Текст книги "Жить не дано дважды"

Автор книги: Раиса Хвостова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

11.

Сообщение Степана ошеломило меня.

Что делать? Первой мыслью было сообщить в Центр о пропаже, чтобы не высылали связного. Но потом, чуть успокоившись, рассудила: до прибытия связного полтора суток, надо пойти в Тирасполь и самой постараться разведать, где группа.

– Степан, у вас есть готовые чувяки?

– Да, Марина…

Степан был до того обескуражен случившимся – винил себя во всем, – я стала его утешать.

– В работе разведчика всякое случается, Степан, – не надо убиваться. Вы в состоянии вернуться в Тирасполь?

– Да-да, – поспешно ответил Степан. – Все, что надо, Марина…

– Тогда пошли.

До Тирасполя не один десяток километров по прямой, а мы шли проселками, что еще прибавило немало пути. Но идти напрямик, поздней ночью, было слишком рискованно. Особенно мне, без паспорта и пропуска.

Мы почти бежали. Степан не знал, почему я так спешу, но не спрашивал. Следующей ночью с нашего аэродрома поднимется самолет со связным на борту. Если группа исчезла бесследно, надо сообщить в Центр.

К восьми часам утра мы подошли к Тирасполю. Остановились у ручейка, в стороне от дороги, чуть отдохнуть, напиться, привести себя в порядок. Утро было чистое и тихое. Ручеек мирно журчал в покрытых первой травкой берегах. По-южному синее небо. Если бы не чужие мундиры на дороге, могло показаться, что войны нет.

Степана я оставила у кинотеатра – наблюдать за серым домом. А сама пошла на Полевую улицу.

Знакомый дом в два окна. За стеклами белые занавесочки.

Сердце екнуло – а вдруг Степан не разобрался, вдруг здесь все по-старому? Даже калитка на запоре.

Постучалась – негромко для начала. Но калитка вдруг распахнулась, словно за ней ждали. Я инстинктивно отшатнулась.

Вышла хозяйка – в темном платке на голове, с сумкой в руках.

– Тебе чего?

– Вот, – полезла я в корзину, – чувяки принесла, вы просили.

– А-а-а, – узнала меня хозяйка. – Я-то уж позабыла. Зайди.

Я нарочно испуганно глянула во двор.

– А эти, ваши… Не заругаются? Такой был сердитый дяденька.

– Нету их, нету. Уехали.

У меня сердце упало. Но я нашла в себе силы продолжить игру.

– А они, тетенька, не вернутся?

– Да нет, говорю же, совсем уехали!

Это старуха прокричала из глубины двора.

Она скрылась во флигеле, но тут же вышла.

– Сколько тебе за них?

Я безразлично ответила:

– Как в тот раз.

Не считая, сунула деньги в корзину. Хозяйка прихлопнула калитку, подняла сумку, поставленную на земле, пошла рядом со мной. Что-то она говорила про картошку, про хлеб, жаловалась на тяжелую жизнь. Я почти не слушала. Где группа?

Степана в условленном месте – у кассы кинотеатра – я не нашла. Не было его и в толпе праздных гуляк.

Чтобы не привлекать к себе внимания и чтобы видеть подъезд с немецким часовым напротив, я подошла к театральной тумбе, оклеенной пестрыми афишами. Я сразу же заметила, что с другой стороны остановились двое в серо-зеленых мундирах.

– …такая собачья жизнь, – сказал ломкий юношеский голос на чистейшем русском языке.

Я скосила глаза: рядом никого, кроме тех двоих, не было. Но чтобы немец говорил так чисто по-русски… Я вцепилась в афишу взглядом. Власовцы?

– Уйду я, – продолжал тот же голос. – Вот только на фронт кинут – уйду к своим.

– Эх, ты, теленок. О чем раньше думал? – произнес второй глухим, басовитым голосом. – Вышку дадут! Зря только погибнешь.

– А, может, и не дадут? Штрафной заменят.

– А-а-а. Один черт.

Кто-то положил мне руку на плечо. Я вздрогнула, сердце провалилось.

– Все хорошо, я их нашел… – ласково прошептал Степан.

– Тссс…

Я быстро взяла Степана под руку. Мы прошли до подъезда кинотеатра, повернули обратно и кромкой тротуара обошли рекламную тумбу с той стороны. Двое немецких лейтенантов молча курили сигареты. Один – Сережкин ровесник, другой – на год или два старше. Гнев и жалость переплелись. Легче умереть, чем так… Доведись до меня такое – я бы или жива не была, или ушла к своим. Как бы свои ни отнеслись – они свои…

Мы ушли, удаляясь от центра в сторону, противоположную Полевой улице. Понемногу прихожу в себя. И вдруг, осененная мыслью, останавливаюсь.

– Погодите, Степан. Погодите… Так вы их нашли?

Степан счастливо улыбается:

– Нашел… Совсем просто нашел… Только вы ушли, вижу – майор выходит. Я ту же самую тумбу стал изучать, скосил глаза – майор пересекает площадь. Я стою, он идет, я стою, он идет. Прямо на меня…

Степан тихо смеется.

– Душа, Мариночка, перекочевала в пятки. В груди – ничего, один страх. Идет майор на меня. Идет мимо меня. Тут я перевел дыхание и понял – майор идет на улицу за кинотеатром. Привел… Одного я видел, старшего, – куда-то выходил, вернулся скоро, с большим свертком. Может, новоселье справляют.

Степан сиял от счастья.

– Почему они сменили квартиру? – спросила я сама себя вслух. – Степан, как вы думаете, не спугнули мы их? Или это тактика, конспирация?

– Не-е, – подумав, ответил Степан. – Если бы спугнули, они так просто не ходили.

Уже в сумерках подошли мы к неприметному домику за деревянным забором на узкой окраинной улочке. Здесь поселилась группа.

12.

Только распрощавшись со Степаном, подумала: где же провести ночь? Возвращаться домой не имело смысла – ночи не хватило бы на дорогу туда и обратно. А в десять утра нужно быть на месте встречи. И нужно хоть немного поспать – я просто валилась с ног от усталости. Наконец, придумала. В той же рощице, между железнодорожным полотном и шоссе, можно отлично устроиться.

И правда, кустарниковая рощица укрыла меня – наломала веток, постелила на них платок, накрылась пальто, мгновенно уснула. Проснулась в полночь от холода. Только начало весны, у нас, в Подмосковье, еще, наверно, лежит снег.

Ну что ж, раз нельзя спать, можно посидеть, подумать, привести события и мысли в порядок. Значит так: группа найдена, это отлично. Но место для засады, из которой можно было бы сфотографировать вражеских разведчиков, не подготовлено – это плохо. Связной будет зря терять время, а времени у него в обрез. То есть у нее, связная – девушка.

Так сообщили из Центра: девушка – в белом платке и синем пальто, с дорожной сумкой. В нашей части только две связных – Нина и Аня. Аню я не знала, никогда не видела. Поэтому мне очень хотелось, чтобы это была Нина, лукавая, озорная, грубоватая. И я забыла, что там, «дома», Нина мне не очень нравилась за разбитной нрав, хотя я откровенно завидовала ей. Но сейчас Нина была самым дорогим человеком, хотя бы потому, что идет от наших.

Подготовила фразу, которую связная должна запомнить и передать Прищуренному: «Установлено – шеф саланештской жандармерии посещает дом на площади, продолжать ли наблюдение?» Чем меньше сведений, переданных по рации, тем лучше – меньше возможности у врага засечь разведчика.

Становилось все холоднее, я куталась в платок и легкое пальтецо, прыгала на месте и пробовала ходить, но кустарник был слишком густ.

Мысли от связного перекинулись к дому. К нашей даче под Москвой. Верно, на сирени уже набухли почки. Я совсем отчетливо увидела ступеньки на террасу и на них маму. Мама!.. В той самой старенькой шубке, в какой видела ее в последний раз, только не постаревшую, а молодую, какой она была до войны. Милая моя мама! Твое письмо ждет меня в части – полное тревог, забот и гордости. А может, и не одно письмо – может, два, и три, и четыре. Потому что ждать трудно: когда пишешь, кажется, беседуешь с родным человеком, чувствуешь его около себя.

Может быть, меня ждут не только мамины письма. И Сережкины. Ну, не письма – письмо, маленький треугольник со штампом «Военное» и с обратным адресом: «Полевая почта № …» Обязательно полевая почта, а не госпиталь. Понимаешь, Сережка, мне будет легче, если полевая, или пусть – госпиталь. Только, чтобы было письмо.

Все время, что я в тылу, не позволяю себе думать о близких. Нельзя думать, когда у тебя такая тяжелая жизнь и ответственная работа. А тут вот, в ночной рощице, не могла удержаться – разволновала предстоящая встреча со связной.

Холодная ночь шла на убыль. Блекли звезды, серело небо, на востоке разгоралась заря. Наконец, брызнуло солнце, и земля ожила. Засверкали росинки на траве, защебетали и запорхали птицы. Я даже не предполагала, что их столько здесь. Прогудел над ухом полосатый шмель, прямо в ладонь плюхнулась конопатая божья коровка.

 
Божья коровка, дам тебе хлеба.
Божья коровка, полети на небо.
 

Слышится мне свой собственный голос из детства. Я счастливо улыбаюсь. Улыбаюсь. Улыбаюсь… И вздрагиваю. Раскрываю непонимающие глаза – высокое солнце ласково пригревает землю. На часах – девять. Вскакиваю на ноги и соображаю: связная появится лишь через час. То есть, нужно ждать через час, с десяти до двенадцати, несколько дней подряд, если она не придет сегодня, и завтра, и послезавтра.

Охватывает беспокойство – как она, моя связная, приземлилась, как добирается, подходит, ищет. Чем ближе минутная стрелка к десяти, тем тревожнее. Последние минуты приходится держать себя в руках, стиснув зубы. Ох…

За спиной – хруст сухих прошлогодних листьев, шорох раздвигаемых кустов. Я всматриваюсь из укрытия – синее пальто, белый платок, сумка… Нина! – рвется в крике сердце. Но я зажимаю его ладонью и негромко говорю:

– Снимите платок, уже тепло.

– Я поняла, сейчас сниму!

Все!!!

Продираясь сквозь кусты, душу в объятиях Нину. Она хохочет. Мы валимся на землю.

– Сильна-а, Пуговица! – дразнит меня Нина. – Как мы говорили? Мала Пуговица, а нужна. Так?

Я ничуть не обижаюсь, и непонятно – почему там, у своих, я обижалась на эту шутку. На шутки вообще неумно обижаться.

– Слушай, Ольга, давай пока пожрем, а?

Нина вытаскивает из сумки немецкую колбасу, молдаванские хлеб и сало, – это ей в дорогу так дали. У меня заныло в желудке – почти сутки ничего не ела, и вообще со дня приземления в тылу жила впроголодь.

– Нина, ну как там у нас?!

Нина протягивает мне ломоть хлеба с салом. Говорит неожиданно мягко:

– Ешь, ешь, – все расскажу. Отощала ты… И не Пуговица, а Кнопка стала. – Она надкусила свой ломоть, прожевала. – В общем все по-старому. Все приветы шлют. Татьянка с Максимом вернулись – живы-здоровы. Тоже привет шлют.

Нина привирает – никто не знает, с кем на связь она идет. Не знала и сама Нина, у нее лишь место и время явки, пароль. Это, чтобы обезопасить разведчика, на тот случай, если связного задержат. Да и связному тогда легче – не запутается, не выдаст нечаянно. Не знает он, с кем идет на связь.

Нина привирает, а мне хорошо. Потому что, если бы наши знали, они непременно послали бы приветы. Можно считать даже, что приветы посланы.

– Тут как делишки? – спрашивает Нина с полным ртом. – Мне командование дало двое суток.

– Двое суток? – у меня кусок застрял в горле. – Тут неделю идти до линии фронта!

– Идти? – Нина щурит глаза. – Когда это я пешком ходила тут? Подвезут.

– Кто?

– Немцы. На легковой машине. Не знаешь, что ли, им приказ такой – транспортировать с удобствами связную советской разведки, старшину Советской Армии Рябухину. Шик, Кнопочка!

Нина хохочет, наверное, у меня смешная физиономия – я ошеломлена и восхищена. Она настоящая героиня – Нина Рябухина. Я впервые узнала ее фамилию.

– Так как тут? – спрашивает Нина.

Коротко рассказываю о случившемся, огорчаюсь, что не удалось подготовить место для засады, откуда можно сфотографировать.

– Да чего там, – прерывает Нина. – Пошли, поищем.

Мы выбираемся из рощицы на дорогу.

13.

– Вот он, – сказала я Нине, – предпоследний. Но за углом не улица, глухой тупичок.

Нина присела под калиткой завязать неразвязанный шнурок на туфле. Болтала, громко смеялась и заглядывала в щель. На той стороне улицы показались две фигуры – мужчина и женщина.

– Прохожие, – сказала я негромко, и громко: – Что за шнурки у тебя!

– Проклятые!.. Через каждые два шага развязываются…

Нина поднялась, и мы прошли дальше. Мужчина и женщина были уже далеко – мы юркнули в тупичок, густо поросший молодой акацией. Тупичок был глухим, ни одна калитка не выходила в него. Заборы высокие, гладкие.

Нина скомандовала:

– Лезь мне на плечи! – Видя, что я не решаюсь, прикрикнула: – Не интеллигентничай, лезь!

Я вскарабкалась на плечи, край забора оказался на уровне груди. За забором пара яблонь, сбрасывающих нежный цвет, и негустой еще, в молодой зелени, виноградник. Небольшой плетень огораживал эту часть виноградника от другого – того, который нам нужен.

Я спрыгнула на землю. Мы пошептались и приняли решение.

Снова я на Нинкиных плечах, подтягиваюсь и сажусь верхом на забор. Одной рукой держусь, другую протягиваю Нине – она, как альпинист по отвесной скале, лезет, упираясь в гладкую стену. Прыгать с забора в сад опасно – нашумим. Нина подает мне руку, я тем же способом, как Нина поднималась, спускаюсь. На земле крепко ставлю ноги, и Нина спускается мне на плечи.

Пересечь виноградник, перебраться через низкий плетень – дело двух минут. Еще две-три минуты понадобилось, чтобы отыскать удобное место. И вот мы стоим на коленях, прикрытые виноградной лозой, перед нами – клочок двора и часть дома с крылечком Тишина, пустота. Так мы сидим десять минут, и двадцать, и сорок, и час.

И конца не видно нашему сидению. Ноги – не свои. Мы уже и присаживались на корточки, и приседали на пятки, и снова становились на колени. Я пришла в отчаяние от неудачи. Неужели связная уйдет, не выполнив задания? По моей вине.

Приближался вечер, тень от дома закрыла двор.

На исходе второго часа дверь распахнулась, на крыльцо вышли…

– Они! – вцепилась я в Нинино плечо. – Они!

Первым шел пожилой мужчина в гражданском костюме и сапогах военного образца. Он спустился со ступеньки и повернулся лицом к двери, из которой вышли двое молодых. Нина щелкнула несколько раз затвором фотоаппарата. Подождала несколько минут: не повернется ли первый к нам лицом? Но они вдруг быстро проскользнули к калитке.

Мы посидели еще минут десять. Смеркалось. Двинулись в обратный путь прежней дорогой через виноградники и забор, в глухой тупичок.

Я была подавлена неудачей, а Нина смеялась.

– Все очень хорошо, Кнопочка-Пуговица! Двое – как на семейном портрете.

Ночь мы провели в той же рощице. Пожевали хлеба с салом и колбасой, легли в обнимку на постель из ветвей. Уснули мгновенно и почти одновременно проснулись ночью от холода. Дурили, боролись, стараясь разогреться. Потом проговорили до самого утра. Нина рассказывала про все, что произошло за это время в части. В лицах, в голосах – просто артистка! – представляла мне знакомых и незнакомых.

И меня вдруг охватила нестерпимая тоска – захотелось к своим, хоть ненадолго, хоть на пять минут. Освободиться от настороженности, от опасности. От тягостного чувства тревоги. Может быть, усталость и волнение последних дней сказались.

Взошло солнце, и мы отправились снова в город.

День этот ничего существенного не принес. В виноградник проникнуть не удалось: там копошилась женщина, верно, хозяйка дома. Мы несколько раз возвращались на эту улицу – окна дома, калитка закрыты, а кофта женщины все белела в зелени виноградника.

Только в полдень прошел нам навстречу немецкий майор – немолодой, белесо-рыжий, сухой. Нина, будто невзначай, столкнулась с ним, состроила глазки и блеснула озорной улыбкой. Майор сухо извинился, поправил какую-то невидимую морщинку на кителе и зашагал дальше, так и не узнав, что шальная девочка сфотографировала его.

Теперь у меня развязался шнурок на туфле. Я присела посреди тротуара, оглянулась: майор вошел в калитку предпоследнего дома.

– Это, должно быть, он! – воскликнула я. – Их майор!

– Ну и отлично! – беззаботно отозвалась Нина. – Топай живее, Кнопочка, мне пора уходить.

Я проводила Нину за город, на шоссе. Почти всю дорогу Нина болтала и смеялась, перемигивалась со встречными солдатами, строила глазки офицерам и неслышно щелкала затвором фотоаппарата.

– Зачем они тебе? – удивлялась я.

– А, пригодятся! – щурила Нина глаза, полные ненависти. – Там разберутся.

Я откровенно завидовала ее умению, ловкости, с какой она мгновенно перевоплощалась. Мне бы так!

У выхода из города нас нагнал немецкий грузовик с каким-то грузом в кузове. Нина встала на его пути, широко раскрыв руки, сияя улыбками. Машина остановилась. Водитель что-то сказал сидящему рядом ефрейтору. Тот послушно покинул кабину, перебрался в кузов.

– Что я тебе говорила? – шепнула Нина, обнимая меня. – Приказ!

Я крепко-крепко прижалась к ней, поцеловала.

14.

Через день получила приказ из Центра – прекратить наблюдение за группой.

– Почему? – поразился Степан.

Может быть, впервые за время нашей работы он задал вопрос, который не стоило задавать. Уж очень обидно бросить так, на полпути.

Поэтому я ответила столько, сколько можно было:

– Группу передали в другие руки, Степан… Не понимаете? Наша с вами задача – наблюдение, сбор сведений. А группой будут заниматься разведчики с другой задачей – войти, скажем, в систему немецкой разведки. Они выяснят время и место выброски группы, выслеженной нами. Но и этим разведчикам придет приказ – отойти: группой займутся следующие разведчики. У них будет, примерно, такая задача: скажем, идти по следам группы, дать ей возможность перейти линию фронта и там задержать. Или, наоборот, не дать перейти на нашу сторону. Ну, и так далее…

Я увлеклась, только теперь как бы увидела нашу неприметную и большую работу. Сколько разведчиков пошло на службу к немцам ради того, чтобы иметь возможность заглянуть в секретную документацию или выспросить по дружбе у штабиста, когда и в каком месте будет выброшена группа. До поры, до времени, а может, и до конца войны, о том, почему эти люди с немцами, знают единицы. Народ считает их продажными, чурается, а порой оскорбляет. Предатель – ненавистнее самого врага. Эти люди терпят, молчат и делают свое великое дело. А ведь они девчонки и мальчишки – моего возраста, или серьезные люди, отцы семейств, или старики, прожившие кристально чистую жизнь. Но когда надо для Родины – они идут на все.

Примерно неделю спустя я приняла радиограмму, от которой хотелось петь и плясать.

С шумом скатилась по лестнице вниз, влетела в распахнутую дверь, обняла оторопевшего Степана и поцеловала.

– Поздравляю нас, Степан – вас и себя! Читайте.

Степан пробежал глазами сначала по листку, потом прочитал каждое слово в отдельности и опять все снова вместе. На клочке бумаги было расшифровано:

«Группа встречена полностью. Обезврежена. Поздравляю успехом».

Степан сложил на груди свои могучие руки и тихо-тихо произнес:

– Это большая награда, Марина. Спасибо.

– Здорово, да? Знаете, Степан, я всегда думала, что, наверное, очень приятно получить какую-нибудь награду.

Маленький листок радиограммы я прижала обеими руками к груди и дрогнувшим голосом, совсем тихо прошептала:

– Это очень большая награда.

– Вера! – во весь голос позвал Степан жену. – Где ты, Вера? Давай что ни есть на стол – праздник сегодня!

Скоро вошла Вера, неся в руках чугунок с дымящейся картошкой. Милое лицо ее было светлым и грустным.

– Что, – спросила она, – или наших слышно?

Наших еще не было слышно. Но фронт заметно приближался. Заметно по тому, как спешно отступали вражеские соединения за Днестр и укреплялись на том берегу. Как увеличивался поток каких-то странных беженцев, и прибавлялось машин и повозок с ранеными. Как суматошно и растерянно металась огромная семья Василия и светились затаенной радостью глаза Лизы, ожидавшей с советскими войсками мужа.

Несколько дней назад, возвращаясь домой, у порога я наткнулась на чью-то обувь. Кто-то пришел чужой? Еще в сенях я услышала громкий разговор и, открыв дверь, поняла, что речь шла обо мне – увидев меня, все замолчали. Я спокойно, как будто ничего не случилось, поздоровалась. Кроме сидевших за столом Василия и Лизы, на лавке у двери раскрасневшаяся, сердитая, видно, еще не остывшая от шумного разговора, сидела жена старшего брата Нюра. Никто не ответил мне. Лиза спрятала глаза, нагнувшись к сидевшему у нее на коленях сыну. Василий посмотрел на меня зло и тоже отвел взгляд в сторону. Молчание длилось недолго. Нюра вдруг быстро вскочила с лавки, подбоченилась и, наступая, закричала неожиданно визгливым пронзительным голосом:

– Ты что же это делаешь, а? Муж дома сидит, а жена ночами шляется! Паскудница этакая, всю семью нашу опозорила. Не успела приехать, как снюхалась с кем-то, шашни завела… То по целым дням пропадала, а теперь и ночевать не приходишь!.. Где была?.. Говори, с кем шлялась?

Я невольно попятилась к печке. И, поняв сразу что произошло, – меня тут судили, как загулявшую жену, – успокоилась. Этого надо было ожидать – родные Василия не раз давали мне понять, что не простят частые поездки без мужа по соседним городам. «Изменница-жена» все же лучше, чем если бы они подозревали правду. Только бы не сорваться… Надо молчать, как можно дольше молчать. Нюра выпалит весь свой запас и уйдет, если я ей не отвечу. Но стоит ответить – зарядится снова, и тогда не жди хорошего конца.

А Нюра все наступала, громко кричала и размахивала руками:

– Тебя Василий подобрал неизвестно где, обул, одел, в семью свою привез, а как ты ему отплатила?! Выгнать тебя к чертовой матери и делу конец, – заключила она и неожиданно успокоилась. Видимо, тирада бранных слов была предисловием к этому заключению.

Я стояла у печки, крепко сжав руки за спиной, и спокойно смотрела на Василия и Лизу. Василий шарил по карманам, ища спички, изредка посматривал на меня и Нюру и зло усмехался, противно скаля зубы с зажатой в них самокруткой. Лиза прятала глаза, вздрагивая от резких выкриков Нюры, и нервно поглаживала волосы на висках. Мне было жаль ее.

Нюра опять закричала что-то про их честную семью, про меня – «подлую бабу» и еще много оскорбительного и мерзкого. А я, сжав зубы, молчала, стараясь не вникать в смысл грязных бранных слов.

Без стука открылась дверь, и вошел отец Василия. Высокий, сухой, с седыми, давно не стрижеными прядями волос и большим ястребиным носом, он всегда возбуждал во мне неприятное чувство и напоминал какую-то хищную птицу. При виде его Нюра замолчала и отступила в сторону, как бы уступая ему место.

– Пришла? – спросил отец, прищуривая глаза. – Где шлялась-то, спросили?

Василий выругался, зло фыркнул. Он-то знал, что не любовные дела заставили меня не ночевать дома. Но чувство зависти, злобы и ненависти труса к смелому и где-то в глубине души тревожное чувство сознания, что он будет расплачиваться когда-то за свою трусость, заставили его поддержать… нет, не поддержать, а натравить отца и Нюрку на меня.

– Небось офицерика румынского нашла…

Но от моего, полного презрения, взгляда глаза его заметались, он отвернулся, встал, зацепив ногой табуретку, и, бросив ругательство, вышел.

А Нюра и отец долго еще кричали и ругали меня всякими грязными словами.

Лиза догадалась, почему я могла не ночевать дома. Но страх не давал ей заступиться за меня. Что скажет отец, если она, жившая давно без мужа, заступится за гулящую сноху? Будут говорить – сама такая… И она продолжала молчать, низко опустив голову.

Как жестоки могут быть люди! Вот Нюра, она готова меня ударить, а за что? Ей-то ведь я ничего не сделала… За честь семьи стоит? Нет. Просто я не их поля ягода.

Долго, до поздней ночи, «пробирали» меня они. Попрекнули и куском мамалыги и местом в Лизином доме. На все оскорбления я молчала, только сжимала кулаки за спиной. А Василий, совсем, видимо, успокоив свою совесть, подливал масла в огонь – поддакивал Нюрке и отцу. Как низок был он в моих глазах! Я смотрела на его злое, с бегающими глазами лицо и невольно вспоминала, как жал ему на прощанье руку «Прищуренный», и Василий, гордо подняв голову, самодовольно улыбался. «До чего же ты низок, – думала я. – Как же ты сможешь посмотреть в глаза нашим?»

День ото дня приметнее наступление наших войск и отступление немцев. Все эти дни мы со Степаном в дороге. Столько нужно посмотреть, столько запомнить, что к ночи мозги начинало ломить. А тут еще за нами остался дом на площади в Тирасполе. Там тоже чувствовалась суета, правда, более организованная. Я со дня на день, потом – с часу на час ждала, что секретная часть исчезнет.

И это случилось. Однажды утром в подъезде серого дома не оказалось часового, хотя еще поздней ночью он стоял. Я спешно сообщила в Центр. Что делать: искать часть или не следует? Последовал приказ – секретной частью больше не заниматься, перейти на основное задание, то есть сбор сведений о передвижении и скоплении противника.

– Опять кому-то передали? – спросил Степан.

Я утвердительно кивнула.

В этот же день в Григориополе взлетела на воздух переправа, вместе с зенитными точками, вражескими частями.

Мы втроем – Степан, Вера и я – тискали друг друга кулаками на радостях. Потом я полезла на чердак передать в Центр результаты бомбежки.

Позже Василий спросил:

– Твоя работа – Григориополь?

Поразительнее всего не то, что его это не радовало, а то, что не возмущало. Ему было абсолютно все равно, есть переправа, нет ее. Кто на земле останется хозяином – мы ли, наши ли враги. Лишь бы ему, Василию, привольно жилось. Ничего не делать, ни за что не отвечать, сорить денежками, поить дружков. Не знаю, какое предательство хуже – то, что по убеждению, или то, что по равнодушию.

Но страх уже придвигался к нему вплотную. Он начинал думать о предстоящей расплате. Верно, поэтому стал третировать меня на каждом шагу, доводя порой до неистовства.

Вера и Степан, которым я жаловалась, настойчиво звали к себе. Но я знала – осталось несколько дней, и не хотелось ничего менять – нечаянно можно навлечь подозрения и на себя, и на них. Обидно «гореть» в последние дни. Решила терпеть, меньше бывать в Лизином доме.