Текст книги "Голова, полная призраков"

Автор книги: Пол Дж. Тремблей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Отец Уондерли, папа и доктор Навидсон собрались в плотный круг и зачастили словами, перебивая друг друга. Я не могла разобрать, кто из них что говорит. Однако вся троица была едина в мнении, что, исходя из полученных доказательств пределов ее возможностей, Марджори одержима демоном.

– …четырнадцатилетняя девочка просто не может знать то, о чем она говорила…

– …даже самые продвинутые семинаристы не знают такие детали…

– …название книги, на правильной латыни…

– …ссылки на Фрейда и вымышленного демона – плода воображения уже давно умершего писателя…

– …даже если допустить, что она все подглядела в компьютере…

– …она никоим образом не могла запомнить все это…

– …она не просто запомнила, она усвоила все знания…

– …к тому же, она предвидела, что ей нужно будет сказать в ходе нашего интервью…

– …верно…

– …не может девочка в этом возрасте выражаться так красноречиво…

– …без вариантов…

– …девочки не задают вопросы, которые она ставила…

Сквозь их голоса прорвался крик мамы:

– Марджори всегда была невероятно умной. Она конечно же может все то, в чем вы ей отказываете!

Папа сказал:

– Сара, мы вообще не говорим о том, умная она или нет. Дело не в этом. Не время сейчас…

Мама уже не слушала его. Она грубовато потащила меня за руку.

– Пойдем. На кухню. За мной. Сейчас.

Я проследовала за ней. Мне казалось, что мама плачет, но нет, ее переполняли не слезы, а ярость. Она злобно бубнила себе под нос. Стукнув дверцами шкафчиков, она налила себе бокал вина, а мне стакан молока. На мою просьбу подогреть молоко мама засунула стакан в микроволновку, громко хлопнув дверцей.

Мы уселись за стол с нашими напитками. Я поднесла молоко к губам. Оно было идеально теплым. Я наконец-то осмелилась задать вопрос:

– На кого ты злишься?

– На всё. На всех. В том числе и на себя.

– Извини.

– На тебя-то я не злюсь, малыш. Ты единственное исключение.

– А на Марджори злишься?

– Нет, на нее тоже не злюсь. Ей плохо, и она нуждается в помощи, но я не думаю, что эти люди в соседней комнате ей помогут. Я сама виновата в том, что уже не могу остановить все это. Мне изначально не нужно было этого допускать. Тяжело поверить во все происходящее. Каким образом мы дошли до этой точки? Камеры, сценаристы, продюсеры, протестующие, священники. Один бедлам. Я очень боялась, что мы теряем ее, и не знала, что делать… Мне хотелось верить. Мне хотелось поверить во все это. Хочется и сейчас.

Мама встретилась со мной взглядом.

– Пей молоко.

Я хотела сказать ей: все будет в порядке, Марджори рассказала мне обо всем, она притворяется, она будет прикидываться и во время экзорцизма в исполнении отца Уондерли, чтобы тот поверил в силу обряда. Но я промолчала. Не могу объяснить, что меня остановило. Ту осень я помню в мельчайших деталях (к тому же, если что-то забывается, у меня всегда есть уникальная возможность пересмотреть шесть эпизодов телешоу о моей семье). Иногда мне кажется, что я все еще та восьмилетняя девчонка, которая ждет от старшей сестры указаний к действию.

Маме я сказала:

– Я верю. Верь и ты. Как папа. Мне кажется, отец Уондерли сможет помочь. Сможет. Он вернет Марджори в норму.

Мама громко зарыдала. Я не поняла, что произошло, и только твердила «мама, мамочка». Она отмахнулась от меня, когда я попробовала обнять ее и спросить, что случилось. Она не давала мне убрать руки от ее лица и только повторяла, чтобы я оставила ее в покое. На мой вопрос, что я сделала не так, мама сказала, чтобы я пошла к папе и священнику, у них же есть ответы на все вопросы. Я продолжала напирать со своими почему-почему-почему, пока она не взорвалась:

– Пошла на хрен от меня! – Стакан с вином полетел в стену.

Тем же вечером мы ввели новую процедуру отхода ко сну, которая была призвана не дать Марджори навредить себе и вернуть всем «покой в душе», как выразился папа. Я попыталась пошутить, изобразив, что собираюсь спать в душевой кабинке[49]49
  В оригинале обыгрывается созвучность peace of mind («душевное спокойствие») и piece of mind (буквально «кусок ума»). Мерри предпринимает попытку изобразить, что отдает папе частичку своего мозга.


[Закрыть]. Мою оригинальность никто не оценил.

Итак, новые правила: Марджори спит у себя с открытой дверью, папа – в родительской спальне, тоже с незапертой дверью. Мама спит со мной. Дверь я могла, на свое усмотрение, оставить открытой или закрытой. Я услышала, как, уже покидая наш дом, доктор Навидсон шепотом посоветовал папе оставить за мной решение по поводу моей двери, чтобы я ощущала контроль над ситуацией.

К тому моменту, когда меня отправили готовиться ко сну, мама допивала уже третий бокал вина. Зайдя к себе, я обнаружила, что мама уже в кровати, она не разделась, накрылась покрывалом прямо в одежде. Сказок на ночь в этот раз не было. Мама объяснила, что слишком устала, и попросила меня сразу ложиться спать. За свою грубость и брошенный в стену кухни бокал она не извинилась.

Я задержалась в дверном проеме, раздумывая, стоит ли оставить дверь открытой. Это был принципиальный момент, который заслуживал должного внимания. Я озвучила вслух мои мысли, больше для себя, чем для мамы:

– Если я закрою дверь, то мы не услышим, когда произойдет нечто, требующее нашего внимания. Но если я оставлю ее открытой, то в спальне будет слишком светло да еще и шумно. Спать будет некомфортно. Но мне хочется оставить дверь открытой, как у всех остальных. Но если я закрою дверь… – Я открывала и закрывала дверь, будто раздувала кузнечные меха. – …то мы можем проспать, и я опоздаю в школу. А если я оставлю ее открытой, то я, может быть, вообще не засну, не высплюсь и не смогу пойти в школу. Но если я закрою дверь…

– Мерри. Хватит. Выключай свет, и в кровать. Немедленно.

Я оставила дверь полуоткрытой – хороший компромиссный вариант. Я сняла очки и положила их на шкафчик. Перебравшись через маму, я улеглась в кровать. Мама лежала с краю, так что я была зажата между нею и стенкой. Она лежала спиной ко мне. Я смачно поцеловала ее в ухо:

– Спокойной ночи, Ухо. – Мама даже не повернула голову, только послала воздушный поцелуй в пустоту.

Я была на нервах, ворочалась, хихикала и издавала беспорядочные звуки. Я попыталась выровнять дыхание, чтобы заставить себя заснуть, но это не помогло. В качестве шутки положила свои ледяные пятки на мамины голые ноги. Она даже не шелохнулась и глухим голосом велела мне спать.

Я лежала, сложив руки на груди, и силилась вспомнить все подробности сказанного в комнате Марджори. Я понимала, что взрослые будут анализировать каждый кадр видео и начнут распознавать потаенный смысл в словах моей сестры. Для них каждое слово имело множество различных значений. Меня беспокоила мысль, что если взрослые поймут, что внутри Марджори не притаился демон, то шоу отменят, и наша семья снова будет на мели. Однако при воспоминаниях о царапинах на коже сестры и ее устрашающем виде я задавалась вопросом, можно ли быть одновременно одержимой демоном и прикидываться, что ты одержима демоном? Это предположение сменилось переживанием о том, как бы нечистая сила не забралась и в меня, и в моих родителей… И что мы тогда будем делать? Я проговаривала это слово на разный лад – демон, вертела его на кончике языка, пытаясь его распробовать, швыряла о зубы, проворачивала его у себя в голове до тех пор, пока согласные не превращались в кашу, и слово не теряло всякую узнаваемую форму, как то странное демоническое имя, которым нарекла себя Марджори.

Я проснулась посреди ночи. В комнате раздавался мамин громкий храп. Я сходила в ванную, хотя особой нужды в этом не было. Дверь в ванную я оставила открытой. От неожиданно гулкой струйки я смущенно хихикнула. Мой смех частично предназначался и всем тем, кому придется вслушиваться в это ночное журчание на записи с камер в коридоре.

Не помыв руки, я крадучись вышла из ванной и задержалась в коридоре. Было прохладно, несмотря на свист наших стареньких батарей и явственный запах отопления, в котором ощущалась прелая вонь пыли. Дверь папы оставалась открытой. Он спал на самом краю кровати, ближе к коридору. Его рот был широко открыт, губы смешно обвисли, как брыли у некоторых собак.

Открыта была и дверь Марджори. Подъем посреди ночи, чтобы сходить без всякой надобности в туалет, – самообман малолетних детей. Да, конечно же, я просто сходила в ванную, заглянуть к Марджори я и не собиралась.

Присматривая за спящим папой, я прошмыгнула в комнату сестры. Без очков все вокруг казалось несколько расплывчатым. Как и папа, Марджори лежала на боку, лицом к двери. Но в отличие от него она была ни в одном глазу.

– Слышала, как я сходила в ванную?

Марджори шепнула:

– Я всю ночь наблюдаю за папой. Беспокоит он меня. Мне кажется, что одержим именно он. Без дураков. У него дергается лицо, будто он испытывает страшную боль. Не находишь, что он в последнее время ведет себя несколько странно? Весь такой набожный и при этом постоянно злобный. Я боюсь. Мне кажется, что он подумывает совершить что-то ужасное, как в той истории о растущих существах, которую я тебе рассказывала.

Я пожала плечами. Я уже готова была расколоться и рассказать ей, что и мама тоже бешеная.

– Думаю, с ним все в порядке.

– Он больше часа читал Библию. Кажется, он перечитывал без конца один и тот же абзац. Страницы он не переворачивал.

– Марджори…

– Шшш.

Я позабыла, что нельзя говорить громко.

– Извини. Ты по-прежнему прикидываешься?

– А ты как думаешь?

– Да.

– Тогда так и есть. Не беспокойся ни о чем, мартышка.

– Зачем ты все это наговорила? Зачем расцарапала себя?

– Так было нужно. Чтобы они все поверили.

– Мама не верит тебе.

– Это она только говорит, что не верит, а на самом деле – верит, это очевидно. Когда она видит меня, она замирает, будто бы смотрит фильм ужасов.

– Болят ли твои раны?

Марджори ответила не сразу.

– Готовься. Будет только хуже. С мамой и папой все будет только ухудшаться. Но другого варианта у нас нет. Мы должны показать им.

– Показать что?

– Да, порезы болят. Но ничего страшного. Мне теперь придется сделать что-то еще более страшное. Иди спать. Они скоро проснутся.

Я на цыпочках вышла от нее, почти уверенная, что если буду достаточно юркой, то камера в коридоре не зафиксирует меня или просматривающий видео человек увидит только, как я повторно покидаю ванную.

Естественно, на следующее утро мне устроили крупный нагоняй. Кто-то (я всегда думала, что это Кен, но я его так и не спросила об этом) доложил о моих ночных хождениях папе, как только тот поднялся. Он обрушился на меня прямо за завтраком, когда я наполовину съела мою порцию шоколадных колечек. Папа впервые наорал на меня прямо на камеру. Это был серьезный разбор полетов. Папа возвышался надо мной с раскрасневшимся лицом и глазами, готовыми выскочить из орбит. Он долго допрашивал меня, выясняя, считаю ли я, что мы здесь все забавляемся и маемся дурью. Я рыдала и извинялась, пытаясь объяснить, что я просто забеспокоилась и пошла проведать Марджори. Мама, молча положив в тостер бейгл для Марджори, вышла покурить во двор. Папа допытывался, понимаю ли я вообще, зачем мы ввели новые ночные правила. Он добавил, что я не дурочка и во мне достаточно здравого смысла, чтобы разобраться во всей этой ситуации. От его слов я почувствовала себя абсолютно тупой.

Чтобы исключить любые недопонимания, мне было запрещено вообще заходить к Марджори и оставаться с ней наедине до дальнейших указаний. В противном случае я была бы вынуждена распрощаться с «Йети» и «Речными монстрами».

Глава 20

Разумеется, третий и четвертый эпизоды были основаны на материалах той самой ночи в комнате Марджори.

Интервью Марджори в присутствии доктора Навидсона показали с двух различных ракурсов. Видео замедлили, чтобы сфокусироваться на выражении лица и жестах Марджори. На отметке 12:37 в интервью, когда сестра впервые называет себя «мы», был кадр, когда ее зрачки озарились красным цветом, как будто ее сфотографировали камерой со вспышкой (это изображение зафиксировали обе камеры). На шоу позвали двух фотоэкспертов, которые проанализировали материал и не смогли дать объяснения, почему в кадре проявился такой эффект красных глаз. В замедленной съемке также сделали акцент на игру теней на стене за Марджори, по ее правой руке, то есть слева с точки зрения зрителей. В трех отдельных случаях на стене появлялись колышущиеся длинные тени цилиндрической формы. Снова обратились к экспертам, которые вновь не смогли пояснить, что произошло с материалом. Они, хоть и не пришли к общему выводу, однако сразу же исключили применение программы Photoshop, монтажа и других трюков для манипуляции с видео.

Специалисты по звуку и голосам внимательно изучили запись речи Марджори, выделив места, где ее голос менялся. Они проанализировали речевые особенности и звуковые волны каждого нового голоса и оценили эмоциональное состояние Марджори, используя технологию многоуровневого анализа голоса. Один из экспертов даже заявил, что голоса Марджори имели принципиально различную биометрию (то есть должны были исходить от людей с разным анатомическим строением, а именно размерами рта и горла, а также различными поведенческими, региональными и речевыми особенностями) и не могли принадлежать одному и тому же человеку.

Каждое слово Марджори и каждый упомянутый ею источник тщательно проверили. Исследовательская команда также уделила немало внимания и ее заявлениям о совершении папой римским экзорцизма на Площади Святого Петра. Был показан клип, где Его Святейшество Франциск возложил руки на сидящего в кресле-каталке человека, который немедленно начал биться в конвульсиях, а затем осел под аккомпанемент молитвы Папы Римского[50]50
  Речь идет о клипе от 19 мая 2013 года, выпущенным итальянским телеканалом TV 2000.


[Закрыть]. В шоу огласили и официальное письменное заявление Ватикана – не содержащее опровержения опровержение информации о публичном экзорцизме с участием Франциска. Приводились цитаты из книги Франциска «О небесном и о земном»[51]51
  Книга переведена на русский язык (Книжники, 2015 год).


[Закрыть], написанную в его бытность архиепископом, особенно из Главы 2 («О дьяволе»), в которой содержались зловещие предупреждения о Сатане и его тлетворном влиянии. Краткое интервью с архиепископом Мадрида, полученное через стороннюю организацию, подтвердило, что последний в самом деле обращался с просьбой к Ватикану подготовить большее число священников-экзорцистов.

Шоу представило кратенькую биографию писателя Говарда Лавкрафта с отсылками к его богатому наследию и недавно обозначившийся интерес к его идеям и воздействию на массовую культуру и литературу (упоминалось, что новенький сборник его произведений вышел в издательстве The Library of America). Продюсеры пояснили, кто такие Древние боги, описали систему верований Ктулху и рассказали, как Йидра вписывается в общий пантеон. Они также предприняли попытку прояснить, как Йидра соотносится с историческими образами демонов и злых духов, дошедшими до нас из фольклора и религии.

В перерывах между препарированием интервью Марджори они пустили нарезку из бесед с присутствовавшими. Много фрагментов мыслей мамы и папы. Папу неизменно снимали при хорошем освещении, обычно на заднем крыльце. Он стоял прямо, с выпяченной вперед грудью, уверенный, готовый к любым действиям. В этих клипах он мало похож на себя, во всяком случае, не слишком напоминает того человека, каким он запомнился мне. В глазах у него играли солнечные лучики. Слишком широкая улыбка во все зубы. Даже его голос мне казался незнакомым. Он не говорил в камеру, он ораторствовал о том, что наша семья со всем справится. Он в экстазе вплетал в свою речь цитаты из Библии и «Да благословит Бог нашу семью» при любой возможности.

А вот интервью с мамой снимали на затемненной кухне оттенка сепии, в неизменных клубах дыма сигарет, витающих над пепельницей. Маму изображали в роли скептика нашей семьи, и она в самом деле была настроена именно так. Однако при этом ее представляли как женщину на грани нервного срыва. Да, она в самом деле была на пределе, но то же самое можно было сказать и о нашем папе. Я уверена, что продюсеры «творчески» подошли к редактированию маминых интервью. По версии шоу она была человеком, упрямо не желавшим признавать очевидное. Такова была реальность в нашем реалити-шоу. Закадровый голос интервьюера то и дело просил маму объяснить тени на стене, красные глаза Марджори или ее слова (к папе с такими вопросами не обращались, а если и обращались – в эфир его ответы не попали). Маме только и оставалось, что, пожимая плечами, ерзать на стуле и неуверенно твердить «Я не знаю», «не уверена».

Интервью с доктором Навидсоном было записано где-то в нашем доме. Но даже сейчас я не понимаю, где оно проходило, потому что он был снят на фоне некой белой стены (кухня? гостиная? один из коридоров? лестница? спальня для гостей?), и его голова заполняла весь экран. На видео Навидсон запинался, выглядел неуверенным, видно было, что в кадре ему очень некомфортно. Он отказался давать подробные комментарии, сославшись на врачебную тайну, однако признал, что он рекомендовал епископу обратить внимание на необычный случай Марджори, которому невозможно дать научное объяснение.

В шоу показали и ознакомительное интервью с примостившимся на скамье у себя в церкви отцом Уондерли. Он рассказывал о своем опыте в качестве иезуита, обучении в Колледже Святого Креста, а заодно с любовью поведал о своем псе Майло, помеси кокер-спаниеля, который жил с ним при церкви уже шестнадцать лет. Интервьюер из-за кадра поинтересовался, может ли священник поделиться со зрителями каким-нибудь анекдотом. Отец Уондерли выглядел искренне смущенным и признался, что не особо силен в юморе, но все же рассказал:

– Знаете ли вы, что и дьяволу приходится нелегко в текущей экономической ситуации? Расплата за грехи подскочила на десять процентов.

В одном из своих интервью, в котором отец Уондерли делится реакцией на происходящее (оно состоялось в холле, он стоит перед лестницей, сзади и справа от него через окна в помещение пробивается естественный свет) священник был более откровенен, чем доктор Навидсон, и назвал причины, заставившие его поверить в одержимость Марджори злым духом.

Продюсеры даже умудрились вставить в шоу интервью с одним из протестующих, собравшихся у нашего дома. Вышло это всем нам боком в конечном счете. Предположу, Барри и его команда понимали, что присутствие в кадре чудика с плакатом привлечет к нам внимание еще большего числа протестующих, которые обеспечат нам отличную (бесплатную!) рекламу. Впрочем, хотя Барри и был исключительно скользким типом, которому было наплевать на благополучие моей семьи, не думаю, что он ожидал увидеть появившееся вскоре прямо у нас на крыльце целое скопище представителей печально известных враждебностью ко всем и вся баптистских организаций.

Что касается меня, в шоу попало только одно интервью с моим участием, да и то короткое. Кен был за кадром и задавал мне вопросы. Я сидела у себя на кровати. Во время съемок, которые пришлись на особо паршивый день в школе, мы проговорили почти час, в основном о том, что произошло накануне в комнате Марджори. Кен расспрашивал меня и о жизни под прицелом камер, а также и обо мне в целом. Но в эфир вышли только три пары вопросов и ответов. Их вставили в конец четвертого эпизода.

Кен:

– Ты любишь сестру?

Я:

– Конечно. Очень люблю. Она моя лучшая подруга. Я хочу быть такой же, как она, когда вырасту. Я готова на что угодно ради нее.

Кен:

– Тебя испугал вид сестры, когда отец Уондерли и доктор Навидсон задавали ей вопросы прошлой ночью?

Я (после долгой паузы, за время которой я успела поменять положение на кровати, скрестив ноги, как нас учили в считалке: «Нога на ногу, крест на крест»):

– Немного испугал. Но я не боюсь Марджори. Я боюсь того, что, как объяснил отец Уондерли, происходит с ней.

Кен:

– Что тебя сильнее всего испугало?

Я:

– …царапины у нее на теле. У меня в голове не укладывается, что она способна такое сотворить с собой.

Два эпизода телешоу были заполнены до предела контентом, снятым в ту ночь или имеющим отношение к той ночи. У телевизионщиков просто не было других вариантов.

Через два дня после событий в комнате Марджори отец Уондерли сообщил нам, что епископ, возглавляющий 64 прихода на юге округа Эссекс, входивших в северную часть Архиепархии Бостона, дал разрешение и благословил на совершение экзорцизма над Марджори. После краткой дискуссии с Барри отец Уондерли заявил, что ему потребуется восемь дней на подготовку. Ни у кого не возникло возражений.

На протяжении этих восьми дней обстановка за пределами нашего дома все больше накалялась. Походы в школу стали невыносимыми. Ребята в открытую цеплялись ко мне. Учителя и руководство школы были серьезно озабочены происходящим, поскольку недавно принятые штатом Массачусетс законы возлагали на школу значительную юридическую ответственность, если случаи агрессивного поведения учащихся не были официально преданы гласности. Маму постоянно вызывали в школу. Взрослые, по всей видимости, не знали, что делать в этой ситуации, однако мама не собиралась оставлять меня дома. Что я знаю точно: паренек, который обзывал меня «Сестрой Сатаны» и три дня подряд до синяков щипал меня за руки, пару дней не приходил в школу, а когда он вернулся на занятия, ему было запрещено приближаться ко мне.

Марджори к тому времени вообще не ходила в школу. Группа ее бывших одноклассников завела аккаунт в «Инстаграме» под ее именем, куда они постили кадры из шоу с Марджори и играющей ее актрисой. Многие годы спустя я обнаружила, что картинки были снабжены пошлыми или даже открыто скабрёзными подписями. В частности, сцену мастурбации в коридоре актрисы-Марджори подписали следующим образом: «Тверкни для Сатаны! Трахни меня в зад, Иисусе!». Создатель аккаунта и еще пятеро учащихся были отстранены от занятий на неделю.

Несмотря на холодный ноябрь, число протестующих перед нашим домом продолжало расти, пока дорога не стала практически непроезжей. У нашего дома выставили двух полицейских, которые должны были пресекать вторжение протестующих на наш участок, а также не допускать контактов с нашей семьей и телевизионщиками. Полиции приходилось ежедневно менять желтую ленту и пробивать дорогу сквозь толпу, чтобы обеспечить свободный проезд.

Мама оформила в своем банке отпуск. Со мной она об этом не говорила, но я подслушала, как они с папой обсуждали, что инициатива исходила от банка. За продуктами мама ездила в соседние городки, которые находились минимум в тридцати минутах езды от нас. Вечерами она висела на телефоне, общаясь со своими родителями, проживавшими в Калифорнии (наши единственные живые бабушка и дедушка). Им было непонятно, для чего мы затеяли все это шоу. Мама сказала, что, когда все закончится, мы, возможно, съездим к бабушке и дедушке. Я обрадовалась:

– Ура! Надолго?

Она сказала:

– Я… Не знаю. Возможно, надолго.

Папа почти каждое утро отсиживал по две службы в приходе отца Уондерли. Судя по всему, он даже принимал непосредственное участие в обрядах как евхаристический служитель. Мне он заявлял, что это лучший способ начать день. Помню, он говорил, что «когда я хожу туда, меня переполняет чувство надежды; молитвы и поддержка прихожан придают сил – как солнце подпитывает прекрасный цветок подсолнуха». Мне хотелось сказать ему, что все происходящее вообще никак не связано с ним, но в конце концов я смалодушничала. Большую часть дня папа переругивался с протестующими и угрожал им. С каждым днем он производил все более устрашающее впечатление.

В то время как наше общественное положение продолжало ухудшаться, внутри дома установилось относительное спокойствие. Теперь, когда определилась точная дата проведения экзорцизма, симптомы странного поведения Марджори вдруг пошли на убыль. Она практически не общалась с нами и большую часть времени сидела в наушниках. Временами я находила ее разговаривающей с самой собой и смеющейся без причины. Впрочем, она по собственной воле покидала спальню и ужинала с нами на кухне.

Семь дней подряд в доме вообще не происходило ничего драматичного или заслуживающего показа в телешоу. Я это понимала по тому, как Барри всю неделю бродил из комнаты в комнату, словно ожидая натолкнуться на испражняющихся по углам демонов, обнаружить кровоточащие стены или какое-то другое развлечение в этом роде. Но удача оставила его. Он срывался на членов своей команды, в особенности на Кена, которому он как-то заявил: «Надо что-то придумать. Нам нужно снять хоть что-то».

Этим хоть что-то в конечном счете оказалась сцена просмотра телевизора после семейного ужина накануне дня экзорцизма. Мы все сидели в гостиной. Папа включил программу про специалиста по выживанию, которого сбросили в непролазную глушь на десять дней. Его диета состояла из смолы деревьев, букашек и грызунов. В том эпизоде этот парень был где-то далеко в таежном лесу. Я смотрела телевизор в полглаза. Я делала сальто по всей комнате и отрабатывала кувырки вперед на диване. Папу я просила оценивать мои сальто по системе палец вверх/палец вниз. Мама просила меня остановиться, но ее просьба прозвучала вяло, поэтому я продолжала свою разминку. Все равно мама была не с нами: она уткнулась носом в свой смартфон.

Спустившаяся к нам Марджори проговорила:

– Привет. Можно я с вами посмотрю телевизор?

Мы наперебой пролепетали наши «да», «конечно» и «проходи». Марджори плюхнулась на пол перед телевизором. Она улеглась на живот, положив голову на руки. Мы все смотрели за тем, как она смотрит телевизор. В комнате установилась странная атмосфера: мы нервничали по поводу того, что что-то может произойти, но тем не менее были рады, что Марджори с нами.

Неожиданно в холле показались Барри и Кен. С обеих сторон гостиной на нас было нацелено по камере. Барри заявил, что он хочет снять общую сцену со всеми нами, чтобы показать, как мы пытаемся продолжать жить обычной семейной жизнью. Именно так он и сформулировал свое пожелание: «обычной семейной жизнью». Он пошептался с Кеном, почитав заодно пометки в его блокноте, и начал нами руководить:

– Так, почему бы вам не поговорить о том, что вы сейчас смотрите?

Мы переглянулись, неуверенные, о чем именно стоит говорить. Мама сказала:

– Глупо все это.

У папы на лице промелькнула вспышка ярости. Он немедленно шикнул на нее.

– Да ладно. Что нам трудно что ли? Разве так сложно изобразить, что мы семья?

Мама была только рада ответить любезностью на любезность.

– Хорошо. Девочки, возьмемся за руки и пойдем хороводом вокруг папочки. Запевайте что-нибудь веселенькое.

Я быстро соскочила с подлокотника дивана. Соскок получился громким.

– Папа! Папа! Твоя оценка! Ты обещал, что будешь оценивать каждый мой прыжок.

Я надеялась, что своим гвалтом заглушила очередную надвигающуюся ссору.

Папа поднял палец кверху и пробурчал:

– Зачет. – Но мое сальто не вызвало в нем искреннего ликования.

Желая пресечь возобновление спора, я ткнула в телевизор:

– Может они наконец-то набредут на йети.

Марджори сказала:

– Это не шоу о йети, мартышка.

Мы были одновременно и рады, и в шоке, что Марджори так буднично заговорила с нами. Барри жестом приказал операторам снимать. Он надеялся, что кто-то из нас ответит, и беседа не затухнет.

Папа подхватил разговор:

– Да. Это… Шоу называется «Выживальщик»[52]52
  На русский обычно переводится как «Наука выживать». В данном случае сохранено оригинальное название.


[Закрыть].

Я продолжила:

– Да я знаю. Но он слишком глубоко забрался в лес один-одинешенек, а ведь именно там обитают йети. Может быть этому парню удастся встретить одного из них.

– Гмм. Сомневаюсь, милая. – Папа заметно переигрывал. На его лице проступила такая фальшивая улыбка, что казалось будто она вызывает у него боль.

Я заметила:

– Думаю, он все-таки услышал йети, просто не понял, что это йети, ведь он в них не разбирается. – Фразу я сопроводила колесом на одной руке.

Папа вставил:

– Да во всем он разбирается.

– Нет, в йети он не специалист. – Я взглянула в сторону Барри и Кена, ожидая от них какого-то сигнала одобрения, знака, что мы делаем все, что надо, как надо.

Разговор прервался. Барри обронил:

– А что думает Сара? Этот парень эксперт в йети?

Мама встрепенулась:

– Что? Ой, простите. – Положив телефон на тумбочку, она скрестила руки на груди. – Никакой он не специалист по йети. Он самый обычный, как это называется, выживальщик.

Я сказала:

– Это прямо псевдоним для супергероя. Ему не хватает плаща.

Мама выдавила грустную улыбку, будто только что вспомнила, что все это время я здесь с ними.

– Без плаща! – Она процитировала персонажа из столь любимой мной «Суперсемейки».

Марджори сразу же вставила:

– Плащ из мха и хвороста. – Она говорила неразборчиво, но это был не странный и страшный говор одержимого, а ее обычное бормотание, в котором читался крайне умеренный интерес к теме обсуждения. И я, и мама услышали ее. Мама даже рассмеялась.

Марджори добавила:

– А заодно и тесное трико из беличьих шкурок.

Мама закончила мысль:

– Самое место для пары орешков.

Я выкрикнула:

– Мама! – Все, кроме папы, засмеялись.

В комнате вновь стало тихо. Барри и Кен перешептывались и сверялись со своими записями. Я оперлась на подлокотник дивана, будто тот был гимнастическим конем, и то и дело вставала на цыпочки и опускалась на стопы. Мы понаблюдали за тем, как выживальщик строит себе убежище и расставляет ловушки для мелких животных.

Я скривилась:

– Ой, он что в самом деле хочет размозжить головы зверушкам этими камнями? Противно, не хочу дальше смотреть. Переключите на что-нибудь другое.

Марджори повернулась ко мне с одним закрытым глазом и посмотрела на меня через пальцы.

– Где там твоя головушка? – Она соединила большой и указательный пальцы. – Хлюп-хлюп-хлюп…

Изобразив предсмертный вскрик, я повалилась на диван, размахивая ногами, и уткнулась головой прямо папе в колени.

Тот вскрикнул:

– Достали! – Папа спихнул меня со своих коленей на диван. – Ты мне попала прямо по… – Бросив взгляд на камеры, он умолк.

Марджори завершила его мысль:

– Прямо в самое трико. – Она захихикала. Засмеялась и я. Мама присоединилась к нам.

Кен предложил нам поискать среди наших DVD что-нибудь интересное для всех нас. Что-нибудь смешное, о чем можно было бы поговорить. Я крикнула: «Суперсемейка!» Однако Марджори забраковала мое предложение. Мама подошла к шкафчику и начала разбирать нашу скудную киноколлекцию. Она зачитывала названия фильмов, но ни одна из кинокартин не была одобрена. Не получалось договориться.

– Все, хватит. Джон, переключи просто на что-нибудь, что мы все вместе сможем посмотреть.

Я предложила:

– «Губка Боб».

– Нет…

Папа переключил на хоккей, но под наше нытье вернулся к «Выживальщику».

Марджори начала приподниматься с пола.

Папа спросил:

– Куда ты собралась?

– К себе? Можно?

– Да, хорошо. Ты… нормально себя чувствуешь?

Ответа от Марджори не последовало.

Я спросила:

– Если Марджори идет к себе, можно поставить «Суперсемейку»? Кен, присоединяйся.

Барри вошел в комнату. Он поднял руки, как регулировщик на перекрестке.