Текст книги "Жить не дано дважды"

Автор книги: Раиса Хвостова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

4.

Где же все-таки искать секретную часть?

В зоне нашего наблюдения множество армейских штабов. Любой из них может вызвать подозрения, навести на ложный след. В прифронтовой полосе штабы охраняются усиленно, пропуска, документы проверяются тщательно, значит, только на эти признаки полагаться нельзя.

Но и отметать начисто штабы в поисках секретной части нельзя, основываясь на том, что штабные носят знаки отличия своих родов войск. Разведывательная часть в целях конспирации может пользоваться любыми знаками отличия. Может и менять их по нескольку раз.

Следовательно, надо найти знакомые лица – майора или того штатского, которые приходили в Тирасполь к диверсантам. Но, во-первых, именно майора и именно штатского могло не оказаться уже в части; во-вторых, в лицо я знала только майора, штатского видела в спину – длинная, прямая спина военного; в-третьих, надо хоть приблизительно знать, где искать; наконец, в-четвертых, здешняя часть могла быть и другой частью.

Ни Федору, ни мне не удалось пока ничего прощупать. Ничего не мог сказать и Семен, хотя прилагал усилия к тому, чтобы что-то разведать, Адлер мало был связан с воинскими подразделениями, еще реже были у него дела в штабах.

Семен после короткого разговора с Федором согласился работать с нами. Правда, он ничего не знал – кто мы, сколько нас. Федор даже меня скрыл – только сестра. Связь держать через Федора. И все. Так безопаснее для него самого и для нас с Федором. И Семен привозил очень ценные и точные данные после наблюдения. Поначалу мы их перепроверяли, а потом почти полностью доверились ему. Я говорю почти, потому что такова служба разведчика: контролировать даже самого себя.

Но недаром я счастливая. Случайная встреча на дороге дала нам в руки крепкую нить.

Было это ранним утром. На зорьке. Я едва поспевала за торопящимся Федором – на молокозаводе строго насчет опозданий, могут и уволить. Внезапно над плечом у меня возникла серая морда – я рванула Федора за рукав, и мы прижались к придорожному буку. Еще секунда – и коляска смяла бы нас.

Красивая коляска – двухколесная, на рессорах, сверкающая черным лаком, таких в нашем районе ни у кого не было. Она покатилась бесшумно дальше, по мягкому грунту, оставляя за собой пыльный шлейф.

Не одну коляску разглядела я, прижавшись к буку, – черные выпуклые глаза седока пригвоздили меня к месту.

Кто же это мог быть?

Когда рассеялась пыль, Федор схватил меня за руку и потащил за собой, почти бегом – мы могли опоздать.

Весь день мучительно вспоминала: чьи это глаза промелькнули в коляске, где я их видела? И кому могла принадлежать коляска?

Вечером, возвращаясь с работы, спросила Федора:

– Кто это с таким шиком чуть не задавил нас?

– Их светлость – шеф сигуранцы.

Шеф?.. Шеф?! Шеф!!!

– Федор! – схватила я его за руку. – Это же он!..

Шеф жандармерии в Саланештах! Его видел Степан в подъезде дома на площади. Там помещалась тогда секретная часть…

Даже спокойный Федор заволновался:

– Ты не ошиблась, Женечка?

– Что ты, Федор! Такого достаточно раз увидеть – внешность редкая. Просто он очень быстро промелькнул…

– Ну что ж, подумаем, – сказал медленно Федор.

За ужином мы обсуждали все за и против, что может нам дать эта встреча.

– Он не мог тебя узнать, Женечка? – спросил обеспокоенно Федор.

– Ну не-ет! – рассмеялась я. – Он же меня ни разу не видел. Паспорта сдавал Василий. А шеф видел только фотокарточку – паспорта нам не вернули.

– Нет, постой, – перебил Федор. – Сейчас вспоминаю, что-то мне такое рассказывал подполковник Киселев о твоем паспорте?

Я напомнила:

– Мой паспорт оказался у немецкой шпионки…

Прищуренный мне тоже рассказал редкую в жизни разведчиков историю. Мой фальшивый паспорт был так здорово сделан, что шеф саланештской жандармерии – собаку съевший в таких делах – принял его за настоящий и передал немецкой разведке. Еще до моего возвращения с первого задания в освобожденной Одессе контрразведка задержала немецкую шпионку с моим именем и с моим паспортом. Только фотокарточка была приклеена другая. Тогда же заинтересовались шефом саланештской жандармерии и выяснили любопытные подробности.

Ионеску – бывший советский подданный, по национальности румын. Вскоре после революции работал в Одесском ЧК, потом в НКВД. Был даже каким-то крупным работником. Где-то в тридцатых годах он внезапно исчез – попался какой-то немецкий шпион, от которого нити тянулись в одесское НКВД, к Ионеску.

Всплыл Ионеску в оккупированной Одессе, но под теперешней фамилией. Дважды его пытались взять – в Одессе и в Саланештах. Но Ионеску – матерый волк, он бесследно исчезал и, спустя какое-то время, вновь всплывал в прифронтовой полосе со своей жандармерией.

– У таких типов редкая профессиональная память, – задумчиво сказал Федор. – Предположим, что в этот раз он не узнал – быстро пролетел. Но в другой раз может и узнать, Женечка. Тебе надо быть настороже.

– Хорошо, – сказала я беспечно, – постараюсь не попадаться ему на глаза. Но честное слово, Федор, он не может помнить меня.

Если бы я только знала тогда, как ошиблась.

5.

Вошел Федор, задержавшийся сегодня на работе. Следом – Семен, рот – полумесяцем до ушей. Сейчас у него хорошее лицо – русского парня, у которого не зря прошел день и которому повеселиться от души не грех. Таким он входил и в свой дом в Смоленске, где его ждали – жена, похожая на девочку-подростка, и дочка, лепечущая первые слова: «мам-ма», «пап-па». Наверное, и жена его полюбила вот таким – с улыбкой полумесяцем, со смешинками в карих с золотинкой глазах, простодушного и открытого парня. Счастье, что она не знает, и, может быть, никогда не узнает теперешнего Семена – хмурого, замкнутого, отчужденного. Семен становился улыбчивым лишь после большой удачи.

– Ну, вот, Женя! – шумит он. – Понимаешь, какая штука? Переправа в Унгенах взлетела!

Мне должно быть безразлично, потому что для Семена я – просто сестра Федора. И мне безразлично.

– Вы-то чему радуетесь?

Семен шумит:

– Глупая ты еще девчонка – одни кавалеры немчики-румынчики у тебя на уме!.. Наши разбомбили, наши, наши, – напирает он на «наши».

– Ну и разбомбили… А немцы новую там же наведут.

– А вот и не там! Новую они… – Семен прикусывает язык – чуть не проболтался. Я смеюсь, а он ругается: – Вертихвостка ты!

Когда Семен уходит, Федор говорит:

– Передашь, Женя, нашим – новую переправу наводят южнее…

Я записываю, добавляю к тому, что собрано для сегодняшней радиограммы в Центр. Потом этот клочок бумаги с записями Федор уничтожит собственноручно.

На крыльце знакомые шаги. Едва успеваю спрятать листок – входит Адлер. Когда он застает вот так, врасплох, мне трудно спрятать ненависть. Меня прямо тошнит от моего «кавалера». Каратель проклятый!

Говорят же, бог шельму метит. Нарочно не придумаешь такой гнусной рожи. Узкая, длинная. Кожа грязно-прыщеватая. Источающие масло маленькие глазки не поймешь какого цвета. И длинный, тонкий рот, в уголках которого всегда пузырьки слюны. Да еще эта родинка с пучком волос под носом.

Адлер проводит пальцем по сиденью стула, морщится, но сажает свой тощий отутюженный зад.

Я думаю про себя: все, что есть отвратительного в роде человеческом, сосредоточилось в нем – фашистском отродье. Потому я так люто и ненавижу его.

– …устает Женечка, – слышу голос Федора. – Работа тяжелая, а она слабенькая…

Поднимаю глаза, улыбаюсь как можно игривей:

– О, это восхитительно, что герр комендант решил навестить нас!

«Герр комендант» оживает. Закидывает ногу за ногу, хохочет, брызжа слюной. Хотя ничего смешного еще не произошло.

– Шеня разрешит посмотреть своему воздыхателю этот альбомчик?

– Разумеется, герр комендант! Что за церемония? Наш дом – ваш дом. Берите и смотрите…

Прошлый раз я приготовила альбом со стишками. Мы прочитали его с «герром комендантом» от корки до корки. Мы страшно хохотали: он – над трогательными строчками: «О, это поразительно, что русские барышни увлекаются любовными стихами! Совсем, как немецкие барышни!» Я хохотала над его тупостью – он явно не отличает стихов от стишат.

Сегодня мы смотрим альбом с фотографиями периода оккупации немцами Харькова. Вот я с обер-лейтенантом танковых войск…

– Представляете, герр комендант, такой душка… – дальше идет трогательный рассказ о «белокурой бестии», о том, как мы познакомились и как расстались.

А вот – я и летчик.

– Милейший юноша… Барон! – Я старательно округляю для изумления глаза. – Такой влюбленный в меня! – И дальше повествование, не менее трогательное, о летчике-бароне, который пришел взамен обер-лейтенанту.

А на следующей странице – я, обер и летчик. У меня перехватило дыхание. Завралась – а ведь, кажется, вызубрила, среди ночи могла рассказать.

Выручает Федор. Заглянув через мое плечо в альбом, поправляет:

– Девичья память – короче воробьиного носа… Ты забыла, что с бароном тебя познакомил обер-лейтенант незадолго до отъезда?

– Ну, конечно же! – хохочу я. – Совсем забыла… Мы познакомились – и все. А когда обер-лейтенант уехал, Курт – то есть летчик, стал ухаживать за мной.

Адлер тоже хохочет.

Несколько страниц в альбоме занято моей персоной. Я – в анфас, я – в профиль, я – в пояс, я – в рост, я – с букетом, я – с собакой.

Удивительно пошлые снимки – большой мастер тот фотограф, которого привел ко мне майор Воронов. Настоящий ярмарочный пушкарь – все фотографии в виньетках. Даже в сердце, похожем на пикового туза. Тогда в горячке я не разглядела хорошо, а вот сейчас смогла оценить в полную меру.

Дальше шли фотографии «семейные». Мнимый папа – кулацкая морда с дремучей бородой; мнимая мама – тоже не приведи бог. Где их только отыскали! Потом – папа, мама, Федор и я. Снова я и немецкие офицеры.

Адлер был доволен, Адлер хохотал.

– Люблю изучать русскую жизнь! Когда я командовал карательным отрядом…

Федор придвинул Адлеру стакан с чаем.

– Выпейте, господин Адлер! – Федор знает, как я не выношу напоминание Адлера о его карательной деятельности. Мало – не выношу, я с трудом удерживаюсь от грубости.

Адлер вдруг заторопился:

– О, премного благодарен. И Шене тоже. Но мне пора спешить… Я пришел с делом…

– Да-да, пожалуйста, герр комендант!

– Не хотела бы Шеня поехать со мной на аэродром? Завтра вечером?

– На аэродром, герр комендант?

– На аэродром, господин Адлер?

К аэродрому посторонних не подпускали на пушечный выстрел. Это мы с Федором хорошо знали. После бомбежки стали охранять даже дальние подступы. Аэродром восстановили, но что за машины и сколько их ни мне, ни Федору, ни Семену узнать не удалось. Что замышляет Адлер?

– О, нет! – захохотал Адлер. – Никакой угрозы нет. Со мной на вечер офицеров…

– О, герр комендант!.. – защебетала я. – О, я так буду счастлива провести вечер в обществе немецких офицеров… Я готова ехать завтра. Только упросите моего брата. Он так не любит, когда я хожу без него…

Адлер картинно выпятил тощую грудь в подбитом ватою кителе.

– Но со мной! Со мной, Шеня, я хочу думать, Федор отпустит!

Федор хлебнул остывший чай из стакана, но не сразу проглотил. Оценивая обстановку, волновался за меня. Но ведь надо – второго такого случая не представится!

– Разумеется, господин Адлер, с вами я отпущу Женечку. Только с условием – не очень поздно. Она и так устает. И потом, вы сами привезете ее домой…

– О, да! Можно не сомневаться!

В поздних летних сумерках к дому подкатил Адлер на новенькой коляске, с запряженными в нее белыми лошадьми.

– О-о, герр комендант, какая прелесть! – воскликнула я слишком восторженно. – Не правда ли, Федор?

Федор, вышедший меня провожать, исподлобья оглядел коляску, лошадей, кучера на козлах.

– Да-да, Женя, прекрасный выезд приобрел господин Адлер.

Адлер даже порозовел от похвалы.

– А Семен где? Не заболел?

Только тогда я обнаружила, что на козлах не Семен. На козлах – немецкий солдат. Всю мою напускную веселость ветром сдуло. Но как можно веселее спросила:

– Правда, герр комендант, почему нас везет не Семен?

– Разве есть разница? – пожал плечами Адлер.

– Просто я привыкла, что он нас возит.

– Семен занят немножко хозяйскими делами.

– Угу, – кивнула я.

Федор не проронил ни звука. Понимаю – он тревожится, но уже ничего нельзя было поделать. Не ехать – вызвать подозрения. Больше того – потерять, может быть, единственную возможность попасть на аэродром. А все-таки почему нет Семена? Домашние дела? Но ими мог заняться любой другой из солдат. Что это – случайность или злой умысел?

Восемь километров резвые кони проскакали мгновенно. Из-за быстрой езды не разговаривали, что было очень кстати. Тревога мешала мне обрести нужный тон.

После формальности с пропусками, Адлер показал кучеру, где встать, попросил меня подождать минутку и прошел к небольшому домику на краю летного поля. Очень кстати – под деревьями, окаймлявшими первую часть поля, стояли самолеты.

«Раз, два, три, четыре…» Двадцать два – это на поле. Может быть, в ангарах тоже есть? Как узнать? И как узнать марку? Самолеты незнакомые. Очевидно, новые бомбардировщики. О них запрашивал Центр. Надо запомнить внешний вид. Но как это сделать? Очень просто – сравнить с прежними. Кстати, с ближайшего самолета снята маскировочная сетка.

Медленно, медленно, будто от скуки, приставляя носок к пятке, пятку к носку, приближаюсь к цели. Успела пройти туда и обратно, когда подошел Адлер.

– Как вы долго, герр комендант, – сказала я капризным тоном. – Нельзя оставлять даму одну.

– О-о, прошу прощения, Шеня, – Адлер взял меня под руку. – Немножко задержал старый товарищ. Вы извините меня?

– Охотно, герр комендант!

Адлер приблизил ко мне голову.

– Одна маленькая просьба будет к Шене. Совсем пустяковая.

– С величайшим удовольствием выслушаю, герр комендант!

– Не зовите меня герр комендант. Называйте по имени Арнольд.

– Пожалуйста, Арнольд!

– Очень мило!

Сумерки медленно-медленно сгущались и как-то внезапно превратились в ночь. Я почти потеряла ориентировку – в какой дом мы вошли. Низкие потолки, узкие окна, длинная комната, посреди накрытые столы, сдвинутые один к другому. Несколько офицеров, разбившись на группки, лениво переговаривались в ожидании ужина.

Не сразу разглядела в дальнем углу стола, затемненном абажуром, двух женщин. Одна сидела ко мне в анфас – крупная, с грубым красным лицом, с бесцветно-белыми перьями вместо волос. Правда, подробности разглядела чуть позже, а тогда увидела эти перья, намекавшие на принадлежность к женскому полу, и лейтенантские погоны. Другая – в легком темном платьице, волосы по плечам.

Обе, кажется, не заметили моего прихода. Были увлечены разговором.

Адлер что-то шепнул двум подошедшим офицерам по-немецки, и те загоготали. Я почувствовала себя чужой, неприкаянной. Хотелось плюнуть и уйти. «Держись, старшина Казакова, ты – на работе. Что растерялась перед надушенным скотством? Вспомни – грязные и вшивые, уносили ноги за Днестр. А эти еще, может быть, и не унесут своих вшей за Прут. Ты должна позаботиться об этом, старшина Казакова, агент номер тридцать один, по кличке «Маленькая».

Я тряхнула головой. Метнулись по плечам красивые густые волосы. Сделав восторженно глупое лицо, громко спросила:

– Герр обер-лейтенант, могу вас просить познакомить со мной присутствующих?

Офицеры рассматривали меня с неприкрытым любопытством.

– О-о! – протянул Адлер изумленно. – Зачем так официально, Шеня? И потом, я думаю, легче представить вас присутствующим.

Адлер взял меня за локоть, вышел на середину и по-немецки представил: Женя – дочь старосты из-под Харькова, бежала от большевиков и живет с братом в Ивановке.

Мужчины окружили нас. Женщины, любопытствуя, прервали разговор и повернули головы. Та, что в темном легком платье, со знакомыми, кажется, глазами. Глаза эти почему-то стали увеличиваться, увеличиваться – и вдруг метнулись в сторону…

Маринка!

– Вам, Шеня, я вижу, понравилась эта девушка? Хотите, подойдем?

– Нет, нет, – неторопливо сказала я. – Нет. Я ошиблась. Она очень похожа на мою харьковскую подружку. Такая же худенькая, темненькая, волосы до плеч. Такая, знаете ли, хохотушка была… Наверное, бедняжка, не успела уйти. Теперь уж ее замучили большевики. Раз жила в оккупации – значит, враг. Моих родителей тоже…

Теперь прилично умолкнуть, почтив молчанием память «родителей».

Маринка!

С кем она здесь? В качестве кого? Когда ее забросили в тыл?

– А кто эта девушка? – спросила я, отмолчав положенные минуты. – С кем она здесь? Почему сидит одна?

– Эта дефушк есть руссиш, – с трудом подбирал слова немец. – Эт-та дефушк есть арбайтеи куфня…

За столом я долго не решалась поднять глаза на Маринку, то есть Галю. Вспомнила Маринкину нерешительность, ее неверие в себя. Беспокоилась за нее…

Адлер усиленно подливал мне вино.

– Ой, ну что вы, Арнольд? Меня Федор разбранит, если я приеду пьяная!

– Не посмеет раз… разбри… раз…

Адлер так и не справился с трудным словом. Счастье, что он не забывал и себе подливать. Язык у него уже заплетался. Но глаза с трезвым вниманием следили за мной. «А что, если все это маскарад? – мелькнула тяжелая мысль. – Если это очная ставка с Маринкой?»

Невольно поднимаю глаза и встречаю спокойный Маринкин взгляд.

Улыбаюсь ей через стол и громко говорю:

– А знаете, вы удивительно похожи на одну мою подружку!.. Вас, кажется, Галя зовут?.. Так вот, Галя, вы очень похожи. Только ее Маринкой звали.

Маринка усмехнулась:

– А где теперь ваша подруга Маринка?.. Ах, да, вы что-то уже говорили…

– Да, я рассказывала – моя Маринка осталась в Харькове. Она была такая нерешительная. Не верила в себя. Вот и осталась. Наверное, ее уже большевики замучили…

– Конечно, замучили, – кивнула Маринка. – Если она осталась. Но она могла и уйти. Бывает, что человек внезапно обретает веру в себя… Ну, может, не до конца. Но верить начинает… так мой один знакомый говорил. Он тоже у большевиков остался.

– А вы откуда родом, Галя? Здешняя?

– Не-ет, – протянула Маринка. – Я тоже с Украины. Из-под Киева.

– Совсем одна?

– Совсем одна.

– А знаете что, Галя, приходите ко мне с братом. Вы мне очень понравились. Будем дружить?

Я протянула через стол руку. Маринка положила свою. Кто-то приподнял меня за плечи. Завели патефон. Танцевать не хотелось.

– Если разрешит герр комендант…

Герр комендант пьяно хохотнул. Пришлось идти танцевать.

Кто бы подумал, что танцы могут стать наказанием? Женщин было только трое, приходилось танцевать без передышки. «Кавалеры», основательно подвыпившие, носились оголтело под музыку, орали, наступали на ноги.

Я, наконец, вырвалась из чьих-то объятий и выскочила за дверь вздохнуть на свежем воздухе. Внизу под крыльцом вдруг раздался приглушенный стон – я отпрянула к двери. Напрасная тревога, кто-то освобождался от обильного ужина.

Я вернулась, чтобы как-то уговорить Адлера ехать домой.

Адлер спал, распластав руки по залитому столу. Вот и отлично.

Я снова выскочила за дверь – какой-то тип ловил меня за руки, – шагнула в темноту, остановилась. Ничего не видно. Постояла, пока стала различать силуэты домов и деревьев. Пошла почти наугад, ориентируясь больше чутьем, чем памятью. Вышла прямо на коляску Адлера с дремавшим в ней кучером. Еле растолкала его, объяснила, что делать.

Солдат ушел за Адлером. Я пошла было следом – там Маринка, от этих скотов всего можно ожидать. Но скоро услышала женские голоса, остановилась.

– До свидания, фрау Эльза! – крикнула где-то во тьме Маринка.

В ответ раздалось грубое:

– Привет!

Через несколько минут солдат приволок бесчувственного Адлера, и мы уехали.

6.

– Это слишком рискованно… – упорно повторяет Федор. – Тут риск не только завалить работу, но и потерять жизнь прежде, чем что-то удастся выяснить.

– Федор, но у нас другого выхода нет!

Федор молчит. Другого выхода действительно нет. Мы сообщили командованию о шефе и получили приказ – вести наблюдение. День проходит за днем, а мы ни на шаг не продвинулись вперед. Если не считать еще одной встречи на дороге.

Дело в том, что на молокозаводе у меня появились обязанности. Нет, я все еще оставалась уборщицей, но теперь меня посылали, как самую грамотную, то в подразделения, то в небольшой поселок, где была интендантская контора, оформлять документы, вернее, счета на молоко. Конечно, ходила с удовольствием, хотя после прогулки предстояло до полночи возиться с грязной посудой.

Однажды увидела на дороге знакомую коляску с серыми лошадьми. Шеф сидел вполоборота к проезжей части шоссе и разговаривал с каким-то мужчиной в гражданском. Этого штатского я не разглядела, только отметила – высокий, в коричневом костюме. Если бы сосредоточила внимание на нем, пошла следом, когда он простился с шефом, все получилось бы иначе.

Если бы! Разведчик – только человек, обыкновенный, которому суждено ошибаться. Тогда все мое внимание было обращено на шефа.

Я споткнулась у коляски. Вскрикнула и присела, растирая лодыжку. Естественно получилось – вывихнула ступню.

– Что с вами?

Я подняла глаза и чуть снова не вскрикнула – от испуга. Огромные глаза шефа как бы всосали меня всю. Пожалуй, меня хватило только на один глаз, второй, казалось, смотрел в сторону – а нет ли ему работы?

– Вам куда? – спросил он низким басом.

– В Ивановку.

– Садитесь…

Я мгновение колебалась, – вспомнила наказ Федора не попадаться шефу на глаза. Но ведь все равно уже попалась: если узнал, так узнал. Влезла, села рядом. Кони понесли.

– Вы что, постоянный житель Ивановки?

Шефу не приходилось повышать голос, а я должна была прокричать.

– Нет… Мы с братом недавно… приехали… – и в нескольких словах изложила легенду.

Шеф вертел птичьей головкой на стариковском тощем теле. Когда он поворачивался ко мне, я леденела под взглядом глаза-паука. Я даже чувствовала, как из меня уходит кровь.

– Вот мой дом, господин шеф!

Шеф придержал лошадей, я сползла на землю.

– Очень вам благодарна!

– Приятно было познакомиться!

Я подождала, когда уляжется пыль от колес, и побежала на молокозавод. Федор был в отъезде, и до вечера одна мучилась сомнениями. Только дома поведала ему о происшедшем.

– Зачем? – спросил спокойно Федор. – У тебя был план?

Я промолчала. Какой там план, когда я чуть не умерла со страха? Просто мне не терпится – надо же выполнять задание Центра. В конце концов, и эта встреча может пригодиться.

– Пойми, Женя, разведчик не имеет права горячиться. У тебя в характере скверная для нашего дела черта. Рисковать можно и даже нужно, только с расчетом. Знаешь русскую пословицу: поспешишь – людей насмешишь!

– Федор, – говорю я тихо, – ты до войны учителем работал?

Федор чуть опешил.

– Да…

– Я почему-то давно думаю об этом. И кличка у тебя «Учитель». Ты был хорошим педагогом, Федор, правда? Тебя ребята любили?

Федор не любил разговаривать о себе. Поднялся, молча пошел во вторую комнату. Но на пороге оглянулся, поймал мой виноватый взгляд, скупо улыбнулся.

У Семена я выпытала все, что он знал о шефе. Жена шефа – красавица-одесситка. Вдвое моложе его. Чтобы не скучала, он часто приглашает гостей. Адлер тоже там околачивается, – неравнодушен к жене шефа. Но далеко не заходит, видимо, остерегается мужа. Семен давно удивляется: почему Адлер, немецкий офицер, боится Ионеску, румынского майора? Все знают, румыны у немцев не в большой чести. А вот Адлер боится, даже голос у него глохнет, когда говорит с шефом. В народе всякие страсти рассказывают про Ионеску. Кто к нему в руки попадал, тот живым не выбирался.

Все это я передаю Федору. Вижу, как наполняются его глаза тревогой. Я все же предлагаю – надо проникнуть в дом шефа. Только там можно найти конец нити, ведущей в секретную немецкую часть.

– Введет меня Адлер. Познакомит барышню, скучающую в деревне, с милой супругой шефа…

Федор молчит – обдумывает, взвешивает. Наконец возражает. Это слишком большой риск. Правда, другого выхода у нас нет, а время идет.

– Одно условие, Женя…

Радостно и испуганно бьется сердце. Все-таки опасно.

– Не будешь горячиться – это раз. Будешь все рассказывать мне – это два. Если почувствуешь опасность, уйдешь – это три.

– Ты же сказал – одно условие, – смеюсь я, – а выставил три!

– Ну, три! – чуть приметно улыбнулся Федор, и его лицо удивительно просветлело. – Запиши для радиограммы…

Через час я уже выстукиваю:

«Отдельный маршевый батальон номер четыреста восемнадцать формировался в Яссах. Состав девятьсот человек. Вооружен автоматами МР-43, пулеметами МГ-42. Выбыл на русский фронт. Станцию Унгены прибыло четыре эшелона боеприпасами – авиабомбы, снаряды, патроны. Учитель».

Получаю квитанцию о приеме радиограммы и короткую радиограмму. Расшифровываю:

«Хорошо работаете. Сорок восьмой».

Сорок восьмой – майор Воронов.

Я кубарем скатываюсь с чердака.

– Что случилось? Почему так шумишь?

– Хорошо работаем! – прыгаю я, размахивая листком. – Хорошо ра-бо-та-ем!

Федор читает радиограмму. Невольно выпрямляется, лицо чуть торжественное – точно перед строем, когда объявляют благодарность. Я притихаю. В думах Федор мысленно произносит: «Служу Советскому Союзу».

Да, мы служим Советскому Союзу.