освоили румынский язык, помним ли приказы германского командования.

Я мучительно переживала ответы Василия. Он заикался, спотыкался, потел. Я почти желала, чтобы полковник раскусил этого фрукта. Но Василий в общем отвечал правильно. Полковник только сказал: «Больше уверенности в себе». И, попрощавшись, ушел.

После обеда нам привезли экипировку – гору одежды, из которой предстояло выбрать на себя и подготовить по фигуре – платье, пальто, костюмы. Исходя из легенды, у нас должно быть много барахла.

Едва закончила с этим делом, снова пришел майор и сказал:

– Зови Василия.

Был уже поздний вечер, у меня забилось сердце – едем. Не утерпела, спросила:

– Товарищ майор, а… зачем?

Майор мигнул синим глазом.

– Тебе ясно приказание?

– Так точно, – крикнула я и помчалась за Василием. В соседнем доме светилось окно. Я постучала. Отогнулся уголок занавески, к стеклу приник глаз Василия и долго ощупывал темноту. Пока я не рассердилась и не стукнула ладонью по стеклу. То ли он увидел, то ли догадался, что это я. Пошел открывать. Открывал – кряхтел, ругался, три запора – не пустяк. Открыл наконец.

– Боишься – украдут тебя?

– Не твое дело, – огрызнулся Василий. – Чего надо?

– Прищуренный зовет.

Василий пришел скоро. Майор сказал:

– Садись… Дело такое. Утром придет ПО-2 и доставит вас на аэродром. Я вас там встречу. Парашюты привезут примерно через час. Все ясно?

Мы кивнули.

– Василий, принеси те вещи, что берешь с собой.

Василий вышел. Прищуренный сказал мне:

– Давай, Олечка, твои документы, фотографии, письма. Все.

Я выложила на стол красноармейскую книжку, комсомольский билет, стопку писем. Фотокарточки задержала в руках. Одна любительская: накануне войны папин знакомый снял всю семью на даче, возле цветника. Папа, мама, Платончик, Танюша, Ната и я – совсем девчонка. Вторая – кабинетная карточка. Сережка – тоже снялся накануне войны, перед отъездом в училище. Жесткий чуб – я даже почувствовала пальцами, какой он жесткий, черные глаза – умные, усмешливые, снисходительные.

Положила перед майором обе фотографии. Прищуренный спросил мягко:

– Так и не пишет?

– Нет… – И поторопилась заверить: – Он напишет, товарищ майор. Обязательно. Я приеду с задания, и будет письмо.

Майор по-отцовски добро сказал:

– Непременно напишет, Оленька.

Майор аккуратно завернул все в бумагу и спрятал во внутренний карман шинели. А мне стало немножко сиротливо – впервые рассталась с документами, письмами, фотографиями. Но тут пришел Василий с огромным чемоданом. До полночи перебирали вещи – каждая должна отвечать легенде, ни одна не должна вызвать подозрения.

Потом привезли парашюты. Прищуренный придирчиво их оглядел. Упаковали рацию с питанием, к ней комплект батареек. Еще один комплект положили Василию в чемодан. Предварительно проверили, как лучше каждому приторочить вещи. Я должна была прыгать, имея при себе рацию, небольшой чемодан и сумку. Василий – большой чемодан и мешок с вещами.

Словом, провозились до утра. Времени не осталось, чтобы посидеть перед дорогой, поговорить по душам – как хотел сделать Прищуренный. Я подумала, что даже хорошо. Потому что неприязнь к Василию за хлопотами прошла. Держался он хорошо – энергично, без суеты, вдумчиво, – мне стало неловко от своих прежних мыслей о нем. Бывают и такие люди – пока не дойдет до цела, кажутся и лодырями и трусами. А в деле открывают, на что они способны.

На рассвете ПО-2, севший за кочагурами, доставил меня и Василия на аэродром. Здесь нас, как обещал, встретил майор и отвел в общежитие летчиков. В небольшой комнате расположились до десятка мужчин разных возрастов.

– Знакомьтесь, – сказал майор, – ваши попутчики.

Попутчики были все одинаково одеты: ватные штаны, телогрейки, туго перепоясанные, у всех оружие. «Идут нелегально, – поняла я. – Вероятно, диверсионная группа». Вначале они стеснялись меня, но скоро освоились, познакомились, дружно провели день. Даже Василий не старался выделиться. Из десантников мне больше всего понравились двое: Алеша-радист, мой ровесник, и Соколов – пожилой, немного суровый человек. Чубастый Алеша все развлекал меня побасенками, веселыми историями, а Соколов старался получше накормить – борщ нальет пожирнее, сахару в стакан положит больше. И все молча.

Так мне было хорошо с ними. Как-то тепло и уверенно. Я бы с удовольствием пошла с ними на их нелегкое задание. Только иногда подкрадывалось какое-то чувство – вроде чего-то я не доделала. И тут же проходило. Но, когда в полночь мы шли к самолету, вспомнила – Василий. Хорошо ли я все-таки сделала, что не сказала о нем Прищуренному? Он – мудрее, он бы лучше рассудил, как быть. Теперь поздно, времени на рассуждение нет… Может быть, сказать?

Но поправить уже ничего было нельзя. Я самоуверенно решила – справлюсь одна.

Светло-голубой «Дуглас» почти сливался с заснеженным полем аэродрома. Майор крепко обнял и поцеловал меня, потом Василия. Взревели моторы, я прижалась к окошку. Последнее, что увидела, – Прищуренный. Он стоял, приложив к виску ладонь.

– Смотри! – крикнула я Василию. – Прищуренный отдает нам честь!

Но под самолетом лежала уже ночная земля, голубоватая от снега.

Скоро под крылом засверкали огоньки, похожие на праздничный фейерверк. Кто-то сказал:

– Пролетаем линию фронта.

Из кабины вышел пилот, заглянул в оконце, ушел. И опять вышел… И еще раз… А потом сказал спокойно:

– Товарищи, требую соблюдать дисциплину. Машина неисправна – придется прыгать. Выбрасываться будете поочередно, в порядке, установленном раньше. Приготовьтесь.

Соколов спросил:

– Можете сказать место нахождения самолета?

– Да… От линии фронта отошли на сто километров. Ориентировочно – район Ново-Украинки.

– Приготовиться! – скомандовал Соколов. И я поняла, он командир диверсионной группы. – Радисты, вперед!

Диверсионная группа прыгала первой, поэтому я стала в конец. Василия не было. Два плафона едва освещали шеренгу людей. Но я увидела – там, впереди, кто-то рвался, пробивался к двери, но его оттеснили.

– Василий, назад!

Он, наверное, и не слышал меня. Соколов, подталкивая в спину, поставил Василия передо мной, а меня взял за руку и вывел вперед, к Алеше.

Длилось это минуту-две, но мне казалось вечность, пока прозвенел второй звонок и открылся люк.

– Пошел!

Я только успела подумать, что еще ни разу не прыгала – прыжок с самолета мы изучали теоретически, – как Алеша впереди меня провалился в черную бездну. И уже, ни о чем не думая, шагнула вслед за ним.

Сильно встряхнуло – это раскрылся парашют. Я машинально подтянула лямки и крепко ухватилась за стропы – так нас учили. Было почти не страшно. Внизу, совсем близко, белел Алешин парашют. Что сверху – не видно за куполом. Слева черный, на фоне ночного неба, силуэт самолета с яркими языками на моторах. Да ведь он горит – наш самолет!.. Самолет вдруг ткнулся носом вниз, вспыхнул и свечой пошел к земле.

Взрыв я не слышала, только видела костер на снегу – огневой, дымный, пронизанный сине-красно-зелеными вспышками, – рвались трассирующие пули. Все ли успели выпрыгнуть? Спасся ли экипаж? И вдруг ясно представила: ее – в группе летчиков, стоявших на аэродроме. Чернокосая девушка с непокрытой головой – шлем был пристегнут к полевой сумке. «Твой коллега, – сказал Прищуренный, – стрелок-радист». Неужели не спасся экипаж?!

Приближалась земля. Я согнула ноги в коленях, напряглась – и все-таки толчок о землю был сильный. Но тут же подтянула стропы, и купол сник грудой белого шелка.

– Привет! – крикнул издали Алеша.

Я собрала парашют и потащила на голос. Кто-то еще сел невдалеке. И еще. Остальных не было видно.

– Ну, вот, – сказала я чуть не плача, – выполнили задание!

– Да-а, – протянул Алеша, – жалко летчиков.

– Думаешь, не выпрыгнули?

Алеша молча отстегнул лопатку, я последовала его примеру. Земля была вязкой от стаявшего снега, налипала на лопаты, на руки, на сапоги. Мы вырыли одну яму, сложили в нее оба парашюта и снова зарыли, затоптали, закидали вязкой грязью.

Кто-то шел к нам – трое или четверо. Алеша взялся за автомат. Настороженно вслушивались, всматривались. Впереди идущий прихрамывал.

– Свои! – сказал суровый голос.

Сердце у меня радостно забилось – Соколов.

– Как рация? – спросил Соколов. – Связаться сможешь? Быстро?

– Смогу, смогу!

Я присела на корточки, раскрыла сумку. Алеша отломил палку, прикрепил к ней антенну и держал так в вытянутой руке. Я волновалась – слушают ли меня там, мы должны приземлиться позже, позже начать связь. Но нажала на ключ, ярко мигнула индикаторная лампочка передатчика.

– Работает?

– Да.

Соколов протянул текст, я зашифровала и стала передавать в Центр о случившемся. Радиограмма спрашивала как быть?.. Разведчики тихо сидели на корточках вокруг, курили в рукав, ждали ответа. Ответ был краток: обеим группам соединиться под командой Соколова и идти обратно через линию фронта.