Текст книги "Жить не дано дважды"

Автор книги: Раиса Хвостова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

8.

Глубокая осень. На дубах еще держится редкая, пожухлая листва. В лучах неяркого солнца листья отблескивают червонным золотом. Мне напоминают они детство: мамино обручальное кольцо. Я смотрю на ее руки – кольца, конечно, нет. И Сережки нет. И нам с мамой через десять минут расставаться.

Я говорю:

– Вчера сдала последний экзамен. Самый трудный – по радиотехнике. Комиссия пять человек, два майора и три капитана. Больше трех часов спрашивали. – Я смеюсь. – Сказали потому, что маленькая. Не верили в меня.

– Сколько? – спрашивает мама. Так она спрашивала, когда я возвращалась из школы и когда не было еще войны.

Я показываю пятерку. Мама кивает. Вдруг она возвращается к тому разговору, который сама прервала.

– Это не твоя вина, что так случилось – мы не попрощались перед твоим отъездом. Я не могла тебе сказать…

– Мамочка…

– Я не смогла тебе сказать, как ты дорога, не…

Я перебила:

– Завтра уже распределение, ты удачно приехала, мамочка!

Мама тихо спросила:

– Оленька, тебя пошлют в тыл врага?

Я не знаю, что сказать: лгать я не умела, а правду сказать…

– Только правду, родная моя. Когда знаешь правду, всегда легче.

– Да, мама. Если мне доверят.

Она гладит мое лицо и говорит:

– Тебе доверят… И я горжусь тобой. Хотя мне трудно. Но если Родине надо… Жить не дано дважды, Оленька, если ты чего не успеешь в жизни сделать, то уже никогда не сделаешь. Человек после смерти своей живет тем, что сделал при жизни. Будь смелой и честной, девочка моя, но не отдавай жизнь зря. Жизнь надо отдать, когда другого выхода нет. Человек нужен Родине живым. И чистым, и честным…

Мама сощурила глаза на голубое небо. От глаз побежали ранние морщинки. У меня невольно сжалось сердце: что с ней будет, если я не вернусь?

– Я вернусь, мамочка.

Я сама верила в ту минуту, что вернусь. Хотя бы ради мамы. И ради Сережки. И Сережка вернется. И папа останется жив.

– И еще, – сказала мама, – не попадай в плен. Лучше смерть, чем плен. Плен – это всегда позор… и несчастье…

Мы долго молчим, прижавшись друг к другу. Не очень долго, конечно, стрелка маминых часиков отсчитывает последние минуты. Мама гладит загрубевшими ладонями мое лицо, и я чувствую, как она сглатывает слезы. Она ни за что не заплачет при расставании. Она будет плакать потом, добираясь до вокзала, в поезде на Москву.

Мама не плачет. Я стою в подъезде и смотрю, как она уходит – маленькая, в потертой шубке. Она не оглядывается, она сильная, моя мама. Может быть, она уже плачет.

Я плачу тоже. После доклада старшему лейтенанту Величко.

– Товарищ старший лейтенант!.. Казакова возвратилась после получасовой встречи с матерью!

Тут из меня выливаются слезы. Просто так льются, сами по себе. Старший лейтенант Величко кладет мне на голову руку и мягко говорит:

– У нашей маленькой, оказывается, ненастная погода?

Я улыбаюсь сквозь слезы, рукавом гимнастерки промокаю глаза и бегу на последние занятия. Завтра распределение. Я вдруг пугаюсь: а что если эти слезы зачтутся мне?

Дело в том, что не все, окончившие школу, попадут в тыл врага. Только самые стойкие, самые выдержанные. В эти месяцы проверялись наши характеры – привычки, мысли, увлечения. Например, одну девочку оставили радистом при части только потому, что она любила поесть. У нее это была просто страсть – она даже просилась дневалить на кухне.

И не только эту девочку не отправили потом на задание – кто-то тайны не умел хранить, кто-то неустойчив характером, кто-то жаден до тряпок. Мало ли как у таких повернутся мысли в тылу врага, где нет ни командиров, ни учителей, ни товарищей. Командование должно быть уверено в том, кого посылает, что он и наедине с собой останется честен, смел, устойчив.

Вот почему сейчас я испугалась за свои слезы…

Но старший лейтенант кивнул:

– Я знаю все, Казакова. Я беседовал с вашей мамой, прежде чем вызвал вас… Ваша мама героиня, Казакова.

– Спасибо! – воскликнула я от радости. – Разрешите идти, товарищ старший лейтенант?

– Идите!

Словно на крыльях, помчалась я вверх по лестнице.

На втором этаже столкнулась с нашей ротой. Занятия окончились. Я подстроилась к Маринке и шепнула ей на ухо:

– Я все знаю. Не переживай. Тебя теперь наверняка пошлют в тыл.

Маринка благодарно улыбнулась. Но лицо так и осталось грустным. Конечно, нелегко это – расстроить отца, отправляющегося на фронт. Может быть, увидеться им никогда не придется. Теперь никто ничего не может знать заранее.

БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

1.

Новый, 1944 год…

Мы его встретили дома. То есть в части, куда нас отправили из разведшколы и куда мы прибыли 26 декабря. Это была действующая часть, покидали мы ее тогда, когда уходили на задание. Но с задания – опять сюда.

Стол – как в довоенное время. Готовили сами, пекли, жарили, варили, солили. У своих хозяек – мы жили в селе – одолжили посуду, вилки. Даже вино было – старшина принес. А мужчин не было, если не считать вестового нашего командира, раскудрявого и развеселого баяниста Ванюши. Под Ванюшин баян мы и танцевали, и пели, и грустили. Каждой было о ком вспомнить в новогоднюю ночь. Я вспоминала Танюшу, Нату, Платончика – как они без меня? Вспоминала Сережку – может быть, домой уже письмо от него пришло? Может быть, мама ждет мой новый адрес, чтобы переслать его?

Таня Захарова вдруг прислонилась к моему плечу щекой, всхлипнула, смахнула пальцем слезу.

– Папу жалко… Он нам на Новый год бо-о-льшущий пирог пек.

С Таней я подружилась в дороге. В школе ее мало знала, она из другой роты. Даже не знала, как ее фамилия. Только удивлялась – такая красивая девушка, похожая на цыганку, глаза чуть не на все лицо – жгучие, черные, блестящие. Кожа на лице смуглая и нежная. А в дороге мы с ней подружились, и она все рассказала. Она действительно цыганка. Отец у нее был шеф-поваром в «Метрополе», два брата – артисты балета. Сама Таня, как и я, не кончила школы.

Отец Тани погиб в ополчении под Москвой в 1942 году. Таня тяжело переживала утрату.

– Ты отомстишь за него, Танечка, – сказала я и обняла Таню за плечи. – Мы все отомстим за него. Только бы скорее на задание.

За музыкой мы не слышали, как подошел майор Киселев.

– Вы что носы повесили?

Он смотрел на нас сверху вниз прищуренными глазами. Он вовсе не щурился, просто у него были такие веки – большие, тяжелые, а взгляд, как у Сережки, со смешинкой. Поэтому, казалось, что майор все время щурится. Мы ему в первый же день прилепили кличку – Прищуренный, и уже только так называли между собой.

– Скоро на задание, товарищ майор? – спросила Таня.

Майор улыбнулся:

– Не совсем скоро, девушки. Не торопитесь поперед батьки в пекло.

Кажется, Катя Кулакова спросила:

– А что мы будем делать?

Прищуренные глаза майора смеялись.

– Что будете делать? – переспросил он. – Выйдете замуж и…

– Замуж! – ахнула Маринка. – Почему замуж?

Майор откровенно смеялся.

– Чтобы не засиделись в невестах. Состаритесь, кто вас возьмет?

Девушки рассмеялись – нам до старости еще лет сто прожить надо. Только Лена Денисенко осталась серьезной – видимо, за шуткой она чувствовала правду. А румяная Лена Сорокина спросила:

– И нашу Маленькую выдадим?

– Маленькой – самого большого жениха найдем, – пошутил майор. – Весь фронт перевернем – найдем.

Мы опять хохотали. Больше всех – веселый Ванюша-баянист. Он стал уговаривать майора, чтобы и ему невесту оставили. Неизвестно, когда война кончится, и он, Ванюша, тоже может состариться.

Шутка, как всякая шутка, забылась. Тем более, что уже на следующий день майор Киселев вызывал нас к себе, по одной, долго беседовал. Обо всем расспрашивал – о настроении, о родных, о близких. Предупреждал о том, как тяжела жизнь разведчика, и что мы можем в любой момент отказаться, если почувствуем неуверенность в себе. Никто не отказался – даже Маринка, вечно неуверенная в себе.

С этого дня в документации штаба исчезли наши фамилии. Взамен остались номера и клички. Я числилась сотрудником секретной службы под номером тридцать один, по кличке – Маленькая. Мы понимали – начинается главное, ради чего мы здесь. Вечером я, Таня и Маринка – мы жили в одной избе – спорили, строили предположения, как нас будут забрасывать в тыл.

Но тыл оказался далеко. Утром вошел к нам Прищуренный и с порога приказал:

– Собирайся, Таня, замуж пойдешь.

Она ничего не спросила, молча стала собираться. Майор разрешил проводить лишь со двора – место пребывания Тани отныне секрет, мы не должны ни искать ее, ни выспрашивать. Таня крепко обняла меня на прощание, мы расцеловались.

Трудно мне расставаться с Таней.

Мы стояли с Маринкой у ворот и думали – кто теперь на очереди.

– Ну, невесты, кто на очереди? – услышали мы с Маринкой веселый голос майора два дня спустя. – Здравствуйте!.. Кому замуж не терпится? Признавайтесь.

Прищуренные голубые глаза, смеясь, скользили с Маринки на меня, с меня на Маринку. А мы обе молчали, не понимая, шутит майор или серьезно говорит.

– Давай, Оля, ты собирайся. Жених тебя высмотрел…

Я как-то смешно разволновалась – каков он, мой жених? Ясно, что жених – это напарник, вероятно, нас вдвоем забросят в тыл. У ворот стояла машина – время было позднее, в темноте я силилась разобрать, кто в машине, но увидела лишь шофера. «Жених» появился минут десять спустя, из дома, у которого мы затормозили. Высокий мужчина с чемоданчиком в руке. Он сел рядом с шофером, и мы поехали дальше.

Вскоре мы опять остановились. Майор велел выходить с вещами. В домике светилось окошко. У калитки майор сказал кому-то: «Добрый вечер!» – и я разглядела темную женскую фигуру. Мы вошли в дом и оказались в светлой чистой комнатке.

– Раздевайся, Оля, – сказал Прищуренный, – у двери вешалка. Не стесняйся. Знакомься со своим «мужем».

В глазах майора прыгали озорные огоньки. Я медленно повела взгляд от майора. Чтобы взглянуть на напарника, пришлось закинуть голову: так он был высок. Кажется, Прищуренный выполнил свое обещание и выбрал мне самого высокого «мужа». Первое впечатление приятное: светло-каштановые вьющиеся волосы, очень яркие, но слишком глубоко посаженные, голубые глаза, прямой крупный нос, тонковатые, но красивого рисунка губы. Лет ему, на мой взгляд, не больше двадцати пяти.

Он протянул мне руку и назвался:

– Василий, – и чуть улыбнулся. – А ты – Оля. Я тебя уже знаю.

Я тоже улыбнулась с облегчением. Посмотрела в глаза майора, и он понимающе мигнул. Потом сказал:

– Ну, отдыхай пока. Знакомься с хозяйкой. Василий будет жить в соседнем доме, но вместе бывать необходимо все время. Чтобы привыкнуть. Об остальном поговорим завтра. Пошли, Василий.

И они ушли. Кто-то тихо постучался. Вошла пожилая женщина, кажется, та самая, что встретила нас у калитки. У нее были поразительно черные, по-молодому живые глаза. Марфа Даниловна – хозяйка дома – сказала, что мне у нее будет спокойно, живут они с мужем вдвоем, сын на фронте.

2.

Что такое легенда?

Легенда – новая биография разведчика. Нужно на время забыть, кто ты и что ты в действительности, а помнить то, что тебе предложили. Даже во сне помнить.

Первое знакомство с легендой произошло на следующий же день.

Василий, по документам, мой муж. Имя ему менять не будут, так и останется Василий, потому что он возвращается в родное село. Основная канва его биографии тоже сохраняется. Василий накануне войны уехал из села в Полтаву в учительский институт. Правда, когда началась война, Василия призвали в армию – он окончил минометное училище. Но поскольку родные с начала войны ничего не знают о Василии, эта часть биографии исключается.

По легенде – Василий оказался непригодным по состоянию здоровья к службе в армии. Он продолжал учиться в институте. Когда немцы оккупировали город, он женился на мне и переехал жить в дом к моим родителям. Родители мои – бывшие кулаки, которых, конечно, обидела Советская власть. Мои родители с нетерпением ждали прихода немцев. Они их встречали хлебом-солью.

Мы с Василием счастливо жили при немцах. Но вот положение на фронте изменилось, советские войска стали наступать. Василий боялся, если русские возьмут Полтаву – может так случиться, что его мобилизуют. Он не хотел воевать. И вот, когда Советская Армия была на подступах к Полтаве, Василий решил уехать с женой в Молдавию к родным.

Однако проехать в Молдавию, в село Василия, оказалось делом непростым ввиду войны, ехали долго, потому что приходилось останавливаться в городах и населенных пунктах для проверок. Весь наш путь следования был отмечен соответственной пропиской в наших паспортах. Родные Василия, естественно, ничего не должны знать о том, что мы с Василием – не муж и жена.

– Вот вкратце ваша легенда. Подробности мы еще разработаем, – закончил Прищуренный. – Все понятно, Оля? Василий уже знаком с легендой, поэтому я тебя спрашиваю. Тебе понятно?

Я подумала: «Пока, да».

– А как с документами, товарищ майор?

– Документы мы подработаем. А вот насчет имени – имя тебе решили дать Марина. Нравится?

– Ага!.. Буду вспоминать Маринку!

Майор кивнул:

– Значит, договорились… Теперь о работе. Вы – самостоятельная группа. Василий – глава вашей группы. Ты, Оля – радист и шифровальщик. Идете на задание легально – с документами, не скрываясь. Жить будете открыто. Помните – ваше дело только разведка и передача сведений. Никаких диверсий. Ясно? О результатах работы диверсионных групп будете нам сообщать, это обязательно. И если будет необходимо, дадите летчикам ориентир. Не побоишься, Оля, вызывать на себя огонь авиации? Ну, ну… Я знаю – ты храбрая.

Я спросила:

– А вербовки на месте, товарищ майор?

– Вербовка возможна, но разрешается это делать только старшему. Радист, Оля, с завербованными не должен быть знаком. Не столько радист с ними, сколько они с радистом. Случись что с радистом, группа окажется обескровленной. Вся разведка ни к чему – кто передаст наблюдения?.. Ты же, Оля, это все изучала в разведшколе? Ясно?

– Ясно.

– А тебе, Василий, мы дали имя «Кудрявый». Подходит?

Василий все время сидел, уперев безразличный взгляд в стенку. Он и теперь не перевел глаза, только двинул плечом и бормотнул:

– Какая разница?

– Ну, если разницы нет – так и запишем.

Майор как-то испытующе посмотрел на Василия. Выжидательно. Но тот не изменил позы. Он не задал ни одного вопроса – может, все, о чем говорил Прищуренный, ему было уже известно и потому неинтересно? Мне не хотелось о нем плохо думать, он руководитель и мой «муж». От того, как я отношусь к настоящему Василию, зависит, насколько удачно я сыграю роль жены. И потому все стараюсь разгадать ею, представить, как он поведет себя на задании. Можно ли на него положиться в тяжелую минуту, – все может случиться на задании. А он, как нарочно, замыкается.

Нам обоим готовила моя хозяйка – пожилая женщина с молодыми глазами. Утром Василий пришел завтракать, и мне не понравилось, что слишком уж бесцеремонно держался: называл хозяйку бабкой, тыкал ей, хватал руками картошку и чавкал.

Я подвинула ему вилку и вскользь заметила:

– Мою хозяйку, Василий, зовут – Марфа Даниловна. Она пожилой человек, ей надо говорить – вы.

Василий прочавкал картофелину и сказал:

– Ничего, мы – не благородные.

Я не сдержалась:

– Дело не в благородстве, а в элементарной культуре. Ты в институте учился, офицерское училище закончил – можно было научиться вести себя.

Василий неожиданно не обиделся. Но то, что он сделал, было еще хуже. Он стал бахвалиться, напирая на – я. Вот я – это человек, а вот ты – соплячка. Вот я – так за мной все девки, а ты – мелкота, кому нужна. Вот я – руководитель, а ты – пешка. Что я скажу – ты будешь слушаться. И так далее. Мне стало противно. Я даже хотела рассказать Прищуренному, но потом подумала и решила – не может он это всерьез говорить, наверное, просто куражится. Обиделся он на мое замечание. Не может быть, чтобы он был плохой. Выбрало же его командование, руководителем группы поставило, значит достоин.

Вечером в сопровождении Прищуренного пришел старший лейтенант – шифровальщик. Застенчивый и очень молодой. Он даже не фамилию свою назвал, а только имя – Володя.

– Чем больше потрудитесь сейчас, ребята, тем легче будет на задании. Помните: солдат капли пота не считает!

Василий сидел с непроницаемым лицом. А я вдруг подумала – вот бы на его месте оказался Сережка! У меня сердце забилось от такого немыслимого счастья, – в самом деле, почему бы и Сережке не захотелось стать разведчиком? На войне все возможно. И возможно даже встретиться.

3.

Майор Киселев так гонял нас, что порой казалось – уже не пот, а кровь выступает каплями сквозь поры. Долго не давалось мне искусство шифрования – это было непостижимо разуму, и я однажды пришла в отчаяние, решив, что и не освою тайну шифра. Старший лейтенант Володя вновь и вновь начинал со мной с азов. И вдруг – пришло прозрение, я поняла. Сразу стало легко и интересно заниматься.

Изо дня в день Прищуренный вдалбливал в меня чувство ответственности. Он не уставал повторять:

– Помни, Оля, одно: ты будешь выполнять особое правительственное задание в тылу врага. От того, как быстро и четко будет налажена связь, зависит и успех задания и, как правило, жизнь других людей.

Он заставлял меня в самых немыслимых условиях разворачивать рацию и вести связь. Давал, например, такое задание: под боком злейший враг радиста – пеленгатор, а надо срочно связаться и передать радиограмму так, чтоб не быть запеленгованной.

– Ну, Оля?

Смеющиеся глаза Прищуренного следили за моими действиями. Я то и дело оглядывалась на них, проверяя себя: «Так!», «Так!», «Нет, не так!» – читала я в его взгляде. У него были удивительно отзывчивые глаза. Я даже сказала об этом Василию, но он откровенно рассмеялся: «Влюблена ты, – говорит, – в своего Прищуренного». «Дурак!» – ответила я, а он разобиделся и хотел пожаловаться Прищуренному – как я смею оскорблять старшего по званию. Василий по званию лейтенант, а я после разведшколы стала сержантом. Но почему-то не пожаловался. Почти каждый день Прищуренный давал задания: рация в хате, протянуть антенну так, чтобы он не смог ее найти. Я часами выдумывала всякие варианты. Однажды аккуратно отклеила полоску бумаги в окне, спрятала в щель антенну и снова заклеила. Заставила Василия искать – не нашел. Прищуренный почти сразу нашел.

В другой раз я выглядела во дворе немецкий провод, протянутый от дома через весь двор, на нем хозяйка белье вешала. Я зачистила конец провода и подключила к нему антенну. Все равно Прищуренный нашел – пощурился, пощурился и прилип веселым взглядом к антенне. Помню, прятала рацию в валик дивана; а антенну прицепляла к медной шишечке на обивке. Прищуренный нашел.

Я обижалась – прямо по-девчоночьи. И один раз сказала:

– Конечно, вы полжизни провели в разведке – вот и находите.

Прищуренный негромко спросил:

– А ты уверена, Оля, что тот, кто будет действительно искать – во вражеском тылу, не провел тоже полжизни в разведке?

Нет, в этом я не была уверена и потому продолжала искать головоломные комбинации.

Заниматься приходилось много. С утра мы втроем – майор, Василий и я – разрабатывали легенду. Я никогда не была в Полтаве, Марина – жена Василия – выросла там. Мне нужно было знать Полтаву так же, как я знала свой подмосковный поселок, в котором стоит наша дача.

Медленная и кропотливая работа. По картам, по альбомам, по фотографиям надо было запоминать улицы, дома, кинотеатры, клубы. Нет, не просто названия – как выглядит улица, на которой я жила, как выглядит улица, на которой стоит горисполком, как выглядит сам горисполком, что в доме с горисполкомом и так далее. Как в калейдоскопе мелькали: школы, парки, мосты, магазины, памятники, театры. Я должна была назубок знать не просто фамилии известных в Полтаве людей – артистов, партийный и советский актив, известных учителей и передовиков производства, – я должна была знать их в лицо. Этого требовала легенда.

Потом началось наше с Василием путешествие в Молдавию. Мы с ним должны были знать города и села, дороги и поселки, которыми проезжали. Не так подробно, но так, как их знает человек, проезжавший там. Где стоят немцы, где – румыны, где – итальянцы, комендатуры и фамилии начальников комендатур, где ставили отметки в наших паспортах. Для того, чтобы не засыпаться, а засыпаться можно на пустячке.

Я задавала десятки вопросов. Понимала, как важна мельчайшая деталь. А Василий почему-то молчал. То ли все ему понятно, то ли все безразлично. Он оживлялся, когда начинал о себе говорить. Он почему-то все хотел внушить мне уважение к своей персоне. Чем только вызывал антипатию. Несмотря на образование, в нем было много примитивного, темного, животного. О мире у него были туманные представления. Это и неудивительно – кроме учебников в институте и училище, он ничего не прочитал. Он даже газетами не интересовался. Сводки Информбюро слушал с непроницаемым лицом. Я начинала понимать, что за его непроницаемостью – пустота.

Не сказать ли Прищуренному, думалось мне не раз. Но я молчала. Прищуренный – умный человек, если он готовит Василия – значит, считает нужным. И еще боялась, что Прищуренный подумает, будто я испугалась задания и ищу отговорку. К тому же, особенно долго размышлять над Василием было некогда – слишком много работы.

А у меня еще не ладилось дело со связью. Нужно было стереть почерк, то есть научиться работать на ключе ровно – так, чтобы раз услышавший меня, не узнал в следующий раз. А у меня заедало почему-то тройку: ти-ти-ти-та-та. Тянуло. И я по нескольку часов в день вела тренировочную передачу с узлом связи.

В короткие просветы времени между занятиями я уходила за село в кочагуры. Здесь было тихо, мирно, безлюдно. Поскрипывал снег под ногами, ветер обдувал голые маковки кочагур с редкой сухой травкой. А я тихонько напевала любимые песни. Очень скучала по песням. И еще – по девчонкам. Так хотелось с ними увидеться, я почему-то надеялась, что они тоже когда нибудь придут на кочагуры. Иногда даже мерещились в белой дали знакомые фигуры. Но кочагуры оставались по-прежнему пустынны.