Текст книги "Голова, полная призраков"
Автор книги: Пол Дж. Тремблей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)
– Марджори? Сара? Все в порядке? Отец Уондерли здесь и готов приступить к делу.
Мама отозвалась:
– Встречаемся у Марджори. Дайте нам еще несколько минут.
Со вздохом папа простер руки кверху, затем уронил их плетьми. Он спросил:
– Разве Саре не стоит повторно выслушать вас, отец? У меня ощущение, что она перекладывает всю ответственность на меня, хотя это наше общее решение.
Отец Уондерли ответил:
– Все будет в порядке, Джон. Ты мощный столп, на котором все держится, примерный христианин.
– Да нет же. Сегодня я все провалил. И вечером. Какой же я примерный…
– Чепуха. Ты оступился и снова поднялся на ноги, чтобы занять свое место подле Иисуса Христа. – Священник снова схватил нас с папой за руки. – И я, и Марджори нуждаемся в том, чтобы вы оба верили в силу Божьей любви.
Папа прошептал «спасибо» отцу Уондерли, но слово прозвучало неуверенно. Его благодарность была такой же деланной, как мои слова благодарности, когда меня заставляли быть вежливой.
Дверь в ванную открылась, и сквозь щель выглянула Марджори. Она будто играла в прятки и не желала, чтобы ее заметили. Лицо и волосы сестры были мокрыми. За Марджори виднелась мама.
Марджори уточнила:
– Мне первой пройти в комнату? – Она держала руку на животе. – Чувствую себя… странно. Что-то не так.
Отец Уондерли произнес:
– Сара, помогите Марджори прилечь. Мы зайдем сразу после вас.
Дверь в спальню Марджори была заперта. Коридор был заполнен камерами, священниками и прочими людьми. Для меня такое многолюдье было перебором, поэтому я уставилась в дверь, изучая трещинки на деревянной поверхности. Я пыталась проследить, как узор тянется ввысь к потолку и вниз к полу, но тут передо мной появилась мама и заслонила мне свет. Она повернула дверную ручку.
Глава 22
Оператор Тони пробрался мимо нас, чтобы пройти в комнату Марджори за мамой. Дженн уже была внутри.
Мама встала посреди комнаты и крикнула оставшимся в коридоре.
– Здесь жутко холодно! Почему открыто окно? Никто не предупреждал меня, что окно откроют.
Отец Уондерли заявил, что ему нужна «прохлада» в комнате. Никаких объяснений от него не последовало. Священник выпустил мою и папину руки и прошел в спальню. Все остальные последовали за ним.
От прежней комнаты Марджори не осталось следа. По периметру выстроились осветительные приборы, микрофоны и подсвечники. Письменный стол был накрыт белым полотном, поверх него выставили свечи, атрибуты веры и статуэтки. На каждой стене висело по распятью, самое большое из них, из олова, прикрывало штукатурку на стене, в которой Марджори пробила дырки. Я не могла отвести глаз от этого распятия. Лицо Иисуса было искажено гримасой агонии.
Мама была права. В комнате стояла холодрыга. Я прижала подбородок к груди и обхватила себя руками, чтобы спастись от подступающего озноба.
В спальне стоял тихий гул разговоров. Барри уже был на месте – хотя я не видела, как он заходил – и обсуждал с Дженн и Тони расстановку освещения и ракурсы съемки. Папа стоял перед дверью, вытянувшись по струнке, опустив голову, сложив руки перед собой. Костяшки его рук побелели. Марджори сидела на постели, поверх одеяла и простыней. Она смотрела перед собой невидящим взглядом. Мама нависла над сестрой. Вдруг голос мамы перекрыл остальные звуки, наполнявшие комнату.
– Я помню, что мы это обсуждали, но спрошу снова – ее обязательно привязывать? Джон?
К кровати Марджори были прикреплены кожаные ремни, напоминавшие обугленные языки.
Ответил отец Уондерли:
– Да. Как мы обсуждали ранее, узы нужны для безопасности самой Марджори, чтобы она случайно не навредила ни себе, ни остальным присутствующим.
Собравшиеся выстроились полукругом и наблюдали, как Марджори ложится в кровать. Она добровольно вытянула руки к изголовью.
– Мама, затягивай. Не теряй времени. Давай. – Мама медленно опустилось на одно колено у кровати и затянула ремешки на запястьях и щиколотках Марджори. Она что-то прошептала Марджори, я не услышала ее слов. Марджори уставилась в потолок. Завершив свое дело, мама запечатлела на своей руке поцелуй и прижала его ко лбу Марджори. Та выдохнула. В комнате было так холодно, что от ее дыхания шел пар.
Мама плакала. Она отошла и встала рядом со мной.
Я спросила:
– Мама, что ты ей сказала?
Мама склонилась надо мной:
– С ней будет все хорошо, Мерри.
Я кивнула, хотя по виду моей сестры нельзя было сказать, что все наладится. Марджори была одета в серую толстовку и широкие черные штаны. Она была распростерта на кровати с широко расставленными руками и ногами, ее колотила мелкая дрожь. Губы произносили беззвучные слова, которые я силилась разобрать.
Порывы ветра сотрясали окна в старых рамах. Горели свечи, плавился воск. Стены, статуэтки Девы Марии на столе и лицо Марджори отсвечивали неестественным оранжевым цветом. Все заняли свои места в комнате и затихли. Я стояла между родителями. Мама и папа положили по тяжелой холодной руке мне на плечи.
Отец Уондерли встал в середину комнаты и спокойно заговорил:
– Мы приступаем к священному обряду.
Он медленно подошел к кровати и перекрестил тело Марджори, в считаных сантиметрах от нее. Священник будто бы рисовал контуры ее тела в воздухе.
Марджори заметила:
– Он изображает, что четвертует меня. Больно. Разделяй и властвуй. Потом он все то же самое проделает с вами. – Сестра говорила устало и без эмоций. Казалось, она спешит и хочет поскорее со всем этим покончить, что бы это ни было.
Отец Уондерли перекрестил и себя, а потом и всех в комнате, даже операторов. Когда подошла моя очередь, священник присел и помахал правой рукой вверх, вниз, влево и вправо прямо у меня перед лицом. Я следила за движениями руки глазами, будто проходила зрительный тест у офтальмолога. Без очков я обычно заваливала это обследование.
По завершении крестного знамения отец Гевин вручил кропильницу отцу Уондерли, который окропил нас святой водой. Я пригнулась. Только одна прохладная капля упала мне на голову – будто кто-то коснулся меня кончиком пальца. Марджори священник оплескал сверху донизу. Кисть бешено рассекала воздух, целясь в невидимого оппонента. Марджори так залили водой, что на ее серой толстовке проступили большие мокрые пятна. Марджори не двигалась и молчала, позволяя себе только моргать, когда капли попадали ей на лицо.
Отец Уондерли повернулся лицом к маме, папе и ко мне, устремляя к нам руки ладонями кверху.
– Обращаюсь ко всем собравшимся…
Уставившись в потолок, Марджори проговорила:
– Обращаюсь ко всем, кто следит за нами по телевизору: священник сейчас встанет на колени и зачитает литанию всем Святым. Скукотища. Святому отцу придется назвать поименно чуть ли не всех святых.
Отец Уондерли продолжил как ни в чем не бывало:
– Обращаюсь ко всем собравшимся: прошу вас произнести «Господи, помилуй»[53]53
Здесь и далее текст литании взят с официального сайта Римско-Католической Архиепархии Божией Матери в Москве. Также в качестве референтного материала использовался перевод с тематического портала «Католичество».
[Закрыть].
Марджори продолжила:
– Потом, когда он будет называть имена святых, после каждого нужно говорить «молись о нас». Мерри, если где-то ошибешься, то демон с колючей чешуей и острыми рожками проникнет в тебя. И тогда ты разделишь со мной этот ад.
Мама и папа резко выдохнули. Воздух со свистом пробивался через их сжатые челюсти.
Марджори заметила:
– В моем аду у меня не родители, а чайники. – Она хихикнула, но как-то неестественно. Я понимала, что она напугана. Было только непонятно, чего она боится: неизвестности относительно того, что будет дальше, или того, что как она уже знала, произойдет. Даже сейчас, спустя многие годы, я не уверена в том, что ее заботило. Может быть ее снедало одновременно и то, и другое чувство.
Отец Уондерли провозгласил:
– Семейство Барретт, игнорируйте все, что она говорит. Помните, что эти кошмарные слова произносит не настоящая Марджори.
– Да я это, я. Это всегда была я.
Отец Уондерли встал на колени перед постелью Марджори. Его пурпурная стола и одеяние раскинулись заводью вокруг него. На миг показалось, что он исчезнет, растворившись в потоке ткани. Священник открыл свою красную книгу в кожаном переплете и приступил к молитве:
– Господи, помилуй.
Отозвались из собравшихся в комнате только папа и отец Гевин.
– Господи, помилуй.
Отец Уондерли продолжил:
– Христе, помилуй.
Я попробовала отвечать так, как требовалось, но все равно напортачила: сказала «Господи» вместо «Христе». То же самое случилось и на фразе «Христе, внемли нам». Снова ошибка.
Мама сжала мне плечо. Она не принимала участия в молитве. Она шепнула мне на ухо, что я могу проговаривать текст в голове, если того хочу.
Я помотала головой. Если я не буду участвовать в обряде, то ничего не сработает, а Марджори так и останется в своем аду. Я помнила слова Марджори, что она прикидывается и делает все нарочно. Я верила ей, но на тот случай, если это была ложь для спрятавшегося в ней демона, я решилась следовать словам отца Уондерли. Даже не будучи преисполненной веры в священника и Бога, мне хотелось верить, что от молитвы сестре станет лучше, что она снова станет такой, как прежде.
Впрочем, в конечном счете не имело значения, во что я верю. Марджори потребовала моего присутствия при обряде по какой-то причине, которая оставалась мне неизвестной. Поэтому, оставаясь пока в неведении по поводу того, что, собственно, от меня требовалось, я предпочла делать то, что от меня все ждали. Я продолжала играть роль запуганной младшей сестренки, по прихоти как Марджори, так и всех остальных.
– Помилуй нас.
Марджори сказала:
– Вот мы подошли к самой литании.
Отец Уондерли произнес:
– Пресвятая Мария, молись о нас.
Отец Гевин отозвался эхом:
– Молись о нас.
Отец Уондерли подождал, пока все произнесут те же слова. Даже мама их прошептала.
Марджори сказала:
– Сейчас он назовет по имени пятьдесят святых. Попробуй их всех сосчитать, Мерри.
Отец Уондерли продолжил зачитывать литанию. После каждого имени нужно было произносить «Молись о нас», что я и делала, при этом напряженно пытаясь по пальцам сосчитать всех святых. Мои руки то складывались в кулачки, то раскрывались. Марджори назвала правильное количество.
Отец Уондерли читал далее:
– От всякого зла, избавь нас, Господи. – Он сделал паузу.
Марджори сказала:
– Вам нужно ответить «Избавь нас, Господи». Не сбивайтесь. Вы что вообще не готовились к сегодняшнему обряду?
– Ото всякого греха…
– Избавь нас, Господи.
Отец Уондерли продолжил зачитывать молитву, как будто декламировал список покупок. Мы автоматически вторили священнику. Марджори снова начала говорить параллельно с отцом Уондерли. Тот пробовал голосом заглушить ее, но она не уступала ему по децибелам. Их голоса сливались в синхронные звуковые волны, что сбивало и отца Гевина, и моих родителей при ответах на фразы из литании. Они будто бы не могли разобраться, кто что говорит. Я сфокусировала внимание на Марджори. Я следила за тем, что она произносит. Мне помнится, что ее слова звучали столь четко, будто ее голос раздавался в моей голове.
Вот ее слова:
– Сейчас он попросит Бога избавить нас от преждевременной кончины, землетрясений, бурь, хвори, голода и войн. Эти молитвы никогда не имели какого-либо действия и никогда не уберегали людей от всего вышеперечисленного. Не будут услышаны они ни сейчас, ни в будущем. Не понимаю, как эти молитвы могут помочь лично мне. Эти молитвы рассчитаны на таких, как ты, Мерри. Тебя пытаются убедить, что Бог контролирует все, в особенности тебя.
В какой-то момент собравшиеся бубнили «Тебя молим, услышь нас». Папа почти срывался на крик.
Отец Уондерли поднялся на шатких ногах. Он тяжело дышал, изо рта, будто клубы дыма, вырывался пар. Отец Гевин подбежал к старшему священнику.
Отец Уондерли отмахнулся:
– Со мной все в порядке. Больное колено расшалилось. – Собравшись с силами, священник зачитал «Отче наш», а потом Псалом 54: – Услышь, Боже, молитву мою и не скрывайся от моления моего, внемли мне и услышь меня; я стенаю в горести моей, и смущаюсь от голоса врага, от притеснения нечестивого.
По завершении псалма отец Уондерли обратился впервые с молитвой, адресованной непосредственно нечистой силе внутри Марджори. Молитва тянулась вечность. Никто больше не говорил, даже Марджори. Священник просил Бога смилостивиться и упомянул что-то о вероотступниках и полуденном демоне, принесшим разрушение в божественный сад. В самом конце молитвы отец Уондерли наконец-то назвал Марджори по имени и объявил ее рабой Божьей.
Все проговорили:
– Аминь.
Священник помладше протянул белую ткань отцу Уондерли, чтобы тот обтер лицо.
Марджори неожиданно оживилась. Казалось, у нее где-то щелкнул выключатель. Она начала извиваться, пытаясь выбраться из пут. Ее губы посинели, зубы скрежетали.
Отец Уондерли обратился к демону напрямую.
– Приказываю тебе, нечистый дух…
Марджори сказала:
– Подождите. Пожалуйста, минуту. Это все еще я. Я думала, что выдержу холод, но не могу. Я замерзла. Прошу вас, отец. Я делаю все, что могу, но я не могу находиться насквозь вымокшей в святой воде у открытого настежь окна. Я лежу на сквозняке. Вы же понимаете, что демонические силы не греют. Шутка. Но на полном серьезе прошу вас: затворите окна или накройте меня одеялом.
Мама сделала шаг вперед. Папа удержал ее за руку.
– Нет. Только с соизволения отца Уондерли.
– Пусти меня.
Одновременно заговорила и Марджори:
– Папа, пожалуйста, мне так холодно.
Отец Уондерли прервал чтение.
– Членам семьи нельзя вступать в контакт с Марджори после начала обряда, особенно тогда, когда я напрямую обращаюсь к демону. Это небезопасно. Ее мольбы могут быть уловкой.
Марджори заметила:
– Ну, конечно. Я заставила мои губы посинеть, я вызвала мурашки у себя на коже, и я изображаю, что дрожу. Абсолютно так же, как женщины, которых церковь топила и сжигала как ведьм, притворно кричали, чтобы сбить с толку верующих.
Мама сказала:
– Я накрою ее.
Отец Уондерли остановил маму жестом:
– Подождите. Мы сами укроем ее, хорошо? – Он попросил своего спутника натянуть одеяло на Марджори.
Отец Гевин выступил вперед. Мама вернулась ко мне. Я тоже очень замерзла и мне тоже хотелось получить одеяло, но я ничего не попросила. Молодой священник неуверенно потоптался у кровати.
– Всем ее укрыть? Или только одеялом?
Вопрос отец Уондерли проигнорировал:
– Поскорее, если можно.
Отец Гевин помучался с запутавшимися простынями, которые в конце концов осели бесформенной грудой в изножье кровати. Священник накрыл Марджори белым пуховым одеялом. Действовал он медленно и нервно, стараясь не прикасаться к ней и не смотреть ей в глаза.
Марджори сосредоточенно наблюдала за ним, будто бы хотела прожечь его взглядом насквозь. Она промолвила:
– Пожалуйста, укутайте меня по возможности до подбородка. И руки накройте. Я вам очень признательна. – Отец Гевин все исполнил, бережно накрыв плотным одеялом ее вытянутые руки, но оставив ее лицо открытым. – Так гораздо лучше. – Марджори дрожала. Ее тело трясло под покрывалом. Отец Гевин отскочил от кровати, как кролик, желающий поскорее убраться с открытого поля.
Отец Уондерли возобновил обряд. Он потребовал от нечистой силы назваться и подчиниться ему.
Марджори удивилась:
– Вы серьезно? Опять двадцать пять? Ну ладно. Я знаю, кого вы ожидаете найти во мне: пусть я побуду змеем Азазелем, падшим ангелом.
Отец Уондерли продолжал гнуть свое. Он положил руки на лоб Марджори и помолился за ее исцеление.
Марджори заметила:
– Все же мое значение в мироздании несколько преувеличено. Давайте я буду просто самым рядовым Азазелем, как в Танахе? «Козлом отпущения грехов», оставленным в пустыне. – К Марджори вернулись и силы, и голос. Она говорила спокойно, со знанием дела, в тоне явно чувствовались нотки подростковой пренебрежительности и надменности.
Отец Уондерли зачитал первое из трех поучений из Евангелия.
– Впрочем, можем и соригинальничать, ведь Кен у нас такой любитель Лавкрафта. Давайте я побуду Азатотом, султаном демонов, ядром бесконечности. Никто не осмеливается произносить мое имя. Пирую я в непроницаемо темных палатах за пределами времени и пространства. Ряв! – Марджори побилась и поворочалась в своих путах. Осторожно накинутое одеяло соскользнуло с ее груди и рук и скомкалось в районе живота. – Я сгинувший сновидец, чье существование предшествовало греху и человечеству. Я тень подо всем бытием. Я прекрасный предел, который ждет всех нас.
– Ой, Мерри, кстати, вспомнила, о чем хотела сказать. Я соскучилась по нашим книгам. Ты ко мне больше не приходишь со своими книжками. Мне не хватает наших историй. Скучаешь по нашим историям?
Я хотела ответить ей, хотя и понимала, что мне сейчас вовсе не следовало общаться с ней. Марджори бросила взгляд в мою сторону. На ее лице отразилось горькое разочарование, когда я промолчала. Тогда я легонько кивнула головой, чтобы только ей было заметно.
Отец Уондерли не реагировал на Марджори, а продолжал монотонно зачитывать тексты из Евангелия. Своему тону и тембру он не изменял. Сложно было понять, слышит ли священник сестру. На его лбу и шее блестел пот.
– Мне снова холодно. Поможете мне опять с одеялом? Простите, постараюсь поменьше двигаться.
Отец Гевин не стал ждать разрешения. Он подскочил к кровати, быстро подтянув наверх одеяло и заткнув его края под руки и плечи Марджори.
Сзади меня кто-то щелкнул пальцами. Оператор Дженн пролезла перед мамой, папой и мной, встав у изголовья кровати, чтобы заснять крупный план.
Отец Уондерли перекрестил себя и снова, нарочито медленно, осенил Марджори крестом. Один из концов свой пурпурной столы он обвязал вокруг ее шеи. Марджори попыталась приподняться, чтобы взглянуть на это. Другой рукой священник мягко надавил на лоб сестры, вернув ее голову на подушку.
Марджори улыбнулась.
– Теплая у вас рука. Не забудьте следующий текст произносить голосом, преисполненным веры и убежденности, как рекомендуют в вашей книге.
Отец Уондерли практически выкрикивал молитвы. Папа с готовностью отвечал ему на повышенных тонах. Я не смотрела назад, но он, похоже, стоял на коленях: его слова били мне по ушам. Я закрыла уши ладонями. Чувство было неприятное: пальцы были ледяные. Мне хотелось убраться из комнаты, да и из дома тоже. На мгновение я предалась фантазии, как я сбегаю на родину йети – в Калифорнию, где я никогда не бывала, и уединяюсь в лесах, чтобы жить там, пока от меня не останутся одни только воспоминания, и я не превращусь в живую легенду, которая иногда будет показываться на глаза людям.
Глубоко вдохнув, отец Уондерли проорал:
– Помолимся. – Затем дрожащим срывающимся голосом он воззвал к «помощи в борьбе с нечистым духом, мучающим это божественное создание». Он трижды осенил лоб Марджори крестом.
Марджори сказала:
– Никакое я не создание. Я… Я Марджори. Мне четырнадцать лет. Я боюсь всего, не понимаю, почему со мною говорят голоса, рассуждающие о странных вещах. А я пытаюсь оставаться хорошей. Очень сильно стараюсь. Пытаюсь не прислушиваться к ним. – Она делала паузы в местах, где для них места не было, спотыкаясь о слова, будто бы забыв текст, который не успела запомнить. Неожиданно Марджори предстала перед нами как весьма неубедительная одержимая. Теперь не было ощущения, как во время предшествующей беседы с отцом Уондерли и доктором Навидсоном, что она в опасности или что она представляет для нас какую-либо угрозу.
Ободренный отец Уондерли заявил, что Марджори «оказалась вовлечена в зловещие планы древнейшего недруга человечества, заклятого врага нашей расы, который одурманивает и озадачивает человеческое сознание, обрекает его на ужас, вселяет в него страх и панику».
Марджори спросила:
– Вы боитесь и озадачены не меньше моего? – Никогда прежде ее голос не был таким тихим. – Я думаю, что все вокруг – такие же, как я.
Отец Уондерли огласил, что лежащей перед ним рабе Божьей нужно спасти сознание и тело. Он отогнул угол одеяла и рукой прочертил крест над грудью Марджори – над ее сердцем.
– Что вы делаете? Почему он лапает меня? – Марджори дергалась и выгибала спину, удерживаемая ремнями, пытаясь избежать касаний священника. Одеяло слетело с постели на пол.
Дженн сделала несколько шагов назад от изголовья, в сторону отштукатуренной стены, куда водрузили тяжелый оловянный крест. Из-за плеча Дженн, которая держала Марджори под прицелом своей камеры, выглянул Иисус.
Отец Уондерли еще дважды окрестил сердце Марджори и сказал:
– Оберегай потаенные глубины ее сердца. Обуздай ее эмоции. Укрепи ее волю. Пусть ее душу покинет искушение нашего всесильного противника.
Марджори повернулась к маме и, не отрываясь, смотрела на нее. В ее лице читался немой вопрос: «Ты позволяешь ему обращаться так со мной?». Мама не поднимала глаз.
Отец Уондерли прервался и выпил из бутылки с водой, которую он поставил на письменный стол Марджори.
Марджори проговорила:
– Все идет не так, как должно. – Голос звучал глухо, будто бы она провалилась далеко внутрь себя. – Я думала, что смогу вам подыграть и что мне не будет больно. Но чем дальше, тем хуже становится. – Она оборвала речь и снова затряслась.
Я уставилась себе под ноги. Мне было стыдно, хотя я и не могла понять, почему. Возможно, мне только и оставалось, что винить себя.
Мама, должно быть, ощущала то же самое. Она сказала:
– Прости меня, солнышко. Это все моя вина.
Папа шепотом твердил молитву.
Отец Уондерли сделал большой глоток из бутылки. Когда он опустил ее обратно на стол, резко выдвинулся средний ящик. Все еще накрытый белой тканью, призрачный язык стола подразнил отца Уондерли, а затем захлопнулся.
Марджори выкрикнула:
– Что это было? Это не я! Не я! Я ничего не делала! Что происходит?
Она попробовала привстать. Ее голова металась слева направо в поисках виновника.
Снаружи поднялся ветер, от его порывов затрещала оконная рама, зашелестели занавески, затрепетало пламя свечей. Ящик стола продолжал открываться и закрываться с точностью метронома.
Отец Уондерли проорал:
– Господь сечет тебя своим священным бичом!
– Да о чем вы? Я ничего не делала. Не сваливайте это на меня. Мама, папа, помогите! Я не понимаю, что происходит!
Кричали теперь и мама, и папа. Папа взывал к Христу, мама звала Марджори. Мама притянула меня к себе и держала перед собой, как щит.
Отец Уондерли сказал:
– За тобой пришел Тот, перед лицом которого ты и твои полчища кричали прежде: «Что Тебе до нас, Иисус, Сын Божий? Пришел Ты сюда прежде времени мучить нас?»[54]54
Цитата из Евангелия от Матфея.
[Закрыть]
Из-под кровати Марджори раздался страшный грохот, будто что-то пыталось пробиться через пол.
Марджори вскрикнула. Мама с папой затихли. Марджори сказала:
– Кто это все делает? Хватит! Вам недостаточно того, что делаю и говорю я? Вам мало того, что я уже сделала? Мне страшно и холодно. Я хочу остановиться. Хватит! Хватит! Хватит!
Отец Уондерли продолжил:
– Он гонит тебя в вечное пламя.
Отец Гевин подбежал к постели и склонился перед отцом Уондерли, чтобы подобрать снова упавшее одеяло.
Марджори билась в истерике. Ее грудь ходила ходуном.
– Мне так холодно. Хватит стучать. Прошу вас, отец. Я ужасно замерзла. Давайте закончим. Сделаем перерыв? Я тоже ничего не буду делать. Остановите их. Остановите их…
Отец Гевин наскоро поправил одеяло и снова подтянул его к подбородку Марджори.
Отец Уондерли крикнул:
– Изыди! Прочь, искуситель! Твое место в глуши…
Марджори подняла голову и зубами впилась в мясистую плоть волосатой руки отца Гевина. От его истошного вопля у меня подкосились колени. Священник попробовал вырваться, подняв руку над головой, но остановился на полпути. Марджори вцепилась в него крепко-накрепко. Большие рукава одеяния отца Гевина соскользнули ниже локтя. Кровь хлестала из уголков рта Марджори, ручьями стекая по руке священника. Отец Гевин умолял Бога о спасении. Папа ринулся вперед мимо меня. Вместе с отцом Уондерли они предприняли попытку развести в стороны молодого священника и Марджори. Им удалось это, но не сразу. Папа оттянул Марджори назад. У нее во рту все еще оставался кусок плоти, от которого тянулась тонкая лента кожи к руке отца Гевина. Отец Уондерли столкнул своего спутника с кровати. От этого движения от предплечья отца Гевина, по самый локоть, оторвалась узкая, как макаронина, полоска кожи.
Папа и отец Уондерли навалились на отца Гевина, который извивался на полу, как припадочный. От его содроганий отец Уондерли свалился на спину и оказался у моих ног. Трясущейся правой рукой он придерживал левый локоть. Он закрыл глаза от боли.
Папа держал молодого священника, чтобы бросившая камеру Дженн могла завернуть кровоточащую руку в рукав одеяния, который на глазах становился темно-красным, почти фиолетовым. Возможно, память подводит меня, но мне кажется, что у папы были бешеные глаза, а зубы оскалены. У него было такое же выражение лица, как при нападении на протестующего.
Марджори придвинулась к самому краю кровати. Ее запятнанный красным рот все еще был полон. Она тяжело дышала через нос. Я отвернулась, ожидая, что она сейчас выплюнет содержимое изо рта. Видеть это зрелище абсолютно не было желания. И все же я услышала мокрый шлепок по паркету, от чего у меня все перевернулось внутри. Когда я вновь подняла взгляд, Марджори уже соскакивала с кровати, будто бы никто ее и не привязывал к ней, будто ремней вообще не было.
Она подбежала к письменному столу и сорвала с него покров. Статуэтки Девы Марии попадали на пол, обрушив с собой и подсвечник с горящими свечами. Марджори выдрала из стола непокорный ящик, который тоже полетел вниз, разбрасывая в стороны свое содержимое. Она наклонилась и вытащила что-то черное и металлическое, похожее на разобранный степлер (я не разглядела, что это было). Марджори подняла предмет над головой и, размахивая им, заорала:
– Видите? Вот что это было! Я ничего не делала с ящиком. – Она запулила предмет в окно. – Зачем вы так со мной поступаете? Это ты все подстроила, Мерри? Они тебя заставили положить эту штуковину, пока я не видела? – Марджори утерла окровавленный рот краем рукава.
Я закричала:
– Нет! Я ничего не делала! Я… – Я остановила себя, захлопнув рукой рот. При виде крови на ее лице и одежде меня охватил ужас, что она исполнит ранее данное обещание вырвать мне язык. Посреди морозящей как холодильная камера мясокомбината комнаты, в которой перемешивались приторно-медные ароматы воска и крови и эхом отдававшиеся по стенам вопли, стоны и неистовые молитвы, я думала только о моем языке, о том, что пришел мой черед, и о том, что все мы ошибались во всем.
Мама была позади меня. Она рыдала, сидя на полу. Она так крепко сжимала руки, что костяшки ее пальцев побелели от напряжения. Она произнесла:
– Марджори, ты же обещала. Ты же обещала, что никто не пострадает, если Мерри будет здесь.
Дверь за нами распахнулась, и в комнату вбежал парамедик, бросившийся к отцу Гевину.
Марджори сказала:
– Нет, ничего такого я не говорила. Проверьте запись. – Голос ее звучал странно, будто бы у нее разом зашатались все зубы, через которые проскальзывали и падали слова.
Папа проскочил мимо парамедика, Дженн и отца Уондерли, которые медленно оттаскивали в сторону от Марджори отца Гевина, и обхватил руками талию Марджори. Марджори подняла с пола вырванный ящик стола и ударила папу по голове. Папа отпустил ее и упал на пол.
Глядя на меня, Марджори произнесла:
– Я сказала, что кто-то сильно пострадает, если Мерри не будет здесь. Но я вообще ничего не говорила про то, что произойдет, если она будет здесь. К тому же, я же вас уже предупреждала: все перемрут.
Я крикнула:
– Прекрати, притворщица! Ты говорила, что притворяешься! Врунья! Ненавижу тебя! Не представляешь, как же я тебя ненавижу! Лучше бы ты сдохла.
Я развернулась, готовая бежать, и уперлась в Барри. Он не пытался остановить меня. Я оттолкнула его в сторону, открыла дверь и выбежала. В коридоре было так жарко, что у меня закружилась голова. Мои очки немедленно запотели, и я не могла рассмотреть, куда я бегу. Я сняла очки и запихнула их к себе в карман. Сзади меня, в комнате Марджори, снова послышались вопли, стук и грохот. Спальню будто бы потрясал взрыв за взрывом. Казалось, что все разваливается.
Марджори крикнула мне:
– Мерри? – По звуку казалось, что она в коридоре, прямо за мной.
Я не оглянулась. Резкий поворот направо вывел меня на лестницу. Я стремительно сбежала вниз, перепрыгивая по две ступеньки. На второй площадке я оступилась, подвернула щиколотку и слетела на следующую площадку, приземлившись на четвереньки. Я поднялась и, прихрамывая, преодолела последние ступеньки и оказалась в холле.
Там стояли Кен и оператор Тони. У Тони на плече черной птицей сидела камера. Он опустился на одно колено, оказавшись на одном уровне со мной, и наставил линзу прямо мне в лицо. Кен отвел от меня взгляд, не смотрела на него и я. Вместо этого я уставилась в камеру, дыша через нос и не моргая.
Кен прошептал:
– Господи…
Тони медленно поднял объектив камеры над моей головой. Я развернулась. Марджори была на лестнице. Она успела спуститься на несколько ступенек со второго этажа и теперь стояла, опершись на перила.
Она распустила волосы, которые теперь болтались перед ее лицом. Она мотала головой назад и вперед. Копна ее темных волос качалась, как маятник часов. Помню, что я видела ее глаза и понимала, куда они смотрят.
Мама и папа взывали к Марджори. Они, должно быть, были еще в коридоре, в нескольких шагах позади нее. Марджори никак не реагировала на них. Вместо этого она спокойно обратилась ко мне:
– Стой на месте, Мерри. Мы почти закончили.
Марджори выкрикнула:
– Подождите меня! – Она вскочила и оттолкнулась руками от перил как лягушка. Волосы отбросило назад. Рот был открыт. Открыты были и ее глаза. Помню, как она зависла в воздухе над перилами. Время остановилось как в стоп-кадре.
Сестра все еще там и в моих воспоминаниях. Там – в воздухе, за пределами перил, над холлом.
Отвернувшись, я прикрыла глаза холодными руками. Я боялась наблюдать за ее падением. Я боялась, что если буду смотреть, то она упадет, и я смогу ее спасти, только лишив себя возможности видеть происходящее.
Я орала, кричала и вопила. Наконец, я услышала, как она шмякнулась о пол прямо за мной.
