Текст книги "Жить не дано дважды"

Автор книги: Раиса Хвостова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

15.

– О-о, Шеня! Какая встреча! – обрадовался Адлер. – Откуда вы? – С некоторых пор я стала избегать Адлера. Нервы, что ли, расшатались или надоел мне – только с каждым разом все труднее становится держать нужный тон. Его слащавая улыбка приводила меня в неистовство. Но кто мог подумать, что здесь, в роще среди бела дня околачивается немецкий комендант?

Правда, выстрелы из револьвера услышала еще с опушки и поняла, что развлекаются немцы. Но прошла целый километр через кукурузные поля, под полуденным солнцем и не хотелось возвращаться на дорогу. Манила прохлада рощи, ее светлый ручей. «Обойдется как-нибудь!» – решила я самонадеянно. И вот – Адлер!

День ото дня он становился нахальнее и назойливее, все труднее удавалось держать его на расстоянии.

Обладатель железного креста решил, верно, что с него достаточно платонической любви и начал энергичное наступление.

– Это вы стреляли? – спросила я, чтобы как-то отдалить минуту обычных объяснений Адлера.

– Я… Тренировка есть немного.

– Вам в комендатуре тренировок не хватает?

Адлер не понял.

– Я немножечко в дерево стрелял. А Шеня не хочет пострелять?

Не сразу ответила. Четкая и свежая мысль пришла в голову: «Вот бы и убить его!» Но тут подосадовала на себя, закрыла глаза: «Распускаешь нервы, старшина Казакова!»

Адлеру сказала:

– Давайте постреляем. Давно не тре-ни-ро-ва-лась!.. – Он посмотрел недоуменно. – В школе у нас был стрелковый кружок.

С этого и началась тяжелая ошибка: вместо того, чтобы заговорить Адлеру зубы и благополучно добраться до дому, я пошла вслед за ним в глубь рощи.

Внезапно Адлер замедлил шаг и положил мне на плечи руки. Я вздрогнула.

– Чего, девочка Шеня, пугаешься? – зашептал он. – Шеня не надо пугаться Арнольда… Умная девочка Шеня станет любить глупого Арнольда…

Я стряхнула его руки с плеч, пошла вперед.

– Вот здесь! – окликнул меня Адлер.

Правее стояло дерево с приколотой белой бумажкой. Бумажка прострелена в нескольких местах.

– Неплохо стреляете. Давайте теперь я!

Адлер ухватил меня за руку, потянул на траву:

– Сначала отдыхать будем с Шеней… Сначала… Потом стрелять…

Ненависть и ужас сделали меня сильной. Я выдернула руки и с издевкой сказала:

– Ну, нет! Потом вы и вовсе не дадите мне пострелять!

– А если я дам… пострелять, тогда…

Адлер выжидающе умолк. Надо было выпутываться из этой истории, уйти из рощи. Но гнев не лучший советник: «Заставь его сделать по-своему! Отбери у него оружие!» – шептал злой голос.

– Ну, тогда…

Я тоже многозначительно умолкла. Даже смогла улыбнуться смущенно.

Адлер подлетел к дереву, сменил на нем листок бумаги. Вернулся. Вынул пистолет из кобуры, зарядил его – я помню все мелочи, как дрожали у него пальцы от нетерпения – и передал мне.

– Стрелять надо так, – Адлер вытянул мою руку. – Не надо торопиться.

Я выстрелила. Еще выстрелила.

– Посмотрим.

Адлер послушно побежал. Я шла следом.

– О-о, Шеня большой молодец!

Адлер повернулся и схватил меня в объятия. Слюнявый рот присосался к шее. Правая рука с пистолетом оказалась у его затылка. Я ткнула его рукояткой в затылок. «Убью! Всю обойму выпущу в башку…»

Адлер взвыл и отпустил меня. Лицо, искаженное злостью. Глаза под дулом. «Убью!»

Адлер отступил, прикрывая лицо руками. Длинный подбородок противно дрожал.

Если бы этот гад не испугался!

Но он взвизгивал от страха. Палач, каратель, уничтожавший беззащитных женщин, стариков, детей. У него тряслись руки – руки убийцы.

И я выстрелила. Еще выстрелила. И еще. И уже не осталось патронов, а я все нажимала на гашетку. Уже Адлер не дышал и вместо лица была кровавая масса, а мне все хотелось его убивать. На нем сосредоточилась тогда моя великая ненависть, не находившая выхода.

Разум одержал верх с большим опозданием. Теперь можно казниться вечность, но ничего уже не переделаешь, немца не воскресишь. А я бы сейчас воскресила: последствия будут тяжелые – и для нас с Федором, и для работы. Все знают о моих взаимоотношениях с Адлером, и в первую очередь спросят с меня. Потом с Федора. Потом с Семена… Нет, пожалуй, с Семена спросят больше, чем с меня.

Сволочь!.. Гад!.. Сволочь!.. Паразит!..

Других ругательств не могла придумать. Если бы Адлер не полез ко мне, ничего бы не случилось. Арестуют меня, Федор останется без радиста, – он без радиста, как без рук, ни к чему вся разведка.

Думай не думай, ругайся не ругайся – не вечность тут стоять.

Как убрать эту падаль с поляны?

Я сняла поясок с белого в зеленую крапинку платья, привязала к руке Адлера, потащила. Почти с места не сдвинула – тощий, маленький, а тяжелый.

Прошло немало времени, пока удалось оттянуть труп за кусты. Дрожал каждый мускул от усталости и напряжения. Но не отдыхать же! Отвязала поясок – не забыть выстирать в ручье, – отыскала сучок с острым концом. Больше руками, ногтями, чем сучком, вырыла ямку – закопала револьвер. Сбегала к дереву – сорвала бумажку, подобрала по дороге окурок сигареты.

Вернулась к трупу – обшарила карманы. Вынула документы, спички, пачку сигарет, сняла награды. Спички натолкнули на счастливую мысль – накидала на труп хворосту и подожгла. На дым, если его и увидят, никто не придет – в роще без конца жгут костры. Да и дыма большого не будет – хворост сухой.

Остановилась поодаль – все во мне дрожало. Но мысль работала удивительно четко. Оглядела все вокруг – не обронила ли чего, не забыла ли. Нет…

Пошла не в сторону Ивановки, а назад – к Фалештам. Там неподалеку от дороги ручеек. По нему потом через северную окраину рощи можно выйти на шоссе. Все нормальные люди ходят из Фалешт по шоссе…

На молокозавод я уже не вернулась – сил не было, да и Федор, наверное, повез по частям вечерний удой.

Федор пришел уже в темноте. Чиркнул спичку, зажег лампу, взглянул на меня, сел на край кровати.

– Ну, что случилось?

Я бы на месте Федора убила меня. А уж кричала бы – это точно. Федор молча посмотрел документы, сказал:

– Поди спрячь в рацию.

Я пошла. Вернулась.

– Федор, Семена могут арестовать.

– Знаю… Он скоро должен прийти, подумаем.

Семен пришел поздно – около двух. А через полчаса Федор проводил его за село, откуда начиналась тропа в Рышканский лес. Там, по имеющимся у него сведениям, базировался партизанский отряд. Федор снабдил его револьвером и нашим личным паролем, с которым мы могли прийти к партизанам.

16.

Первые два дня были подозрительно тихими. Теперь все вызывало подозрения. В самом деле, почему нас не беспокоят, меня и Федора, если пропал комендант и его кучер? Мы с Федором прошлись пару раз мимо комендатуры – там стояла благодатная тишина: сидели за столом служащие, стрекотала машинка.

На третий день поздним вечером в ворота шумно постучали. «Все! – решила я. – Пришли забирать!» Посмотрела на Федора.

Федор спокойно сказал:

– Возьми себя в руки.

И спокойно пошел к воротам. Я остановилась на террасе, прислушалась, кажется, двое немецких солдат.

– Семена – кучера не видел, хозяин?

И спокойный голос Федора:

– Дня три назад был.

– А вчера, сегодня не был?

– Не был… Случилось что?

Солдаты не удостоили ответом. Ушли.

– Из комендатуры? – спросила я, переводя дыхание.

– Да.

Помолчали.

– Приготовь необходимое, на случай, если придется уходить.

– Хорошо.

Я повесила у двери пальто, поставила под ним легкие туфли.

– Убрать рацию, Федор?

Все равно я не держала связь – передавать в Центр нечего, в связи со сложившейся ситуацией наблюдения пришлось прекратить.

– Пока не надо.

И еще три дня нас никто не тревожил.

Через три дня в село наехало много немецких офицеров. Они обшарили все село, все окрестности. Пришли с обыском и к нам. Это было ночью – едва успела накинуть халатик – и теперь сидела на краю постели с гулко бьющимся сердцем. Кажется, оно стучало в ушах и мешало слушать, что делается в доме, во дворе. Рацию мы перепрятали – в конце двора, в крапивник, едва в Ивановку съехались немецкие офицеры. Но сердце все-таки колотилось. А вдруг? Вдруг найдут? Вдруг они знают, кто убил Адлера?

Только под утро убрались незваные гости. Спать мы с Федором все равно не могли. Решили идти на работу.

Адлера, видимо, не нашли, потому что спустя три дня после обыска пришел немецкий обер. Вопросы, которые он задавал Федору, показали, что немцы подозревают в убийстве Семена. На следующий день приезжих офицеров в Ивановке не было – наверное, ночью уехали.

Я в эти дни извелась. Не из-за страха, что арестуют – хотя не очень хотелось отведать немецкого застенка, – из-за того, что вынуждены прекратить всякую работу. За нами могла быть слежка. Мы старались пораньше уйти на завод и попозже вернуться.

Женщины-работницы судачили:

– Чего-то ты, Женька, похудела, побледнела? Избегалась вся.

– Ох, девка, пропала бы ты, если бы Федор не держал в ежовых рукавицах… По Адлеру, что ли, убиваешься?

Про Адлера здесь поговорили первые дни и перестали. Будто так и полагалось, чтобы коменданты пропадали среди белого дня. Больше говорили о Семене – уйдет или не уйдет. Когда стало понятно, что Семен ушел, успокоились. Появилась другая новость: ее передавали друг другу шепотом. Дошептали и до меня: на аэродроме передохли все, как есть летчики. Отравились обедом. Только пятеро остались живы, но ослепли. А русская девчонка, не иначе – партизанка, что работала на кухне, пропала. Сбежала, может быть, к партизанам…

Маринка! Милый мой человек, обретший веру в себя! Удалось ли тебе действительно уйти, или это только выдумка людей, которым хочется, чтобы ты непременно спаслась?

Федор мгновенно пресек мои попытки узнать что-либо о Маринке. Но разрешил в ту ночь связаться с Центром и передать командованию короткую шифровку о результатах диверсии на аэродроме. Где-то он успел добыть точные сведения – умерли двадцать восемь, трое при смерти, семеро – потеряли зрение.

Переждали еще два-три дня. Федор приказал снова отстукать в Центр короткую радиограмму. Как ни рискованно, но сведения, самые основные, передавать надо. Наши развивают наступление, немцы собирают силы.

«В районе Унген большие оборонительные работы. Железобетонные доты и дзоты. Окопы полного профиля. Работает по мобилизации местное население. Учитель».

Мысль о Маринке не давала мне покоя. Если бы не такое положение, я решилась нарушить правила и запросить Центр. Но сейчас и думать не приходилось.

Вечером меня ждала записка Марго.

«Женечка, приходи. Посылала за тобой два раза – не было дома. Может, и ты уже нашла новую подругу, а? Прогадаешь, милочка. Приходи обязательно. Марго».

Что значит – прогадаешь? Может быть, нашли Адлера, может быть, напали на мой след? Марго хочет предупредить меня или заманить? Хотя зачем ей заманивать, если у шефа есть подозрения? Он может просто арестовать меня.

Надо идти. Федора нет, откладывать визит к Марго нельзя. Я действительно у нее не была с тех пор, как убила Адлера, это само по себе подозрительно. Переоделась и пошла в Фалешты – семь километров невелик путь. Мне повезло. Только вышла на шоссе – военная машина, посадили в кузов. Еще не было темно, когда я очутилась в объятиях Марго.

Выглядела она тоже неважно – уставшее лицо, поблекшее. Но тараторила по-прежнему, без передышки.

– И что ты можешь сказать, милочка, за такую жизнь? Подохнешь тут в одиночестве. Никто не приходит, как Адлер пропал… Надо подумать, немец и – пропал! Мне-то хоть его не очень жалко, а страшно. Я еще ладно – меня тут жандармы защитят, если партизаны пожалуют. А Ион?.. С одним жандармом на козлах? А то и вовсе один! Ничего слушать не хочет! Тут еще отравили летчиков – девчонка сбежала…

Молодец, Маринка! Значит, действительно сбежала.

– Ион злой… Мотается где-то день и ночь. Ищет. Аж позеленел – представляешь?

Марго неожиданно всхлипывает по-бабьи, некрасиво кривит рот:

– Что это за жизнь, Женечка? Сиди и бойся!..

Мне нисколько не жаль эту красивую дуру. Если и наскочат на нее партизаны – так воздадут по заслугам. Мне сейчас жаль Федора, вернулся домой, застал вместо меня записку и волнуется.

Сдержанный Федор расцвел лицом, когда я вбежала в дом, из-под мохнатых бровей глянули повеселевшие глаза. Сказал просто:

– Ну, и хорошо. Пора связь начинать.

Он подал приготовленную радиограмму:

«Шоссе сторону фронта проследовал стрелковый румынский полк. Вооружен автоматическими винтовками ФЖ-42, станковыми пулеметами МГ-37. Отдельный немецкий стрелковый батальон переброшен из Корнешт на Кишинев, вооружен реактивными ружьями «Панцерштрек-43». Учитель».

Счастье, что история с Адлером благополучно закончилась, можно работать. Сейчас, как никогда, нужны сведения нашей армии. Готовится большое наступление. Все дороги забиты войсками, техникой, обозами, ползущими в сторону фронта. Интенсивно работала наша авиация – разбила новую переправу через Прут южнее Унген, систематически бомбила аэродром.

Хорошо!

17.

Мы с Федором перестали бывать в Фалештах. Почти забыли про дом с усеченными углами и красивым подъездом. Про заброшенный ларек «Пиво – воды», из которого удобно наблюдать за домом. Мы ведь свое дело сделали – нашли разведывательную часть, сообщили командованию. Кто-то продолжает работу. Кто? Этого нам не дано знать.

Но если бы я однажды вспомнила все. Если бы ненароком забралась в будку… Не знаю, осталась бы я жива или нет. Может, и не осталась, застав там двух парней, почти ровесников. А может быть, посчастливилось – если бы на смену им пришла девушка – тоненькая, с огромными цыганскими глазами или долговязый немецкий офицер с неповторимым носом – огромным и заостренным.

Как бы они были рады мне – Максим и Таня, принявшие от нас с Федором эстафету!

Задание Максима и Тани строго засекречено. Малейший просчет – и все, что с таким трудом проделано другими разведчиками, превратится в прах. О цели их прибытия в партизанский отряд, базировавшийся в Рышканском лесу, знали два человека – командир отряда и один из руководителей подпольной партийной организации, действовавшей совместно с партизанами.

Так, сведения об «объекте номер один», собранные мной и Федором, из Центра были переданы в Рышканский лес. Здесь Максим, используя наши данные, совместно с командиром отряда разработал план действия, который несколько раз проверили и перепроверили. Наконец, пришли к выводу, что к работе разведчиков придется подключить нескольких партизан, не объясняя им цели. Слишком велик риск завалить дело.

Цель задания Максима и Тани – связаться с нашим разведчиком, работающим на «объекте номер один». Это было не так просто сделать – связь давно потеряна, пароли уже утратили действенность. Пользуясь ими, можно было добиться одного – подозрительного недоверия у разведчика.

Максим решил идти на личное знакомство. Это было очень и очень не просто.

Разведчики всегда насторожены. А тот, с которым Максиму предстояло связаться, был особенно осторожен – Максима предупредил еще Прищуренный. Он же сообщил приметы: черные, слегка вьющиеся волосы, карие глаза, длинный овал лица, при ходьбе откидывает левую руку, привычка надкусывать верхнюю губу. По национальности он туркмен, но немцы принимают его за фольксдойча с Поволжья.

Приметы не слишком выдающиеся. Максим рассматривал его фотографию, пытался уловить что-нибудь примечательное и не смог. Слишком уж обыкновенное лицо – удлиненное, широконосое, близко поставленные глаза.

Словом, приходилось довольствоваться немногим, что было в распоряжении Максима. И эти немногие приметы раздали четверым партизанам, которые должны были помогать вести наблюдение. А когда найдут человека в немецкой офицерской форме, схожего с описанной внешностью разведчика, тогда наблюдение поведет сам Максим, запомнивший его по фотографии.

Все так и случилось. Заброшенная будка в боковой улице рядом с домом, где помещалась немецкая часть, еще раз выручила разведчиков. Скоро партизаны донесли Максиму, что разыскиваемый им немецкий офицер обнаружен. Тогда засели в будке Максим и Таня.

Когда Максим убедился, что немецкий офицер – тот самый разведчик с фотографии, в засаде осталась Таня. Ее дело было следить за ним, когда, в какое время, с кем выходит разведчик из дома и заходит в него. А Максим стал разведывать те места, куда ходят офицеры немецкой разведки, чтобы выбрать наиболее удобное место для знакомства.

Такое место скоро нашлось. Офицеры разведслужбы, в том числе и тот, который интересовал Максима, ужинали в маленьком ресторанчике.

Максим тоже стал каждый вечер ужинать здесь. Точного плана не было, его невозможно было придумать – неизвестно еще, как сложатся обстоятельства. А сразу навязываться в знакомые нельзя – разведчик может решить, что его прощупывают немцы, тогда вообще все пропало. Обнадеживало Максима лишь то, что разведчик должен ждать связного от наших, не зная, кто он.

Коротенькая радиограмма полетела в Центр из маленькой землянки в Рышканском лесу:

«Алмаз найден, разрешите продолжать? Путеец».

Алмаз – кличка разведчика. Путеец кличка Максима. Радиограмму отстучала Таня. Она же приняла ответ в одно слово:

«Продолжайте!..»

Алмаз ужинал в ресторанчике ежевечерне. Поужинав, сейчас же уходил. Другие офицеры оставались – пили ром, шумели. А он уходил. Максим думал о том, как бы его приучить для начала к себе? Скоро придумал, подметив, что Алмаз, прежде чем войти в зал, заходит в туалет вымыть руки.

В следующий вечер Максим, опередив Алмаза, сунул руки под кран. Кран был один, потому пришлось поневоле ждать. Максим не видел, смотрит ли на него разведчик, но все-таки повернул чуть голову – так, чтобы тому, если смотрит, был виден его профиль с громадным носом. Максим впоследствии уверял, что вспомнил наши с Таней издевки: «Самое выразительное в тебе, Максим, – это нос»!

В тот вечер Максиму везло. Ом нарочно замешкался у зеркала и вышел парой минут спустя после Алмаза. Войдя в зал, увидел – полно, все столики заняты, лишь возле Алмаза свободный стул.

– Разрешите? – Максим взялся за спинку стула.

– Пожалуйста, – буркнул Алмаз и уткнулся в тарелку, которую ему принесла официантка.

Ужин прошел в молчании, если не считать извинения Максима за оброненную вилку. Вилку Максим уронил нарочно, чтобы разведчик еще раз взглянул на него. Но тот только кивнул в ответ на извинение, не подняв глаз. «Крепкий орешек!» – подумал Максим с восхищением и досадой.

Два следующих дня не принесли удачи. Правда, в туалетной у крана сталкивались, а сесть за один стол не удавалось. По одному стулу оказывалось в разных местах. На третий вечер Максим поздоровался. Ответит или нет? Ответил. На четвертый день они снова сидели за одним столом.

Разведчик больше молчал или отвечал односложно. Болтал Максим – вперемежку на русско-немецко-румынском языках, – о погоде, о шеф-поваре. «Разоткровенничался» и сказал, что он русский, окончил берлинскую школу для власовцев.

Алмаз был непробиваем.

Максим пришел в отчаяние. Появление его в форме немецкого офицера в этом ресторанчике, всегда переполненном немцами, далеко не безопасная затея. Надо было решиться и идти напропалую.

В следующий вечер Максим – сесть за один стол с Алмазом снова не удалось – поднялся, едва встал разведчик, вышел вслед за ним из ресторана. Нагнал на улице и пошел рядом.

Алмаз, казалось, нисколько не удивился поведению Максима. Но и никак не выразил одобрения его поведению. Просто шел и просто молчал.

– Мне нужно поговорить с вами, – сказал наконец Максим. – Удобно ли это на улице?

– А почему нет?

– Где мы можем встретиться?

– Мы каждый день встречаемся.

– Нужно встретиться для дела.

Алмаз вдруг повернулся и резко сказал:

– О месте вы могли сами позаботиться.

Максим несколько опешил от такого неожиданного откровения. Он ждал чего угодно, только не этого.

– Значит вам ясно, кто я?

Алмаз отрезал:

– Нет.

Прошли молча целый квартал. Кто заговорит первым? Заговорил Максим:

– Когда и где мы встретимся? Уходит понапрасну время.

– Завтра. В десять вечера у шоссе на Бельцы. Где начинается роща.

Они приложили руки к фуражкам и разошлись в разные стороны… Максим потом говорил, что летел на опушку рощи, как на первое свидание, – ведь можно было считать, что связь налажена. Самое трудное позади. Шел, почти не остерегаясь. Партизан, посланный вперед, давно уже разведал место встречи, и, случись что непредвиденное, давно бы предупредил Максима.

Без двух минут десять, до опушки – рукой подать.

Из-за поворота почти бесшумно выскочил черный «Оппель», заскрежетал тормозами, сбавляя ход, но не остановился и скрылся вдали. Максим едва успел заметить, как от машины в кювет отбросило человека.

– Костя! – закричал Максим и кинулся к упавшему. – Костенька!

Это был Костя, шестнадцатилетний партизан. Любимец отряда, веселый и бесстрашный мальчишка. Перед уходом из лагеря он зашел к Тане в землянку и строгим командирским тоном сказал: «Вам задание: к нашему с Максимом возвращению чтоб была московская сводка». «Будет исполнено!» – дурачась, Таня стала по стойке смирно.

Как же это его?

Костя пришел на место встречи за час до срока. Тихо и осторожно обошел он далеко вокруг место встречи. И вдруг… За одним из деревьев, совсем рядом, увидел немецкого офицера. Первое, что он подумал: «хвост». Потом сообразил – может, это тот, что должен прийти на встречу? Но почему он следит за мной?

Костя решил сделать вид, что ничего не заметил и, посвистывая, пошел в сторону. Шел и чувствовал – «тот» идет следом. Тогда Костя повернул к шоссе, перепрыгнул неглубокую канаву и оглянулся. Офицера не было. Но Костя чувствовал, что он где-то рядом. Было еще не темно, но как Костя ни старался разглядеть все кругом, он никого не увидел.

По шоссе в сторону Фалешт шла машина. В это время на другой стороне показался Максим. Увидя его, Костя решил, что надо немедленно предупредить Максима об офицере. И он кинулся через шоссе… Костю ударило в голову. Он тут же, не приходя в сознание, умер на руках у Максима.

Оба, Максим и Алмаз, стояли над трупом Кости с обнаженными головами.

Разговор их был краток. Максим передал приказ командования – держать связь с ним. Условились о новой встрече.

Максим понес Костю в лагерь на руках. Знал он – война не без жертв, успел потерять многих друзей. Но к смерти привыкнуть не мог. Тем более, когда она нелепа, и в этой нелепости некого винить, кроме войны.

Плачущая Таня передала в Центр коротенькую шифровку о том, что связь налажена с Алмазом. За колонками цифр ей чудилась алая Костина кровь, мальчика не получившего последней сводки о войне.