Текст книги "Голова, полная призраков"
Автор книги: Пол Дж. Тремблей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)
Глава 17
Мы провели две недели бок о бок со съемочной группой. Наступило утро воскресенья, на которое была намечена премьера шоу. Папа разбудил меня, чтобы попытаться затащить меня в церковь. В наших спальнях камеры не были установлены, поэтому он привел с собой оператора Дженн. Задумка папы с треском провалилась. Уверена, он полагал, что, будучи хорошей дочкой, я не откажу ему и отправлюсь в церковь под пристальным взором Дженн и ее камеры. Я же понимала, что я не только могу отказать ему, но и что у него не будет возможности разозлиться и накричать на меня. Поэтому я сказала свое «нет», добавив, что в церкви противно. Говоря это, я с сонной улыбкой потянулась обнять его за шею. Фраза про то, что церковь противна, должна была быть нашей внутренней шуткой. В детском садике у меня был период, когда я называла так все, что мне не нравилось. Маму эта привычка раздражала, а вот папа был в восторге и все допытывался, что противно, а что нет. Молоко, грязь и самолеты я одобряла. Соленые огурчики, шнурки на ботинках и фиолетовый цвет были записаны в категорию «противного». Шутку с «противной церковью» папа не оценил. Он уклонился от моих объятий со вздохом. «Нельзя так говорить, Мерри. Это неправильно». Он исполнил несколько неуклюжих па вокруг Дженн, пытаясь обойти ее, и выбежал в коридор. Дженн последовала за ним. Мне все же было несколько неудобно перед папой. Я на цыпочках направилась на террасу. Я оттянула уголок темной ткани и подсмотрела, как папа и Дженн уезжают в церковь.
Спустившись вниз, я застала за столом маму, сценариста Кена Флетчера и оператора Тони. Перед Кеном лежал черный блокнотик, в котором он делал пометки. Кен был возраста моих родителей, но выглядел моложе. На нем обычно были кеды Chuck Taylor, джинсы и черные майки без принтов. Со мной он заговаривал при любой возможности и прислушивался к моим словам. В этом он отличался от других членов съемочной группы, которые обращались ко мне только из вежливости. На длинной как у жирафа шее Тони-оператора висели огромные наушники. Тони мне не нравился. Он не был доброжелательным, борода у него была слишком курчавой, а длинные ногти на руках слишком громко щелкали. Он определенно был противный.
Собравшаяся за столом троица завтракала сэндвичами. Мама приберегла один и для меня. Я быстро разобрала свой сэндвич и съела только сыр и яйцо. Маме я заявила, что у меня избыток сил и что она должна помочь мне устроить бег с препятствиями на скорость, чтобы высвободить лишнюю энергию. Смеясь, Кен закрепил блокнот красной резинкой. Тони с закинутой на плечо камерой покинул кухню, заявив, что у него перерыв.
Мама сказала:
– Ты уверена, Мерри? Ты же только что поела.
Я ухватилась за руку мамы и тянула ее к себе, пока наши лица не оказались совсем рядом.
– Да!
– Мерри, прекрати. Ну, так и быть. – Мама повернулась к Кену. – Мы иногда так забавляемся. У нее энергии хоть отбавляй.
Кен захохотал. Громкий и чистый звук. Он оценил затею:
– Молодцы!
Мама сказала:
– Хорошо. Слушай внимательно. Беги в гостиную, присядь на диван, потом – в столовую, два круга вокруг стола, затем – наверх в твою спальню, ложишься в кровать (ноги ни в коем случае не должны быть на полу!), а потом возвращайся к нам и пожми руку Кену.
Перспектива выполнить последнее задание меня очень обрадовала. Мне хотелось показать ему все, на что я способна. Мама понимала это и не отказала мне в этой возможности. Я ответила маме:
– Принято. А где твой телефон? Надо засечь время. – Прыгая на одном месте, я дергала маму за рукав рубашки.
– Успокойся. Я буду отсчитывать.
Кен заметил:
– У моих часов есть секундная стрелка, я послежу за временем. На старт…
– Секунду! – Я взвизгнула голосом персонажа из «Маппет-шоу», соскочила со стула и приблизилась к воображаемой стартовой линии. – Готова.
– На старт. Внимание. – Кен выдержал достаточно длительную паузу. Мне пришлось повернуться к нему и скорчить устрашающую мину. – Марш!
Я понеслась по дому, четко выполняя мамины указания. Несясь к финишу, я ворвалась на кухню и тараном врезалась в Кена. Я попыталась закончить гонку рукопожатием, но Кен отводил от меня руку. С деланной яростью я выкрикнула:
– Эй! – И ухватилась за его плечо, удержала его и наконец-то поймала его руку.
Мама заявила:
– Она у нас робкая девочка.
– Это сразу видно. А еще и сильная. Ого. – Кен изобразил, что его рука беспомощно обвисла.
– Какой у меня результат? Какое я показала время?
– Пятьдесят две секунды.
– Я могу быстрее.
Я пробежала по трассе еще пару раз. Мой персональный рекорд – сорок шесть секунд. После третьего забега я посоветовала Кену показать мои упражнения в шоу. Улыбки исчезли с лиц мамы и Кена после моего предложения. Они синхронно отпили по глоточку кофе.
Мама сказала:
– Почему бы тебе не пойти поиграть на улицу и израсходовать свою энергию? Тебе не стоит бегать по дому на полной скорости. Здесь же теперь столько дорогой аппаратуры.
– Нет. – Я не хотела показаться нытиком, но в моем нет звучало слишком протяжное е.
Кен предложил:
– Пошли вместе. Попинаем мячик?
– Давай!
Мама заметила:
– Кен, не утруждай себя.
– Все в порядке. Хочу на улицу. Сегодня приятный, бодрящий осенний день. К тому же, самое время посмотреть, как играет Мерри. Слышал, что она замечательный игрок.
Я выбежала из кухни в поисках толстовки, опасаясь, что мама передумает. До меня донесся ее голос:
– Она настойчива.
Задний двор был укрыт покрывалом из листьев. Ветер набросал целый ворох листвы и в мои маленькие расшатанные футбольные ворота. Штанги из тонких белых ПВХ трубочек с трудом натягивали сетку. Перекладина ворот прогнулась по центру. Кен еще не вышел из дома. Я как могла очистила ворота от листьев. Остатки я пропихнула через квадратные дырки в сетке. Листья были влажными, я вытерла руки о джинсы и проверила, не нахваталась ли клещей (хотя на улице было холодновато для них).
Ожидая Кена, я расхаживала по хрустящим листьям, стараясь не выронить мяч, зажатый между ног. На мне была белая флисовая толстовка, украшенная разноцветными символами мира. Она мне была мала и сидела туго, но я ее обожала.
Облачившийся в плотный зелено-коричневый свитер и шарф Кен показался из задней двери дома. Он соскочил с заднего крыльца и, потерев руки, заявил:
– Бррр, холоднее, чем я ожидал. Впрочем, сейчас согреемся, когда я накидаю тебе много-много голов.
Я ответила:
– Валяй, дедуля!
Началась наша игра один на один.
Матч продвигался медленно. Изрядно мешали листья под ногами, трудно было найти место, где можно было бы устойчиво стоять. Кен сначала подыгрывал мне, что заставляло меня играть более ожесточенно. Было понятно, что когда-то Кен очень хорошо играл, но сейчас его ноги утратили былую скорость и не поспевали за остальным телом. Несколько раз он падал, а один раз наступил мне на ногу. Я сдержалась, чтобы не показать, что мне очень больно. У Кена начало сбиваться дыхание. К тому же у меня было преимущество: я знала, как лучше играть на нашем заднем дворе с его небольшим перепадом высот. Наш практически договорной матч завершился со счетом 5:4 в мою пользу. Последний гол чуть не обрушил ворота. Мяч выбил перекладину и запутался в сетке у левой стойки.
По завершении игры мы с Кеном попасовали друг другу мяч. Кен встал на нижней половине нашего двора, я оказалась на верхней.
– Отлично играешь, Мерри. Впечатлен.
– Спасибо! У тебя щеки красные, как спелые яблочки.
Кен пнул мяч в мою сторону и согнулся пополам, положив руки на колени и тяжело дыша.
– Да, ты мне показала, где раки зимуют. Кребы у меня вместо щек.
– Кребы? Что это такое? – спросила я со смехом. Я себе представила яблочки с клешнями краба[42]42
Кребы, или райские яблочки – группа декоративных сортов и видов яблони. В оригинале обыгрывается обозначение crab apple (дословный перевод «яблоки-крабы»). Несмотря на такое необычное сочетание слов, в действительности название лишь указывает на небольшие размеры плодов.
[Закрыть]. Как же тяжело, наверное, их собирать и запекать в пироге.
– Да это просто маленькие яблочки, скорее фиолетового, чем красного цвета. На вкус они так себе. Я их пробовал. Когда я был ребенком, у нас во дворе росла как раз такая яблонька.
Ленивые перебрасывания мячом превратились в шаловливое состязание. Наши пасы стали более четкими. Мы меняли бьющую ногу и применяли различные техники остановки мяча. Кен дал мячу подскочить от ноги в воздух и пнул его другой ногой. Я попыталась повторить трюк, но мяч отскочил от ноги и ударил мне в подбородок.
– Ой!
– Ты в порядке?
– Да. – Между делом я спросила: – Ты знаешь, что теперь я могу ходить в исповедальню только после получения разрешения?
– Да, есть такое.
– Нечестно это. Остальные члены семьи могут ходить туда, когда им вздумается.
– Ну, ты себе ни в чем не отказывала, заходила туда постоянно. В часовую передачу мы не в состоянии впихнуть все происходящее. Да у нас собственно и не целый час, а где-то сорок две минуты со всеми рекламными вставками или даже минуты тридцать две с учетом вступлений после возвращения с рекламных пауз… Ого!
Я ударила по мячу особенно сильно, и он пролетел высоко над Кеном. Мяч упал в высокие кусты по границе нашего участка. Я заметила:
– Мне просто нравится говорить. Ничего с собой не могу поделать!
Кену пришлось забраться глубоко в кусты, чтобы выудить мяч. Бережно держа мяч в правой руке, Кен поднялся на пригорок.
– Все, с меня хватит, я уже никакой, а мне еще надо работать.
Мне хотелось крикнуть «Нет, оставайся со мной», но я поборола позыв. Вместо этого мое тело обмякло, стало ватным.
Кен сказал:
– Не расстраивайся. У меня есть отличная идея. Пойдем со мной.
Я подхватила мяч, взбежала на крыльцо, отворила заднюю дверь, закинула мяч на полочку для обуви в коридоре и вернулась к Кену. Мы обошли дом. Я следовала за ним, хотя он и выбирал самый неудобный путь. Пока мы петляли по участку, его шарф зацепился за низкие ветви деревьев. Продравшись через заросли, мы наконец-то вышли на безопасную подъездную дорожку.
– Куда мы идем?
– Скоро узнаешь.
Я подбежала к нему.
– Не думаю, что родители разрешат мне смотреть шоу сегодня вечером.
– Возможно, это к лучшему. Это не детское шоу.
– Но я же в нем участвую!
– Я знаю, Мерри. Понимаю, это раздражает. Я могу показать тебе отдельные эпизоды, где появляешься ты и где нет ничего страшного. Пойдет?
– Да что особенного-то? Разве это не по-настоящему? Как на шоу «В поисках йети». О том, что происходит в реальности. А я была там, когда все это происходило.
– Не знаю, что тебе ответить. Да, ты участвовала во всем, но ты же не была с сестрой все время. И видела ты не все, понимаешь? – В ответ я передернула плечами. – Тебе лучше поговорить об этом с мамой и папой. Шоу… страшное. Слишком грубое для тебя.
Мы прошли по лужайке перед домом к трейлеру телевизионщиков, который был припаркован частично на проезжей части, частично у нас во дворе. Колеса с пассажирской стороны заехали на газон.
– Я рассказала всей школе о шоу. Они все посмотрят его. Не понимаю, почему одной только мне нельзя его смотреть.
Кен ничего не ответил в этот раз. Он постучался в дверь трейлера и выкрикнул:
– Все прилично у вас там? – Потом он прошептал мне: – Тони имеет обыкновение переодеваться в своем трейлере.
– Ой, противно.
– Согласен. Подожди меня здесь. Он точно там. Может быть прикорнул.
Кен вошел в трейлер. Я отступила назад и попыталась заглянуть через окна, как он продвигается вглубь, но его видно не было. Впрочем, трейлер все равно шатало по мере того, как он проходил по нему. Кен отсутствовал не так долго и скоро вернулся с черной нейлоновой сумочкой. Он ничего не сказал, а просто потряс ею передо мной и направился к крыльцу. Я гналась за ним по пятам.
– Присаживайся. Вот тебе твоя собственная камера, назовем ее Кам-Мерри. – Кен открыл сумку и вытащил портативную камеру.
– Круто! – Я взяла камеру и осторожно повертела ее. Металл и пластик были холодными и притягательными. Большую часть камеры составляла линза. Сбоку был маленький выдвижной экранчик.
– Делай с ней все, что захочешь. Снимай сколько заблагорассудится. Теперь ты можешь устраивать себе исповедальню где угодно и в любое время. Захватил для тебя еще вот это. – Кен вынул из кармана черный блокнотик с красной резинкой, такой же, как у него, только поменьше. – Можешь записывать сюда краткие описания отснятого материала с пояснениями, почему это важно включить в шоу. Когда ты снимешь удачный материал или когда память камеры заполнится, мы сможем скачать материалы, просмотреть твои записи и решить, что стоит оставить, а что можно удалить. – Кен показал мне, как включить камеру, стереть ненужный файл, снять крупный план, включать подсветку и заряжать аккумулятор.
– Только обещай мне, что не отправишься со своим материалом к Барри. Сначала найди меня. Договорились?
– Договорились.
Мы обменялись рукопожатием. После чего Кен заявил, что у него дела, и вернулся в трейлер.
Я убежала в дом. Маме я о камере ничего не сказала. Мне не терпелось воспользоваться камерой, чтобы маме было тяжелее отказать мне в возможности снимать. Мне пришла в голову, что у Марджори может быть тоже есть камера. Я подумала, что можно показать камеру сестре, но в конце концов решила не делать этого, чтобы она не могла отобрать ее у меня в своих корыстных целях. Я зашла в исповедальню и включила камеру.
– Это первое видео Мерри. Ты мне больше не нужна, исповедальня.
За моей спиной приоткрылась дверь в комнату Марджори. Я развернулась и увидела в коридоре зевающую и потягивающуюся Марджори. Ее волосы торчали в разные стороны, принимая самые причудливые формы. Я направила камеру на сестру.
– Марджори, смотри, что мне дал Кен!
Марджори застонала, закрыла лицо одной рукой, а другой показала мне средний палец.
В вечер премьеры нашего шоу у нас дома собралась куча народу: Барри, Кен, Тони, Дженн, еще несколько членов съемочной команды, имена которых я не знала, высокий мужчина в пиджаке и галстуке и, конечно же, отец Уондерли. Все тусовались на первом этаже, ели пиццу и потягивали напитки из красных стаканчиков. С нами не было только мамы и Марджори. Они были наверху, скрывались от нас в спальне Марджори.
Настроение было своеобразное, почти праздничное. Телевизионщики приветствовали друг друга кулаками и рукопожатиями, когда им казалось, что их никто не видит. Папа и отец Уондерли торжественно благодарили каждого за участие в телепередаче, заверяя участников съемок, что они выполняют волю Божью и что, в конечном счете, это пойдет на пользу Марджори. Кен держался в сторонке от всех. Он выглядел очень взволнованным и то и дело бросал на меня взгляды, будто бы беспокоясь, что мои родители в самом деле дадут мне посмотреть эпизод. Я расхаживала повсюду и снимала все происходившее на камеру. Краем уха я услышала разговор между высоким человеком в пиджаке с галстуком, Барри и отцом Уондерли, которые сыпали такими словами, как капитал, пожертвования и кампания. Когда Барри заметил меня, он махнул мне рукой, приглашая присоединиться к ним, и представил меня:
– А это наша маленькая звездочка Мерри. – Барри не назвал имя незнакомца, а если и назвал – я успела его забыть. Барри подчеркнул: – Без его поддержки шоу не было бы. Щедрой поддержки. – Взрослые рассмеялись.
Громче всех хохотал мужчина с галстуком. Мне он не понравился. Он был слишком высоким и прямым, будто бы ему в спину вставили металлические стержни. Его пиджак был украшен на локтях темными заплатами. Цвет волос у него был странный, почти коричневый, какого-то неестественного оттенка. Его кожа казалась ненастоящей. Лицо его было будто собрано в кучку. Назвав меня прекрасной маленькой леди, он заявил, что для него великая честь быть знакомым со мной. Я ответила:
– Знаю. Спасибо. – Троица расхохоталась, будто бы услышала самую смешную шутку на свете. Они не смели меня больше задерживать. Я продолжила бродить по дому, останавливаясь рядом со знакомыми мне людьми и задавая им заведомо несуразные вопросы. В конце концов я вернулась к отцу Уондерли, который в полном одиночестве уминал крендельки у обеденного стола.
Я спросила у него:
– Что бы вы предпочли: ноги размером с пальцы или пальцы размером с ноги?
Он ответил:
– Думаю, что мне никогда не задавали подобный вопрос. Оба варианта представляются ужасающими, согласна? – И он помахал мне в камеру.
Марджори и мама все еще были наверху. Марджори всегда находилась в компании мамы или папы, а время от времени к ним присоединялись отец Уондерли и оператор. С Марджори все как-то поутихло после моих «откровений» о встрече в подвале. Она обедала и ужинала с нами, иногда ходила в школу, иногда сидела дома, постоянно слушала музыку, периодически возбужденно обменивалась с кем-то СМС, временами смотрела с нами телевизор. Но по большей части Марджори безвылазно сидела у себя в комнате, однако ее неуловимое присутствие ощущалось во всем доме. Я начинала все больше верить в то, что она в самом деле прикидывается и что все с ней в порядке. Вопреки своему обещанию сохранить секрет, я подумывала рассказать все, о чем мы с ней говорили, Кену. Но в этот момент я всеми силами старалась не попадаться никому на глаза, чтобы умудриться посмотреть шоу.
Мама спустилась и заявила, что мне бы уже пора идти спать, как раз незадолго до моего обычного времени отхода ко сну – в 21:15 (премьера пилотной серии шоу была запланирована на 22:00). Спорить было бессмысленно. Все собравшиеся внизу помахали мне на прощанье и проводили меня уважительным и умиротворенным напевом «Спокойной ночи, Мерри».
Папа поднялся со мной по лестнице, поцеловал меня в макушку и подтолкнул в сторону ванной. Быстро пожелав мне доброй ночи, он отправился назад на вечеринку.
Мама уже успела снять пояс с двери в моей спальне и сидела на краю моей кровати, возясь с радиобудильником. Она переключилась на станцию, которая, судя по рекламе, транслировала «волшебную музыку на сон грядущий». Мама сказала:
– Я оставлю радио включенным, чтобы тебе не мешал шум снизу.
Я не протестовала. Я собиралась просто отключить радио, как только останусь одна. Вместо слов я дунула ей в лицо.
– Ой, что ты делаешь?
– Я только что почистила зубы. Вкусно пахнет?
– Бесподобно. Забирайся в кровать. Ты снова собираешься спать одетой?
– Да, у меня очень уютная одежда. – На мне была рубашка с принтом «Чудо-женщины» и голубые треники. Мне нравилось спать в одежде на случай, если ночью потребуется выбежать в коридор.
На шкафчик я положила свой карманный блокнот, камеру и очки. Камеру я подключила к проводу, как меня учил Кен. Красный огонек указывал, что камера заряжается. Я поставила ее так, чтобы с кровати можно было увидеть момент, когда индикатор станет зеленым.
Я перебралась через колени мамы и закуталась в простыню. Мама шутливо шлепнула меня по попе.
– Мам!
– Прости. Не удержалась. Это ты накрыла одеялом свой домик?
– Да. – С этими словами я поглубже забралась под простыню. В середине дня я, разместив камеру на кровати, засняла, как я забрасываю на домик свое старенькое и тоненькое детское голубое одеяло. Его хватило на то, чтобы закрыть передние окошки.
– Мы можем отнести домик обратно вниз, если хочешь. – Мама не стала спрашивать о том, зачем я накрыла домик одеялом, как и о том, кто, как и когда втащил его обратно ко мне в комнату.
– Хорошо.
Верхний свет все еще горел. Мама смахнула челку с моего лба. Ей было тяжело смотреть мне в глаза. Из-за опухших и покрасневших глаз она казалась старше своих лет. Мама вымучила из себя неуверенную, печальную улыбку. У меня промелькнула мысль сказать ей, что зубы у нее сильно пожелтели из-за чрезмерного курения.
Я легла на бок, отвернувшись от нее, и попросила помассировать мне спину. Мама принялась за дело, сопровождая движения своей любимой песенкой о человеке, попавшем в снежную лавину.
– Ты пойдешь к Марджори или спустишься вниз смотреть шоу?
– Я пойду вниз, выпью бокал вина, а то и четыре бокала, и буду смотреть. Не хочется, но мне кажется, что я должна увидеть это.
– А я хочу.
– Понимаю, солнышко. Ты отлично справляешься со всем, что происходит. Люблю тебя и горжусь тобой. – Мама говорила тихим голосом, ее перекрывал звук радио.
– А Марджори будет смотреть?
– Нет. Не будет.
– Она не хочет?
– Она вообще не спрашивала об этом.
У меня не осталось вопросов, поэтому я закрыла глаза. Мама выключила свет и еще с минуту терла мне спину. Когда я вновь открыла глаза, рядом ее уже не было. На часах было около часа ночи. Я села в постели. Я была очень зла на себя, поскольку умудрилась все пропустить. Я планировала по крайней мере послушать шоу или подслушать, как остальные его смотрят.
Индикатор зарядки на камере все еще горел красным светом. Наплевать. Я все равно поднялась и забрала с собой в кровать и камеру, и записную книжку. На обратном пути я отключила радио. Очки я оставила на шкафчике. Без них по бокам все выглядело несколько расплывчатым, но в целом я могла обходиться и без очков.
Я вслушалась в ночь во все уши, но внизу все было тихо. Я включила светодиодную лампочку камеры и направила ее на записную книжку. Я просмотрела записи за прошедший день и решила удалить следующее: мой видеопробег по дому и заднему двору; десять минут секретной съемки входящих и выходящих из трейлера телевизионщиков; восемь минут дистанционной съемки ребятишек семейства Кокс, играющих в баскетбол, перед их гаражом; съемку снимавшей меня на собственную камеру Дженн (она показала мне язык прежде, чем первой отвернулась); кадры закрытой двери в комнату Марджори.
Записную книжку я спрятала под подушку и, открыв флип-скрин камеры, удалила несколько файлов, а заодно отсмотрела самые свежие кадры с вечеринки по случаю премьеры, в том числе разговор между Барри, отцом Уондерли и человеком в пиджаке и галстуке. Микрофон не зафиксировал их беседу. В кадре было видно только, что они чокаются пластиковыми стаканчиками и обмениваются рукопожатиями в своем междусобойчике. Потом все пожелали «Спокойной ночи, Мерри». Их возбужденный хор треском отозвался в маленьком динамике камеры. Лица провожавших меня дергались и расплывались в кадре, пока я проходила мимо них. Я все пересматривала файл в надежде определить по голосам, кто искренне желал мне «доброй ночи».
Похоже, я заснула за просмотром видео. Следующее, что я помню, – лежащая у меня на груди камера. Флип-скрин погас, а все еще светившая лампочка была направлена на мои ноги. Слева от меня, на другой стороне комнаты, слышалось царапанье. Негромкий, но настойчивый и ритмичный звук.
Я села в кровати, включила запись и обратила камеру – самое мощное оружие в моем распоряжении – в противоположную часть комнаты. Белый луч света прорезал мою комнату. Царапанье стало громче. Дверь в стенной шкаф была заперта. Одеяло было по-прежнему наброшено на картонный домик. Мои книги и игрушки были нетронуты.
Я прошептала:
– Марджори, это ты? Хватит. Кто там?
Царапанье прервалось. У меня промелькнула мысль выбежать из комнаты, такая ясная, будто я в самом деле уже ринулась вперед. Однако тут же мне привиделось, что как только мои ноги окажутся на полу, из-под кровати протянутся тонкие и белые как у скелета руки и утащат меня во тьму.
Я осталась сидеть, выжидая. Ничего не было слышно. Это ничего будто бы растянулось в бесконечные часы. И все же я ждала. Моя камера пикнула в ожидании моей реакции. Я вскрикнула. На экране высветились красные цифры. Моей батареи оставалось совсем недолго.
Мои глаза перескакивали с мерцающего красным экранчика на покрытый одеялом домик. В лучах светодиодной лампочки голубое одеяло казалось таким же белым, как и картонный домик, по крайней мере до того, как им завладели растущие существа. Я смотрела на или, точнее, сквозь одеяло, пытаясь обнаружить признаки голубого цвета, который со всей очевидностью должен был быть там, но не воспринимался моими глазами. И тут одеяло затянуло через ставни переднего окошка, превратившегося на миг во всепоглощающую черную дыру. Движение было резким, и шорох одеяла при трении о картон создавал впечатление, будто домик разрывается на части. Дымовая труба отлетела прочь и приземлилась у изножья моей кровати. Все происходило так стремительно, что я даже не успела сбиться с дыхания… И так и продолжала держать камеру на коленях, пока одеяло не исчезло из виду.
Каким-то образом я нашла в себе силы сказать:
– Сейчас завоплю, и прибежит мама. Тебя ждут проблемы, Марджори. – Я снова нацелила камеру в сторону домика. Я была больше рассержена, чем напугана. Я собиралась запечатлеть на видео, как Марджори мучает меня. Мне нужны были документальные неопровержимые свидетельства моих мук. Я добавила: – Не смешно.
Ставни вновь отворились и снова захлопнулись, прикрыв большую часть окна. В домике все стихло. Светодиодной лампочки не хватало, чтобы осветить маленькое отверстие между ставнями. Я не могла разглядеть Марджори в домике.
– Предупреждаю, я снимаю! – Я подождала ответа. Ничего. Тогда я пустила в ход свою самую сильную риторику: – Я знаю, ты прикидываешься. Ты сама мне об этом сказала. – Я под запись раскрыла самый главный секрет сестры. Я была уверена, что все разыграется следующим образом: она сейчас же выйдет из домика, в сердцах назовет меня абсолютно лишенной чувства юмора плаксой и заявит, что она просто пытается сделать лучше для шоу, а я ей мешаю. А я соглашусь с ней и зареву, чтобы она поняла, что перегнула палку, и останется со мной на ночь. Потом мы удалим запись, и все между нами будет хорошо.
– Марджори, ну, хватит уже. – Я спрыгнула с постели. В пространстве я ориентировалась по флип-скрину камеры. Мне было проще наблюдать за происходящим через экран, чем своими собственными глазами. Ногой я постучалась во входную дверь домика. Все еще ничего. Я приоткрыла одну из ставней и медленно провела лучом лампочки камеры по внутренней части домика. Задняя стена была увешана грубоватыми карандашными рисунками, беспорядочно заполнявшими пространство наподобие наскальной живописи. Мое голубое одеяло валялось бесформенной массой на полу. Шепотом я позвала сестру. Ответом мне послужило зашевелившееся и начавшее неспешно подниматься одеяло. Это была ее рука. За поднимавшейся частью, длинной и узкой, наверняка должна была скрываться ее рука, которой она изображала змеиную голову или лозу. Я вновь прошептала ее имя. Одеяло замерло на мгновение и потом забурлило. Верхняя часть расширилась, разрастаясь до размеров ее головы. Передо мной было подобие наряда привидения на Хэллоуин, только без прорезей для глаз и рта. Она либо сидела со скрещенными под одеялом ногами, либо пригнулась, балансируя на носочках. Тело Марджори было полностью скрыто одеялом и оконной рамой домика.
Я потребовала, чтобы сестра немедленно убралась подальше из моей комнаты.
Те самые белесые руки, которые я представила простирающимися из-под моей кровати, показались из-под одеяла и обхватили шею Марджори. Они натянули одеяло потуже вокруг ее лица. На одеяле-саване возникли впадины глаз и рта. Нос приплющило неподатливой тканью. Рот Марджори шевелился, было слышно, что она задыхается. Руки еще больше напряглись, одеяло затянулось еще сильнее, покрытый одеялом рот открылся еще шире. Марджори мотала головой. Она билась, разевала рот в поисках воздуха и умоляла кого-то остановиться. Или может быть она приговаривала, что сама пытается остановиться. Ее руки все еще держались за собственную шею. Уверена, что либо тогда мне так просто привиделось, либо сейчас моя память играет со мной злую шутку, но я прямо вижу, как шея сестры сузилась до невозможности. Нижняя часть ее тела продолжала содрогаться и брыкаться, сотрясая домик. Ноги били в картонные стены и сразу же скручивались как змеиное жало.
Я сделала шаг назад. И тут картонный домик взорвался и обрушился на меня. Крыша ударила мне в лицо и накрыла меня. Я упала плашмя на спину, больно ударилась попой, спина прижалась к кровати. Каким-то образом мне удалось удержать камеру. Вместе с руками ее засосало в дымовое отверстие. Марджори я не видела поверх домика, который она опрокинула на меня. Я только услышала, как она выбегает из моей спальни в коридор.
Я пинком отпихнула свалившийся домик. Я застряла в высвободившихся створках и слоях домика, как в густых зарослях сорняков. Наконец, домик сдался, сполз и отъехал в сторону стенного шкафа. Я вскочила на ноги. Мое беспомощное одеяло лежало на полу, придавленное обрушившимся картоном. Намереваясь заснять убегающую Марджори, я кинулась в коридор.
Но Марджори там не было. Подсветка моей камеры не доставала до конца коридора, где зияла открытая пасть исповедальни. Стены коридора меркли и растворялись во тьме. Я силилась услышать Марджори или хоть кого-то, но все, что было слышно, это мое участившееся дыхание.
Я прошла по коридору до двери сестры. Я все ждала, что Марджори выскочит откуда-то – из-за темного угла, из дверного проема ванной комнаты, с лестничной площадки, из исповедальни. Дверь в ее спальню была закрыта. Я попробовала толкнуть ее ногой, но дверь не поддалась. Тогда я повернула ручку и, навалившись всем своим небольшим весом на дверь, прорвалась в комнату.
Марджори лежала в кровати, накрытая простынями, на боку, спиной ко мне. Свет камеры я сфокусировала на ее затылке. Я шепотом повторяла ее имя, пока не оказалась рядом с ней на расстоянии вытянутой руки. Плотный пучок света камеры высвечивал ее профиль.
Глаза Марджори были закрыты. Она глубоко дышала. Казалось, она спит и уже давно.
– Марджори? – Я ткнула ее в плечо. Никакой реакции. Я смотрела на сестру через экранчик. Простыни медленно поднимались и опадали в такт ее дыханию. Лицо Марджори казалось зеленоватым. Я оставила камеру включенной, а запись поставила на паузу. Раздалось короткое бип.
Марджори открыла один глаз и повернулась лицом ко мне.
– Все записала? – Ее голос был глухим и скрипучим. Она спокойно повторила вопрос, когда от меня не последовало немедленного ответа.
– Да.
– Молодец. Покажи запись завтра после школы твоему дружку Кену. А пока марш в постель.
Я неожиданно почувствовала страшную усталость и была готова свернуться калачиком и заснуть прямо на полу в ее комнате. Шаркая ногами, я вышла из спальни Марджори в коридор. Бросив взгляд назад, я увидела, что Марджори приподнялась и, бормоча себе под нос, подключает наушники к телефону. Музыка – раздавались мощные раскаты синтезаторов – уже гремела из наушников. Марджори уютно устроилась в кровати и тихонько попросила:
– Закрой дверь, Мерри. – Просьбу я не выполнила.
В коридоре я наткнулась на оператора Тони. Он медленно поднимался по лестнице с камерой ночного видения на плече. Похоже, он никуда особо не спешил.
Увидев меня, он несколько раздраженно спросил:
– Что у тебя, Мерри? Я что-то пропустил?
Я ответила:
– Нет, ничего.
Он что-то еще говорил, но я уже отвернулась и направилась к двери напротив, к родителям. Я ощущала на себе объектив камеры. Тони снимал меня с лестницы. Я тихонько затворила за собой дверь и постояла рядом с ней, прислушиваясь, как он прошел еще немного и остановился у двери Марджори. Ее дверь скрипнула и закрылась. Тони ретировался. Его спуск по лестнице сопровождался скрипом дерева под сокрушительным напором его неуклюжих ножищ.
