Текст книги "Голова, полная призраков"
Автор книги: Пол Дж. Тремблей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)
Глава 24
Я избегала завершающего интервью с Рэйчел и уже дважды отменяла встречи в последнюю минуту. Уже начало декабря, и я наконец-то обещаю пересечься с ней в одной местной кофейне на юге Бостона за день до ее отлета. Рэйчел собирается в Амстердам для другого нон-фикшн-проекта, по которому она только что договорилась с издателем. По телефону она призналась, что наша коллаборация неожиданно вызвала в ней огромное желание написать нон-фикшн. Интервью и исследование материала принесли больше отдачи, чем, она получала, по крайней мере в последнее время, от художественной литературы.
Прохладный дождливый вторник, середина дня. Я иду пять кварталов, которые отделяют мой дом от кофейни, слушаю барабанный стук капель дождя о купол моего зонта. На мне черный свитер, черные джинсы, черные ботинки и мой любимый жакет, сверху – вызывающе красное пальто, которое особо не греет.
Кофейня расположена на первом этаже перестроенного таунхауса из коричневого песчаника. Рэйчел уже сидит внутри, за столиком на двоих. Она улыбается и машет мне. Она не расстроена из-за моего опоздания, но, кажется, ощутила облегчение, что я все-таки явилась. Я чувствую себя виноватой за то, что доставила ей неудобства. Впрочем, она же должна понимать, что мы сегодня будем говорить на тему, о которой я особо не хочу говорить и на которую вообще ни с кем не общалась прежде. Мне нужно было настроиться на этот момент. Я готовилась к нему пятнадцать лет.
В кофейне жарко, как в сауне, несмотря на отсутствие посетителей. Я вешаю пальто на шаткую хрупкую вешалку у эркерного окна. Мы коротко обнимаемся. У меня замирает сердце, когда Рэйчел сжимает мои руки. Я давно скучаю по маме, особенно в такие моменты. Я все задаюсь вопросом, как бы она выглядела, если бы дожила до элегантной зрелости? Отрастила бы она волосы? Красила бы их? Выставляла седину напоказ? Одобрила бы она мой новый писательский проект? Беспокоилась бы по поводу того, что, может быть, у меня не будет стабильной карьеры? Боялась бы бродить в большом городе в одиночку? Или радовалась бы поездке? Заказала бы кофе без кофеина, потому что после порции кофе в такое время суток не смогла бы уснуть ночью? Или послала бы осторожность ко всем чертям и заказала бы двойной эспрессо?
Бок о бок мы подходим к стеклянному прилавку. Паркет скрипит под нашими ногами. Притихшие черные потолочные вентиляторы висят над нашими головами, как спящие вверх ногами летучие мыши. Бариста – парень примерно моего возраста. Рукава его белой рубашки закатаны вверх, открывая замысловатые татуировки, которыми он, похоже, очень гордится. Он старается не останавливаться ни на секунду. Его руки постоянно в движении, что-то делают, даже если это что-то – смахнуть упавшую на запотевший лоб челку. От него пахнет пряными сигаретами и чем-то цитрусовым. Он скрывается в подсобке после того, как мы сделали наши заказы.
Вернувшись за наш маленький столик, мы с Рэйчел болтаем по поводу паршивой погоды и теплой кофейни. Мы говорим о ее предстоящей поездке. Я заявляю, что по-доброму завидую ей, хотя никакой зависти не ощущаю. Я рассказываю ей о работе над блогом и заданиях от Fangoria.
– Я читала твой блог, Мерри.
Я держу чашку с кофе обеими руками, поближе к телу.
– В самом деле? Что думаешь?
Рэйчел отодвигает чашку кофе и кладет руки на стол, прежде чем убрать их на колени.
– Эссе, посвященное шоу, я перечитала три раза. Отлично написано, весьма убедительные критические суждения и великолепный разбор сериала, Мерри.
– Спасибо.
Рэйчел помешивает кофе черной ложечкой то по часовой стрелке, то против.
– Как у тебя получилось… дистанцироваться? Писать о шоу так, будто бы ты не участвовала в нем? Не боишься, что когда-нибудь эта отстраненность погребет тебя?
– Дистанцироваться проще, чем может показаться, но я все равно живу с опаской. Наверно, это к лучшему. Значит, я еще жива.
– Ты планируешь раскрыть, кто стоит за Карен Бриссетт?
– Нет, никогда. Надеюсь, что и ты сохранишь мою тайну.
Рэйчел кивает, но ее жест не сулит обещание.
– Ты себя воспринимаешь как Карен Бриссетт? Я имею в виду: ты, Мерри Барретт, веришь во все, что пишешь от имени Карен? Или Карен скорее персонаж, который ты создала?
– Карен – просто псевдоним, ничего больше. Я не писатель романов. Да, я верю во все, что пишу. В противном случае, я бы не стала это писать.
– Сколько раз ты смотрела «Одержимую»?
– Не хочу называть конкретную цифру. Много раз.
– Будешь ли ты писать в блоге о том, что произошло после шоу?
– Нет. Думаю, и мой редактор, и мои читатели предпочтут, чтобы я продолжала писать о вымышленных историях.
Пауза. Мы обе смотрим через эркерное окно на неутомимый дождь. Я понимаю, что мой блог вызвал в Рэйчел бо́льшую досаду, чем она готова признать. Она не знает, как задать следующий вопрос. Не могу осуждать ее за это. Я решаюсь помочь ей, потому что, раз уж я здесь, пришло время обсудить то, что произошло после шоу.
Я начинаю:
– Расскажи мне все, что тебе известно о времени между съемками последнего эпизода и отравлением. Я постараюсь восполнить пробелы.
Рэйчел бормочет:
– Ну, ладно… – Она копается у себя в сумке, откуда появляются плотная толстая папка и записная книжка – дешевенький блокнот на спирали, который можно приобрести в любой лавке. Мне очень нравится, что она совершенно неприхотлива. Я снова ощущаю, как сильно скучаю по маме.
Рэйчел переспрашивает:
– Ты уверена? Мне просто зачитать то, что я собрала?
– Да. Думаю, что так будет проще всего.
– Хорошо. Я еще не перепроверила, как собранная мной информация укладывается в хронологию событий. Я знаю наверняка, что падение Марджори завершилось сотрясением мозга и переломом правой щиколотки.
– Верно. Могло быть и хуже. Она ходила в ортезе спустя лишь три недели после этого. Прости, я не буду прерывать тебя, пока ты не договоришь.
Рэйчел что-то записывает в блокнотик.
– Да нет, прерывай меня, все нормально. Итак. Мне также известно, что о прыжке Марджори с лестницы было сделано заявление в полицию как о попытке самоубийства. Ее поместили на две недели в больницу и обеспечили ей особый уход, а потом выписали к родителям домой с условием, что к ней дважды в неделю будет наведываться официально назначенный психиатр из государственной клиники. Похоже на правду?
– Кажется да, но я буду откровенна: мои воспоминания о неделях между завершением съемок последнего эпизода и… днем отравления несколько туманны и, как бы сказать, несвязны.
– Несвязны?
– Именно. Я думаю, что все воспоминания у меня в голове, но их тяжело собрать воедино и удерживать. Я будто бы пытаюсь сгрести тысячу монеток ладонями и не выронить их из рук. – Я прерываюсь, чтобы посмеяться над собой. – Не уверена, что моя попытка выразиться метафорически делает мою мысль яснее.
– Все понятно, Мерри. Не беспокойся.
– Какая я молодец. – Я вежливо аплодирую сама себе.
Рэйчел проглядывает свою записную книжку.
– Помнишь ли ты, возвращались ли Кен и Барри к вам домой после экзорцизма? Судя по моим источникам, они не проводили никаких дальнейших интервью, хотя были планы на съемки и после экзорцизма. Барри заявляет, что они держались подальше от вас не из-за общественного резонанса и скандала вокруг финального эпизода, а потому что твой отец, очевидно, пригрозил создателям шоу и епархии иском по возмещению медицинских расходов и морального ущерба.
– Папа со мной не обсуждал свои судебные планы, но я не была удивлена, когда узнала позже, что он заговорил об обращении в суд. Но, возвращаясь к твоему вопросу, нет, никто из создателей шоу больше никогда у нас не показывался. По крайней мере, при мне. Не сомневаюсь, что они были потрясены произошедшим, да и скорее всего полагали, что папа будет зол и свалит на них печальную развязку в холле. Телевизионщики собрали свои камеры и прочие манатки и слиняли от нас как можно скорее ко всем чертям. Кажется, они уехали той же ночью. Кстати, комнату Марджори они вылизали дочиста. Помню, что я какое-то время искала ремни на кровати и штуку, которую сестра вытащила из ящика, но так ничего и не нашла.
Я точно помню, что протестующих перед домом сменило скопище автомобилей и фургонов с журналистами, однако мои родители даже близко не подпускали их к дому.
– Кен с тобой выходил на связь после шоу?
– Нет. Он не связывался со мной. В первые дни после окончания сериала я пробовала писать ему, но письма так и остались неотправленными. Там, впрочем, были детские глупости, ничего серьезного. Я рисовала ему футбольные мячи и наш заваленный листьями задний двор, спрашивала, как у него дела, работает ли он над новым шоу и, если да, можно ли какого-нибудь персонажа назвать в честь меня. Я спрашивала, хочет ли он узнать, чем я занимаюсь, все ли со мной в порядке, как я себя ощущаю. Ну, ты сама понимаешь, сплошная пассивная агрессия обозленной, несчастной и окончательно запутавшейся маленькой девочки. Я сильно скучала по нему после того, как шоу закончилось. Я вообще скучала по мельтешению телевизионщиков вокруг нас, мне не хватало даже тех людей, которые мне не особенно нравились. После их отъезда мы вновь остались одни. И не было ощущения… безопасности.
Рэйчел сразу приступает к следующему пункту.
– Через два дня после выхода в эфир последнего эпизода Управление по делам семьи и детей инициировало от лица Марджори дело «о попечении и защите» согласно разделу 51А Общих законов штата Массачусетс. Дело было оставлено без движения, потому что действия родителей по закону не были признаны злоупотреблением или халатностью. Информация о подаче иска просочилась в прессу после смерти Марджори и твоих родителей. – Рэйчел умолкает и вглядывается в меня.
Я ободряю ее:
– Все в порядке. Продолжай.
– Мне известно, что родители забрали тебя из школы и наняли тебе частного преподавателя.
– Да, его звали Стивен Грэм Джонс. Как-то смешно, что я до сих пор помню его полное имя. Просто при первой встрече его именно так представили. Он не позволял мне называть его мистер, как требовали обычные учителя. Мне нравилось произносить его имя полностью при любой возможности. Это стало чем-то вроде навязчивого тика для меня. «До свидания, Стивен Грэм Джонс» и «Я не знаю, что такое тупоугольный треугольник, Стивен Грэм Джонс».
Рэйчел смеется.
– Имя в самом деле очень звучное.
– Да-да! Это был низенький, худенький аспирант с огромными глазами и очень кривыми зубами. Боже, давно я его не вспоминала. Впрочем, мы встречались всего несколько раз. Насколько помню, для преподавателя-репетитора он был не слишком силен в математике. Не знаю, где его откопали мои родители. – Мы улыбаемся друг другу и одновременно делаем по небольшому глоточку кофе. – Что еще у тебя есть?
Рэйчел листает записи.
– У меня есть данные по рейтингам Нильсена всех эпизодов. Заключительный эпизод получил рейтинг в целых двадцать пунктов[64]64
Рейтинг Нильсена – количественная система измерения аудитории телевизионных программ. Пункты обозначают процент домов с телевизорами, которые подключаются к передаче. В случае «Одержимой» 20 пунктов указывают, что 20 % американских домов с телевизорами просматривали заключительный эпизод. Это более 22 миллионов домов с телевизорами.
[Закрыть]. Это поразительный результат.
– Может быть мне стоит упомянуть это в блоге.
Она продолжает:
– У меня также есть распечатка нейролептиков, которые были прописаны Марджори, в их числе – клозапин и илоперидон. Однако, когда моя подруга, которая разбирается в этих вопросах, просматривала материалы дела, она обратила внимание, что в токсикологическом отчете эти препараты вообще не упоминаются.
– Мне неизвестно, принимала ли свои лекарства Марджори. Кажется, мама что-то принимала. Забудь, что я это упомянула. Нет, я уверена, что мама что-то принимала. То есть она не была всегда полностью в норме. Папа же все надеялся, что Марджори излечится силой молитв. Он начал все больше времени проводить в одиночестве в подвале.
Возможно, Марджори принимала препараты, когда ее посещал психиатр. Остается только гадать, что происходило в остальное время. Когда мы оставались вчетвером, каждый из нас как бы отправлялся в свободное плавание по дому. Мы лишь изредка натыкались друг на друга. Я много времени проводила одна на улице. По большей части мы заказывали еду навынос или ее нам доставляли из магазинов.
Рэйчел кивает.
– В полицейские материалы включены распечатки продолжавшейся в течение месяца переписки между твоим отцом и пастором баптистской церкви из Канзаса.
– Это тот самый протестующий, которого папа ударил?
– Верно. Этот человек был арестован три года назад по обвинению…
Я прервала ее.
– Переписка у тебя с собой? Я могу посмотреть ее?
Рэйчел глядит на меня. Да, она смотрела на меня все это время, но сейчас она разглядывает меня, будто я интересный для наблюдения объект. Может быть она беспокоится, что я исчезну, как только она отведет взгляд.
Она думает, что мне не стоит читать переписку. Я не собираюсь настаивать, если она мне откажет. Но она не противится. Она пробрасывает мне папку с письмами через стол.
Первые письма от лидера церкви состоят из все той же человеконенавистнической риторики, которая красовалась на плакатах. Первые письма от папы переполнены заглавными буквами, ругательствами и угрозами физической расправы. Но в ходе продолжающейся переписки стороны медленно, практически незаметно переходят от конфронтации к диалогу. Папа пытается говорить о теологии и Библии с пастором. Со временем папа начинает обвинять «отрекшегося» от него отца Уондерли и католическую церковь за то, что те оставили его и его семью. Папа утверждает, что телепродюсеры обманули его, убедив, что он делает Божье дело. Затем папа обрушивается с критикой на своих бывших работодателей, политиков, экономику, современное общество, американскую культуру. Наконец, папа просит помощи и советов у умалишенного человека, который ни одним словом не поддержал папу и ограничивался заявлениями, что Господь Бог недоволен папой, да и всей нашей семьей. Отправленное за три дня до отравления последнее письмо пастора заканчивается следующей фразой: «Джон, ты знаешь, что тебе нужно сделать».
Я выдавливаю из себя:
– Боже мой.
Трясущимися руками я возвращаю Рэйчел распечатки. Рэйчел было тянется ко мне, чтобы подержать меня за руки, но я отодвигаюсь и прячу руки под стол.
Она произносит:
– Прости. Может быть остановимся? Хочешь передохнуть? Можем поговорить о чем-то другом.
– Нет, все в порядке. Спасибо. Проблема не в тебе. Я хочу покончить с этим поскорее.
Из-за барной стойки вновь появляется бариста, будто бы учуявший, что надвигающуюся эмоциональную бурю мы захотим заесть хрустящей булочкой за целых семь долларов и запить латте по не менее заоблачной цене. Он уточняет, не хотим ли мы что-то еще. Мы благодарим его и отказываемся. Я прошу убавить температуру батареи. Он только пожимает плечами и бросает нам, возвращаясь за стойку:
– К сожалению, я не могу контролировать отопление в этом безумном месте.
Удостоверившись, что мы снова одни, я продолжаю:
– Правоохранительные органы так и не установили, откуда у папы взялся цианистый калий? Была вроде версия, что он достал его у какого-то ювелира-баптиста или что-то в этом роде.
Рэйчел отвечает:
– Цианистый калий используется в ювелирном деле при золочении и полировке. Я имела возможность переговорить с детективом, которая участвовала в расследовании дела. Она сообщила, что полиция перепроверила все ювелирные бутики и их поставщиков в Новой Англии, однако опросы ни к чему не привели. Тогда детективы начали посылать запросы поставщикам и торговцам химикатами во все штаты. Снова ничего. Твой отец мог заказать цианид на любой из тысяч онлайн-платформ, но на жестком диске вашего семейного компьютера не было ни одного упоминания этого яда. Полиция также не обнаружила подозрительных трат с кредитных карт твоего папы и через PayPal. Все, что они смогли найти, – это электронную переписку с тем церковным активистом. Одним из высокопоставленных членов церкви был Пол Квентин. У него был собственный ювелирный магазин в местечке Пенобскот в штате Канзас. Однако полиции не удалось обнаружить доказательств, что Квентин снабжал твоего отца или кого-то другого цианистым калием. Детектив объяснила мне, что в те времена было поразительно легко раздобыть цианид, поэтому он мог попасть в ваш дом самыми разными путями. Она до сих пор уверена, что цианистый калий твой отец получил каким-то образом от того пастора из Канзаса.
У меня начинает жужжать в голове. Мой мозг будто бы превратился в радиоприемник, безуспешно пытающийся настроиться на давно закрытую радиостанцию. Я спрашиваю:
– А что говорится в деле по поводу отпечатков пальцев?
Рэйчел смотрит на меня удивленно.
– Отпечатков?
Я машу у себя перед лицом рукой, будто пытаюсь отогнать назойливую муху.
– Я могу ознакомиться с материалами дела? У тебя есть время?
– Думаю, что да… Но дело толстое. – Рэйчел толкает плотный конверт вдоль стола навстречу мне.
Я вообще не хочу читать дело. Не знаю, зачем я попросила посмотреть материалы. Может быть, мне просто хотелось посмотреть на реакцию Рэйчел. Она перечисляет по пунктам результаты своей исследовательской работы, но меня не покидает ощущение, что она что-то скрывает от меня. Как будто она обнаружила что-то неизвестное мне. Это невозможно.
Не она, а я провела тот день с моей семьей.
Я возвращаю ей папку через стол и начинаю рассказывать:
– Я помню последний день с моей семьей, наш последний день вместе. Очень хорошо помню. – Я будто бы силюсь убедить себя, что я говорю правду. – Постараюсь рассказать тебе об этом как можно быстрее.
Глава 25
Суббота, вторая половина дня. До Рождества шесть дней. Мне обещали, что в этот день мы установим настоящую елку. Но мама долго не вылезала из постели и объявила, что поездка за елкой переносится на воскресенье.
Они меня выбесили. Я так разозлилась, что спряталась у себя в спальне и решила не разговаривать ни с кем весь день. Для общения я заготовила себе таблички. На любой вопрос мамы или папы я собиралась поднимать перед собой табличку с ответом. Таблички я смастерила при помощи самой обычной линованной бумаги и голубой ручки.
Я заготовила следующие таблички:
нет. хорошо. что на ужин? да. не знаю. читай дальше. молоко. вода. печенье? я в порядке. когда у нас будет елка? тогда и поговорим. где? можно я пойду погуляю? играть в футбол. уже почитала. ничего. ТВ? слишком рано. в моей комнате. никакой ванны. никакого душа. я не устала. я хорошо вас слышу. не кричи, пожалуйста. за окном йети!
Лежа на постели, я попрактиковалась в ответах на воображаемые вопросы с помощью табличек, перебирая в стопочке подходящие фразы и пытаясь сложить бумажки в логичную и легко запоминающуюся систему каталогизации. Издалека послышались приближающиеся глухие лязгающие звуки, и вдруг из-под двери в мою спальню проскользнул сложенный пополам листок бумаги. Это оказалось сообщение от Марджори.
Приходи ко мне в спальню. Прямо сейчас. Я тебе должна кое-что показать.
ОЧЕНЬ важное! Вопрос жизни и смерти, мисс Мерри.
После возвращения домой из больницы Марджори стала замкнутой и держала себя в руках. Ей не нравилось ходить в ортезе, а подъемы и спуски по лестнице давались ей особенно тяжело, поэтому папа повесил к ней в комнату новый телевизор. Он занял место на отштукатуренной стене рядом с кроватью. Марджори практически не выключала телевизор. Тихий гул голосов эхом отдавался в коридоре вплоть до времени отхода ко сну, когда папа заходил к ней и сам выключал телевизор. Иногда посреди ночи слышалось, как Марджори говорит или громко шепчется сама с собой. Конкретные слова и фразы разобрать было невозможно. Не помню, заходили ли к Марджори мама или папа, чтобы успокоить или утешить ее. Вполне возможно, что они предпочитали оставаться у себя и тешить себя мыслью, что они слышат звук телевизора из комнаты Марджори. В любом случае полуночные всплески активности были гораздо более умеренными и гораздо менее продолжительными, чем прежде. Утром Марджори была тише воды, ниже травы.
Я трижды перечитала записку Марджори. Несмотря на все, что пережила я, все, что пережила наша семья, я ощутила бабочек в животе и знакомое возбуждение: Марджори хотела провести время со мной. Не думаю, что я смогу подобрать слова, чтобы описать то влияние, которое она оказывала на восьмилетнюю меня и которое оказывает до сих пор.
Записку я сложила и засунула под матрас. Вырвав листок из блокнота, я быстренько сделала новую табличку: еще истории?
Дверь Марджори была открыта, и я заглянула к ней. Телевизор был выключен, а компьютер включен. Но Марджори не было ни за письменным столом, ни на кровати. Вдруг она высунулась из-за двери:
– Быстро сюда! – Она втянула меня за руку в спальню и закрыла за мной дверь.
Я была готова выпрыгнуть из своих кроссовок, взвизгнув, как щенок, которому по неосторожности наступили на лапу. Но таблички я не выронила.
– Тсс. Прости, не хотела тебя напугать. Папа дома? Он заметил, что ты пошла ко мне? – Марджори нависала надо мной. Я задумалась, не выросла ли она и не уменьшилась ли я. На Марджори были фиолетовые пижамные штаны и черная толстовка с капюшоном. На одной ноге у нее был пушистый синий тапок с заячьими ушками, на которых она могла поскользнуться в любой момент.
Где был папа, я не знала. Я могла только предположить, что он что-то делал в подвале, куда я не спускалась с той знаменательной встречи с Марджори.
Я подняла табличку: «не знаю».
– Бойкот?
Довольная тем, что моя Марджори сразу поняла меня, я порыскала в своей колоде и подняла табличку: «да».
Марджори улыбнулась.
– Не проблема, мартышка. Справимся и так. Помнишь мою историю про растущих существ? Про двух сестер в домике, про папу, убившего их маму и похоронившего ее в подвале?
Я показала «да» и так сильно закивала головой, будто бы хотела, чтобы она отвалилась.
– Историю я тебе рассказала как предупреждение. Помнишь? Что-то такое может произойти на самом деле.
Я поискала подходящую табличку для ответа, но такой у меня в колоде не нашлось. Я вздохнула, мне хотелось сказать: «Да знаю я. Тысячу раз от тебя это слышала». Мне подумалось, что можно было бы показать табличку «за окном йети!», чтобы посмешить ее. Впрочем, я одумалась: было не до шуток.
– Время игр закончилось. Я хочу, чтобы ты почитала новые истории и призадумалась над ними. Очень важно, чтобы ты все поняла. – Марджори окинула комнату взглядом, будто бы хотела удостовериться, что никто не следит за нами. – Эти истории не очень хорошие, но они важные и, обещаю тебе, настоящие. Все до единой. Каждая из них произошла в реальной жизни.
Марджори отвела меня к своему письменному столу с компьютером. Она загрузила браузер, открыла список закладок и кликнула на одну из ссылок. На самом верху веб-страницы показались белые заглавные буквы B-B-C с красной обводкой.
Марджори сказала:
– Вот. Читай.
История была о мужчине, которого уволили с работы после многих лет службы. Он пришел домой, застрелил жену и двух детей, а потом поджег себя вместе с домом.
Я подняла табличку «еще истории?». Я понимала, что именно этого она от меня ждет.
– Да. Есть еще истории. Как же их много. Почитай вот эту.
Эта была история о другом мужчине, недавно прошедшим через развод. Он начал сотрудничать с протестной группой «Отцы за справедливость»[65]65
Базирующаяся в Великобритании реальная организация (оригинальное название: Fathers 4 Justice).
[Закрыть]. На День Отца он подсоединил шланг к выхлопной трубе своего Land Rover и засунул второй конец в боковое окно внедорожника. Припарковался посреди пустыря. Отравил себя и своих двух детей угарным газом.
– Читай дальше.
Еще один мужчина. Отравил себя и детей после того, как его бросила жена. Еще один мужчина. Спрыгнул с моста с детьми на руках. Другой мужчина. Заехал на машине в озеро с запертыми в ней и привязанными к сиденьям детьми.
Одна история сменяла другую. Их было бесконечно много. Марджори переключалась на новую ссылку каждый раз, когда я переводила взгляд с экрана на нее. Историй было так много, что я прекратила их читать и только изображала, что читаю. Да собственно ничего читать и не нужно было. Каждая история открывалась заголовками жирным шрифтом и фотографиями отцов, их жен и улыбающихся детей (они всегда улыбались), их домов, квартир, машин и дворов, огражденных желтыми полицейскими лентами. Помню, что у меня промелькнула мысль: эти истории все больше начинают напоминать сказочки, которые мне когда-то рассказывали мама и папа. Вот только ведьмы, засовывающие детей в печку, и королевы, раздающие отравленные яблоки, уступили место чудовищам в лице отцов и мужей, готовых совершать ужасающие вещи со своими семьями. Каждая история заканчивалась одинаково. Спасти никого не удалось. Мне не верилось, что существует так много подобных историй и что кто-то их читает.
Я отвернулась от компьютера. С меня было довольно историй. Их было слишком много. Я смяла табличку «еще истории?» и швырнула ее на пол. Перевернув табличку «я в порядке», я написала «зачем?»
Марджори развернула меня к себе и, положив руки на подлокотники кресла, перекрыла мне пути к отступлению. Ее спокойное лицо зависло в миллиметрах от меня, как огромная бледная луна. Она начала долго и сбивчиво говорить. Смысл ее речи сводился к тому, что истории она отыскала после чтения чего-то под названием Howard Journal of Criminal Justice. В результате растянувшегося на десять лет исследования издание определило, какие типы мужчин с наибольшей вероятностью могут убить членов своих семей. Такие мужчины взваливали вину за распад своих когда-то идеальных семей на что-то, ими не контролируемое, на что-то за пределами их самих. Они видели причину семейных проблем в своей недостаточной экономической состоятельности или в том, что не они основные добытчики в семье (помню, что на слове «добытчик» я представила, как папа возвращается с тушей убитого зверя после затяжного похода в окрестные леса). Многие отцы винили жен в том, что те настроили детей против них. Другие мужчины полагали, что вся семья виновата в их несчастьях, потому что они вели себя «не так как нужно», не разделяли традиционные религиозные ценности и обычаи. Некоторые считали, что они спасают или защищают свои семьи от некоей внешней угрозы или силы.
Марджори прервалась и отступила от кресла.
Я снова подняла табличку «зачем?».
Марджори ответила:
– Ты так и не поняла? Все, о чем я говорила и о чем ты читала, описывает происходящее с нашим папой. Он сделает с нами, со всей семьей, что-то похожее.
Я осторожно пошелестела табличками и подняла «нет».
– Знаю, что ты его любишь. Я тоже его люблю. Но – и я понимаю, что в это тяжело поверить, – с ним что-то не так. Он болен. Это очевидно. Разве ты сама не видишь это? Из-за него я заставила нас пройти через все эти испытания, Мерри. Я понимала, что он не в себе, и поэтому сначала прикинулась, что и я тоже не в порядке, чтобы окружающие обратили внимание на то, что папе нужна помощь.
Марджори присела перед моим креслом. Твердый пластиковый ортез глухо стукнулся о пол. Марджори водрузила руки на мои колени и увенчала их своим подбородком, чтобы мне пришлось смотреть на нее сверху вниз. Я покачала головой и снова подняла табличку «нет». Тогда Марджори объяснила, что все ее встречи с доктором Гамильтоном были на самом деле посвящены папе и ее предположениям о папиных дальнейших действиях. Я подняла табличку, собираясь снова заявить «нет», но в руках случайно оказалась табличка «хорошо». Марджори объяснила, что она пыталась поделиться всем с мамой, но та и слушать не стала. Тогда Марджори притворилась, что она не просто больна, а одержима чем-то, чтобы мама наконец-то ее услышала и обратила внимание на ситуацию. Я начала показывать табличку за табличкой в произвольном порядке. Все, что угодно, лишь бы она замолкла. Когда неожиданно появилась возможность принять участие в телешоу, рассказывала Марджори, она была уверена, что все наконец-то увидят, кто по-настоящему нуждается в спасении. Однако все пошло не так. Во время экзорцизма она была очень испугана и обескуражена тем, что они делали или собирались сделать с ней. Она хотела вырваться, покончить со всем этим, как с семьей, так и со всей ситуацией. Вот она и прыгнула.
Она продолжала говорить, а я плакала. Я попыталась закрыть лицо табличками. Я так устала от того, что сестра пытается заполнить мою голову своими историями, своими призраками. Я отыскала ручку в ящике стола и начала было писать «не верю тебе».
Отняв у меня ручку, Марджори остановила меня:
– Мерри. Стоп. Послушай меня. Забудь все, что я сейчас тебе рассказала. У меня есть доказательства в отношении папы. Если хочешь, мы с тобой вместе спустимся попозже в подвал, чтобы ты сама во всем убедилась. – Она снова прервалась и, отведя мои руки от табличек, заключила их в свои ладони.
Марджори продолжила:
– Папа создал там целое странное святилище: повесил тряпки по обе стороны большого металлического распятья, которое у него осталось от телевизионщиков. Помнишь тот уродливый крест? Он там еще разместил самые разные картинки, прислонив их к стенам. Похоже, это религиозные картины, которые изображают сценки из Библии, но они все такие страшные, неприятные и жуткие: бородатые мужчины в робах, острые ножи, блеющие овцы и прочие странности в этом духе. У папы там даже маленький алтарь установлен. Он его соорудил из старой деревянной скамейки. Слушай внимательно. На этой скамейке я обнаружила маленькую стеклянную банку с металлической крышкой. Она лежала там прямо на виду. – Марджори остановилась, огляделась вновь и продолжила шепотом: – Эта маленькая стеклянная баночка полна… такого белого вещества, порошка. Как это называется… Гранулы. Похоже на что-то между сахаром и мукой. Ты же знаешь, как выглядят сахар и мука?
Я кивнула.
Марджори поднялась и медленно развернула мое кресло, пока я не уставилась в монитор компьютера, с которого на меня все еще пялился чей-то мертвый отец. Марджори кликнула в поисковике, набрала слова «цианистый калий», нажала Изображения. На экране появился ряд картинок с банками и мешочками с белым порошком.
– Вот оно. Папа хранит это внизу. Это яд, Мерри. Он нас собирается отравить. И очень скоро.
Я сидела, уставившись в экран. Я не знала, что и думать. Я позволила Марджори думать за меня.
Марджори говорила так быстро, что я еле поспевала за ее словами. Она шептала мне в ухо, наполняя мою голову новыми историями: о маме с папой, о том, что было до моего рождения, и о том, что было, когда я была еще слишком мала, чтобы что-то запомнить. Некоторые из историй были хорошими, другие не очень. Это были истории о ранних годах жизни нашей семьи. Были истории о том, как родители ходили с нами на детские площадки, качались вместе с нами на качелях и спускались с горок. О том, как мы ездили на молочную ферму поглазеть на коров и козочек. Были и весьма красочные описания того, как наши родители громко трахались у себя в спальне, поздно ночью на диване в гостиной и на полу перед телевизором. Была история о том, как они напились и лупили друг друга после неудавшегося романтического ужина, который завершился выбитым мамой стеклом в задней двери дома, после чего они уехали на два дня на сеансы к семейному психотерапевту. Были истории о повседневной жизни, например, как мы ездили верхом на папе и заставляли его петь нам песенки на сон грядущий. Была история о том, как папа так сильно потянул Марджори прочь от моей колыбели (она разрисовывала мне лицо маркером), что случайно выбил ей сустав. Была и история о том, как мама истерически орала на меня, когда я в два года закрывала уши, отказываясь дать ей капнуть мне лекарство. Хотя ничего из этого я не помнила, казалось, что мне все это хорошо знакомо. Я вновь ощущала себя там и могла видеть происходящее.
