Текст книги "Голова, полная призраков"
Автор книги: Пол Дж. Тремблей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
– Все идет отлично. Марджори, если ты себя чувствуешь хорошо – удели нам, пожалуйста, еще несколько минут. Ты нас очень выручишь.
Губы Марджори двигались, но без слов. Я не знала, что сейчас будет. Тем сильнее было мое удивление, когда она послушно уселась снова на пол.
Барри заявил:
– Прекрасно. – Он хлопнул в ладоши. – Почему бы вам не поговорить о том, что будет завтра?
Мама спросила:
– И о чем тут говорить?
– Да говорите о чем угодно. Что вы чувствуете: волнение, воодушевление, облегчение? Мы же здесь все именно из-за завтрашнего дня. Что вы хотите сказать друг другу, или на камеру, всем телезрителям? Говорите все, что вздумается, ну хоть что-нибудь.
Кен мягко схватил Барри за руку и попросил его не давить, после чего вывел его в холл.
Мама сказала:
– Извольте. Вот, что я хочу сказать: «Пошел на хрен, Барри». Я ясно выражаюсь? Может быть повторить прямо в микрофон для тех, кто не понял? – У нее раскраснелось лицо, она крепко сжала губы, чтобы не оскалиться.
Барри прокомментировал:
– Не надо. Думаю, мы уловили, спасибо вам.
Папа сидел, обхватив голову руками. Все его тело подалось вперед, будто кто-то откачал из него весь воздух.
– Завтра. Завтра на нас снизойдет Божья благодать. Как и каждый день. – Когда он поднял голову, его глаза были закрыты. Он еле слышно нашептывал молитву.
Мама буркнула:
– Пусть завтра благодать снизойдет на Марджори. Что будет в остальные дни – без разницы.
Тут Марджори встала, выключила телевизор, подошла к маме и села к ней на колени. Марджори уже была ростом с маму, и они идеально дополняли друг друга, будто кто-то скопировал мамин образ через кальку. Мама обняла Марджори за талию.
Марджори сказала:
– Можно я вам расскажу, как это бывает… когда я не я?
Ответила мама:
– Да, конечно.
Марджори притихла на какое-то время. Мне начало казаться, что она ничего нам не расскажет, но тут она снова заговорила.
– Я проснулась посреди этой ночи. Мне нужно было сходить в туалет. В ванной я почувствовала, что меня что-то сжигает изнутри, будто моя температура подскочила на тысячу градусов. Я открыла окошечко у раковины и вскарабкалась на подоконник. На это ушло много времени, я еле-еле протиснулась через раму и чуть не выпала наружу. Я пыталась позвать на помощь, но рот не открывался. Было тяжело дышать. Все внутри меня начало утекать вниз, будто кто-то отключил во мне звук. Я чувствовала, что умираю, что именно так люди встречают смерть и хуже всего то, что это страшное чувство будет со мной вечность, оно навсегда так и останется где-то на донышке. Вот и все. Я выкарабкалась из рамы и вернулась к себе. Надела наушники и улеглась спать. Но чувство предсмертной агонии так и не оставляет меня.
– Звучит страшно, Марджори. – Мамины слова тонули в воздухе, как в зыбучем песке.
Марджори сказала:
– Я хочу попросить вас об одолжении. Останьтесь завтра со мной, когда все это будет происходить? Я хочу, чтобы вы были со мной. – Ее голос звучал испуганно, казалось, она вот-вот расплачется. В комнате было очень тихо, так что было слышно даже жужжание камер.
Мама ответила:
– Мы, конечно, будем с тобой. Папа и я тебя очень любим и будем с тобою всегда.
Папа пробормотал что-то по поводу того, что Бог тоже любит ее.
Марджори продолжила:
– Спасибо. Только Мерри тоже должна быть там.
Папа сказал:
– Я не думаю, что это хорошая идея. Мы с мамой подумывали отправить ее на ночь в тетушке Эрин. Правда же, Сара?
Я впервые услышала о планах родителей на мой счет.
Марджори проговорила:
– Так нельзя делать. Не пойдет. Если Мерри здесь не будет… – Она остановилась и повторила: – Если Мерри здесь не будет, кто-нибудь пострадает. Сильно пострадает. Этот человек будет ощущать все то же, что чувствовала я прошлой ночью, отныне и во веки веков.
– Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду вот что: я не знаю, кто именно пострадает, но точно знаю, что экзорцизм не сработает, а кому-то сильно не поздоровится. Поэтому нам нужна Мерри.
Папа поднялся и в два шага оказался рядом с Марджори, нависнув над ней, как огромное дерево.
– Кто это говорит – демон?
– Нет. Это я советую.
– Откуда ты знаешь, что подобное произойдет?
– Я уже объясняла. Я просто знаю это. Все эти мысли и образы рождаются у меня в голове.
Папа начал сильно тереть лицо, будто хотел стянуть его. Он устремил взгляд в потолок.
– Как бы я хотел, чтобы отец Уондерли был сейчас с нами. Он много раз мне говорил, что нельзя верить ее словам, потому что демон будет вводить нас в заблуждение. – Он опустил взгляд на Марджори. – Солнышко, прости, я не уверен, чему я должен верить.
Марджори заметила:
– Но ведь отец Уондерли, Барри и все остальные в последний раз настаивали на присутствии Мерри в комнате. В чем разница? На мой взгляд, они захотят, чтобы Мерри снова была со всеми. От этого же выиграет телепередача.
Папа пробормотал:
– У них были на то свои причины.
Марджори захохотала.
– Ах, так они все же хотели, чтобы она присутствовала при этом? Я только строила догадки. Почему же тогда они притащили ее туда? Чтобы я ощущала любовь и поддержку от Мерри? – Марджори вырвалась из объятий мамы и соскочила с ее коленей. Она зашла за кресло мамы и завернулась в белое кружево оконной занавески. Марджори закрутила себя в тканый кокон. Сцена напоминала ту ночь в картонном домике, когда она закуталась в мое одеяло. Только через занавеску в гостиной все-таки проглядывал контур лица сестры, пускай черты лица и были скрыты.
Папа сказал:
– Марджори, прекрати. Вылезай.
Мама не двинулась с места. Когда она заговорила, она будто бы направляла свои слова в центр комнаты.
– Да, мы уже переговорили с отцом Уондерли и Барри по поводу завтрашнего дня, но мне наплевать на их слова и пожелания. Я не хочу, чтобы Мерри присутствовала при экзорцизме. Я не хочу, чтобы она видела, что с тобой происходит. Я не хочу, чтобы она видела, через что тебя вынуждают пройти. Я не хочу, чтобы она увидела тебя такой, Марджори. Я беспокоюсь о том, как влияет все происходящее и на тебя, и на Мерри.
Все еще завернутая в занавеску Марджори произнесла:
– Это поможет мне, мама, и всей нашей семье. Сама убедишься в этом. Но только если Мерри будет там. Если ее не будет, я не буду с вами заодно. Я не буду следовать вашим указаниям и не буду делать то, о чем вы меня попросите. Я закрою глаза и заткну уши, когда отец Уондерли начнет обряд. Я разденусь догола, чтобы вы не могли снимать меня. Если это не сработает – я уничтожу камеры. Всем придется плохо.
– Марджори… – Папин голос становился громче.
Марджори прислонилась к стене рядом с окном.
– Если привяжите меня к кровати – буду орать, кричать, материться и произносить такие богохульства, что отцу Уондерли придется обойтись без звука. И затем кто-то пострадает.
Папа начал грубо выдергивать Марджори из занавески, взывая к нечистой силе. Начала вопить и мама, она просила его остановиться, кричала, что он делает Марджори больно. Мама ухватилась за руку папы и попробовала оттащить его в сторону. Он взревел и вырвал руку из ее хватки. Мама продолжала сопротивляться. Она била его, царапая ему руки. К родителям подбежали Барри и Кен и попытались их разнять.
Как бы это банально ни звучало, я помню эту сцену словно в режиме замедленной съемки. Моя жизнь как видеозапись, которую я постоянно замедляю и хладнокровно препарирую. А может быть, моей оперативной памяти не хватает на обработку всей этой информации, поэтому, чтобы не сломаться окончательно, мне приходится все искусственно замедлять.
Четверо силящихся перекричать друг друга взрослых толкались на одном месте, а рядом с ними вокруг Марджори колыхалась занавеска, как раздуваемые ветром языки пламени. Сестра скалилась через тонкую кружевную ткань. Наконец, занавеску стащили с ее лица. Ткань полностью сорвали с окна.
Марджори кричала:
– Да послушайте меня! Я пытаюсь спасти вас всех, хотя и не уверена, что получится. Мерри будет мне в помощь!
Все это время я твердила, что хочу присутствовать при экзорцизме, но никто меня не слушал. Наконец, во мне что-то надломилось, и я зарыдала, умоляя всех остановиться. Плач вскоре сменился истошным воплем, и я уже не могла остановиться.
Взрослые наконец-то услышали меня и прекратили свою возню. Я задыхалась от слез. Мама кричала мне, чтобы я перестала, и что со мной все в порядке. Папа плакал и извинялся. Марджори с отсутствующим взглядом уселась на пол и запихнула себе в рот кончик занавески. Барри и Кен отступили за камеры, обратно в холл.
Мама взяла меня на руки и убежала со мной в ванную. Там она посадила меня на унитаз и попросила наклонить голову. Мама смочила холодной водой полотенчико и положила его мне на затылок. Из гостиной раздавалась молитва папы. Он нечленораздельно, очень быстро бормотал слова, проглатывал пропуски между словами и окончания предложений, так что я не могла ничего разобрать. Слова стекали по моей спине вместе с каплями холодной воды.
Глава 21
В утро дня экзорцизма я не пошла в школу. О том, что меня оставляют дома, я узнала в самый последний момент. Меня никто не предупредил. Никто не спросил меня, хочу ли я остаться. Даже если бы я хотела пойти в школу, меня все равно не подняли вовремя.
Когда я проснулась, было больше девяти часов утра. Сначала я разнервничалась. Мне показалось, что я всех подвела. Но в моей кровати все еще спала мама. Она даже не шелохнулась, когда я осторожно выбралась из кровати и выскочила из комнаты прямо в трениках и толстовке.
Марджори спала у себя, спиной к двери. Я заглянула и в родительскую спальню. Папы там не было. Я сходила на террасу и приподняла черную ткань на окне, чтобы посмотреть на передний двор дома. Папиной машины не было.
Я спустилась вниз позавтракать и обнаружила там Кена, сидящего в одиночестве на кухне с чашкой кофе, ноутбуком и записной книжкой.
Он поприветствовал меня:
– Доброе утро, Мерри.
– Привет.
– Помочь тебе чем-то? Может быть приготовить тебе что-нибудь?
– Нет. – Я изобразила, что зла на него, хотя я не была уверена, по какой причине могла бы злиться на Кена. Я приготовила себе миску колечек с фруктовым вкусом, умудрившись расплескать молоко, но я сама прибралась за собой. Я села напротив Кена и начала хрустеть своим завтраком.
– Сегодня прогуливаем?
– Да. Сегодня же важный день.
– Понятно. Будь осторожна, ладно?
– Ты будешь с нами завтра? После всего?
– Не знаю. Зависит от многого.
– От чего?
– От того, как все сегодня пройдет. Я, правда, ничего не знаю о наших последующих действиях. Барри прямо сейчас на встрече с представителями продакшн-компании и телесети. Я предположу, что завтра мы еще будем здесь. Но мы никогда не можем быть уверены в завтрашнем дне. Вполне возможно, что завтра мы уедем и вернемся через несколько недель, чтобы доснять интервью и прочее.
– Но ты же сценарист. Впиши в сценарий, что ты останешься с нами еще на несколько дней.
Кен заметил:
– Писатели могут лишь мечтать о такой власти над миром.
Я покончила с завтраком и налила себе стакан апельсинового сока. Я пила, наблюдая за Кеном, который читал что-то на ноутбуке и делал пометки. Я заявила:
– Пойду поиграю в футбол. – Я не спросила, хочет ли он ко мне присоединиться, а он не спросил, хочу ли я, чтобы он составил мне компанию.
Пока я завязывала шнурки своих кроссовок, Кен собирал свои вещи. Он заметил:
– На улице очень холодно. Не думаю, что толстовки будет достаточно.
Я пожала плечами и все равно отправилась на улицу со своим мячом.
Кен был прав. На улице был такой дубак! Мячик быстро стал каменным, пинать его не доставляло особого удовольствия. К тому же подмороженные влажные листья все время прилипали к мячу. Мама и папа так и не собрали листья во дворе. Мама объясняла это их крайней занятостью, папа – тем, что так дом смотрелся куда более кинематографично (съемки на фоне мрачной осени, достойной Новой Англии). Услышав папины сентенции, все присутствующие, включая снимающего нас оператора, закатили глаза.
Возвращаться в дом мне не хотелось. Там пришлось бы признаваться Кену, что он был прав по поводу слишком холодной погоды. Поэтому я осталась во дворе, прокладывая дорогу сквозь горы листьев, пока у меня не обветрились щеки, а ноги не промокли насквозь и превратились в бесчувственные отростки, зажатые в моих кроссовках.
Пока я гоняла в футбол в моем самоназначенном Гулаге, со стороны переднего двора раздавался нарастающий хор голосов. Я была уверена, что это были протестующие. Мы уже воспринимали их как нечто само собой разумеющееся, как обои на стенах, которые замечаешь только в том случае, если настойчиво всматриваешься в их узор. Ледяной футбол мне надоел, и я направилась к переднему двору, чтобы посмотреть, что происходит с нашими «обоями».
По всей видимости, папа только что подъехал к дому. Его машина стояла наискосок, со все еще включенным двигателем, дверь со стороны водителя была распахнута настежь. Он орал и показывал пальцем в сторону протестующих. Перед ним стояли двое полицейских, которые, кажется, физически удерживали папу.
Как выброшенный на сушу кит, на улице перед нашим домом выжидал белый микроавтобус, который окружала новая группа протестующих. Новоприбывшие отличались от обычных манифестантов, которые были явно не рады соседству. В руках членов новой группы были яркие флюоресцентные плакаты ядовито-желтого и зеленого цветов, из-за чего казалось, что кто-то нацепил на плакатные щиты крашеные футболки, по иронии, позаимствованные у миролюбивых хиппи. Однако крупный черный текст на плакатах сразу же разбивал иллюзию: БОГ НЕНАВИДИТ ПИДОРОВ. ГОРИТЕ В АДУ. БОГ НЕНАВИДИТ КАТОЛИЧЕСКИХ СВЯЩЕННИКОВ-ПИДОРОВ. БОГ ВАС НЕНАВИДИТ. ГОСПОДЬ НЕНАВИДИТ МАРДЖОРИ БАРРЕТТ.
Не думаю, что я знала значение слово пидор в то время. Мне даже стало дурно от созерцания того, что, как я понимала, мне не следовало видеть.
Новые протестующие были по большей части мужчинами, но в их рядах были и женщины, и даже девочка моего возраста, которая радостно размахивала плакатом с надписью ВАМ МЕСТО В АДУ. Меня подмывало крикнуть им, что Марджори – моя сестра и что ее невозможно ненавидеть. В голове не укладывалось, как можно было ее ненавидеть только за то, что, со слов мамы, она была нездорова.
Мне не хватило храбрости прокричать это все новым жутковатым протестующим. Вместо этого я побежала ко входной двери.
Со стороны толпы раздался гвалт злобных выкриков. Мне показалось, что протестующие заметили мое отступление и гонятся за мной. Взбираясь по кирпичным ступенькам, я споткнулась, и меня развернуло на 180 градусов. Я плюхнулась попой на крыльцо. Я ожидала увидеть на лужайке устремляющихся ко мне новых манифестантов с плакатами наперевес, оскаленными зубами и вытянутыми руками. Но бешеный гам был вызван не мной, а папой.
Папа пробился через кольцо новых протестующих и рвал все плакаты с именем Марджори, до которых ему удавалось дотянуться. Я поддержала его:
– Давай, папа!
Полицейские уже затесались в толпу, но они отставали от папы на несколько шагов. Один из манифестантов спрятал свой плакат за спину, чтобы оставить его в сохранности, и выкрикнул что-то папе. Слов я не услышала, но я видела, как двигались его губы, и папину вызывающую улыбку Что, слабо? на его физиономии.
Папа взорвался. Он плюнул в лицо протестующему и обрушился на того с воплями, ругательствами и размашистыми ударами и пинками. Манифестант не дал отпор, а присел и прикрылся. Толпа быстро расступилась. Казалось, все достали свои смартфоны и начали снимать развернувшуюся сцену. Одностороннее столкновение сопровождали смех, одобрительные восклицания и провокационные возгласы. Полицейские наконец добрались до папы и обхватили его за грудь и спину. Папа полностью утратил контроль над собой. Он кричал и извивался. Затылком он бил полицейского в грудь, пытаясь вырваться на свободу.
Я прекратила подбадривать его, в горле застыл крик «Оставьте моего папу». Мне было страшно. Я хотела, чтобы полицейские успокоили и остановили его.
Папу схватили двое полицейских, и в конце концов они уложили его на землю.
Я не знала, что делать. Да и что я могла? Поэтому я открыла входную дверь, через которую мимо меня пронесся Кен. Я же кинулась вверх по лестнице. Марджори не спала и сидела на краю постели. Я не задержалась у ее двери, а продолжила бежать по коридору.
Марджори крикнула мне в спину:
– Я же тебе говорила, что с папой что-то не так. Может быть, одержим как раз он?
Я вбежала к себе и укрылась простынями под боком у продолжающей спать мамы.
Маме пришлось поехать в полицейский участок, чтобы папу отпустили на поруки. Я краем уха слышала, как она орет эту фразу в телефонную трубку. Я понимала достаточно, чтобы осознать, что дело здесь было не в опущенных руках.
День я провела за просмотром телевизора с Кеном. В программе не было моих любимых шоу, поэтому мы в основном пересматривали мультики, которые я уже видела. Мы почти не разговаривали. Я один раз спросила Кена, стоят ли у дома новые протестующие. Он подтвердил это. Точнее, он сказал: «Да, эти отвратительные люди все еще там». Я то и дело засыпала, в ожидании звуков маминой машины и следя за входной дверью. Марджори была одна на втором этаже. Я слышала, как она бродит из одной комнаты в другую, стучит дверями, будто привидение. Я задавалась вопросом, выглядывала ли она наружу, видела ли новых протестующих, читала ли плакаты с посланиями в ее адрес.
Мама и папа вернулись около шести часов вечера. Мама заранее позвонила и предупредила, что они привезут с собой ужин. К их возвращению мы с Марджори уже сидели за кухонным столом в ожидании родителей. Когда они заходили в дом, до меня долетел шепот Марджори, снова предупреждавшей меня, что одержимый – папа.
Мама и папа не разговаривали друг с другом. Они коротко поздоровались с нами. Я старалась не смотреть на них, хотя и была более чем уверена, что они не знают о том, как я стала свидетелем избиения папой протестующего. В особенности я боялась взглянуть на папу, опасаясь увидеть в нем какие-нибудь перемены.
Мама притащила огромный коричневый пакет с китайской едой. Родители расставили на столе одноразовые приборы. Каждый из нас сам выбирал себе блюда из белых картонных коробочек. Папа произнес молитву, которая затянулась дольше обычного. Его состояние можно было охарактеризовать как нечто среднее между сдерживаемым рыданием и злобой до зубовного скрежета. Мы вежливо слушали и ждали, когда он закончит. Тони и Дженн расхаживали по комнате со своими жужжащими камерами, уже давно превратившись для нас в сидящих на стенах комнат мух.
Тарелка Марджори пестрела красками, в отличие от моей, но она особо не ела. Я съела горку белого риса и несколько куриных палочек, приправленных терпко-сладким сливовым соусом, вкус которого я так прочно ассоциирую с той ночью, что, будучи взрослой, теперь стараюсь не есть китайские блюда. Смешно, что я пересмотрела все эпизоды нашего шоу без ощущения, что я заново переживаю психологическую травму, но мне достаточно только подумать о залитом сливовым соусом белом рисе, чтобы сразу сломаться и почувствовать, как меня вновь охватывают волнение и страх, которые могут вернуть меня в тот самый вечер экзорцизма.
По окончании трапезы мама спросила всех, хотим ли мы печенья с предсказаниями. Свое печенье я быстренько разбила на острые как осколки стекла кусочки. Мое предсказание было каким-то банальным жизнеутверждающим афоризмом. Я не помню, что там было написано. Однако я до сих пор помню иероглиф из серии «Учим китайский», который был на оборотной стороне бумажки с предсказанием: шуй значит «вода» по-китайски. Никто больше не притронулся к печеньям, поэтому я позволила себе съесть еще одно. Но второе предсказание я читать не стала и быстренько скомкала бумажку. Марджори меня как-то предупредила, что два предсказания подряд приносят несчастья.
Папа убрал со стола, а башню белых картонных коробочек с остатками еды разместил в холодильнике. Стоя спиной к нам, он объявил, что скоро для совершения экзорцизма прибудет отец Уондерли и что нам пора готовиться. Я не была уверена, в чем должны были состоять эти приготовления, но пошла в маленький санузел рядом с кухней и сполоснула свои липкие пальцы. Когда я вернулась на кухню, мама и папа сидели за столом с опущенными головами. Я подошла к Марджори и обхватила ее сзади за шею. При желании она могла бы встать и потаскать меня на спине, как рюкзачок.
Я шепнула ей прямо в ухо:
– Ты справишься, Марджори.
Она ответила:
– Ты тоже, мартышка.
Мама встала и сказала:
– Пойдем, Марджори. Я поднимусь с тобой.
Папа тоже встал. Он выглядел растерянным.
– Ой, правда, хорошая идея. Мерри и я переговорим с отцом Уондерли, когда он придет. А потом… – Он внезапно затих, не закончив свою мысль.
Я не хотела, чтобы кто-то из них уходил. Я хотела, чтобы они осталась со мной на кухне. Я сказала:
– Давайте все побудем внизу. – Я продолжала держаться за шею Марджори.
Марджори покачала головой. Ее волосы, как перья, пощекотали мне лицо. Сестра заявила:
– Я лучше пойду к себе. Неважно себя чувствую.
– Можно я пойду с вами наверх?
Папа сказал:
– Нет. Ты должна остаться внизу. – Он снова сел. Сначала положил руки на стол, потом уронил их на колени, а потом опять вернул на стол. Он не знал, куда девать свои большие ручищи.
Я покрепче прижалась к Марджори:
– Не хочу.
Мама бросила взгляд прямо на папу и крикнула:
– Мерри может пойти с нами наверх, если захочет! – Оператор Тони вздрогнул и ударился плечом о дверной косяк.
– Не надо срываться. Я просто к тому, что лучше будет, если она останется здесь со мной. Я… То есть мы не полностью подготовили ее к обряду, как планировали. – Папа сделал паузу. – Послушайте меня. – Он говорил так, будто мама что-то ответила или прервала его, хотя она молчала. – Я хочу снова объяснить Мерри, что будет происходить, и для этого мне нужна помощь отца Уондерли.
Мама проговорила:
– Ты не знаешь, что будет.
– Надо помолиться.
– Успеется, времени полно. Мерри хочет побыть с сестрой. Пускай будет с сестрой.
– Само собой, ведь мы уже убедились, как они прекрасно взаимодействуют.
– Я буду с ними.
– Ты совсем свихнулась. Мы же договаривались провести еще одну подготовительную встречу сегодня днем…
– Да, договаривались, но днем же случилось кое-что непредвиденное. Наверно, всем стоило встречаться прямо в чертовом тюремном изоляторе!
Папа вскочил, с грохотом уронив свой стул на пол. Он оглянулся и протянул руку в сторону стула, будто бы извиняясь за нечаянно нанесенную обиду.
– Дженн, Тони, вы могли бы нас оставить одних? Я серьезно. Хватит снимать. Дайте нам несколько секунд.
Лица Марджори я не видела. Она все еще была в моих объятиях. Я чувствовала, как она дышит. Медленно и ровно. Мои глаза затуманились слезами. Наклонившись вперед, я произнесла в затылок Марджори:
– Хватит кричать друг на друга. Я останусь внизу.
Мама шикнула на меня и заявила:
– Любитель исповедоваться сейчас вдруг решил избавиться от камер.
Не знаю, куда запропастились Кен и Барри, как и того, следили ли они за нами. Я мысленно позвала Кена, чтобы он пришел и успокоил папу и всех остальных. Операторы никак не отреагировали на папину просьбу. Камеры продолжали работать.
Папа начал:
– Мерри и я останемся внизу, будем молиться и поговорим о том, как она может защитить себя. – В голосе папы прибавилось громкости и маниакальности. По моим воспоминаниям он также увеличился в размерах.
Я прошептала так тихо, как только могла:
– Марджори, иди уже, пожалуйста. Просто вставай и вперед. Подальше от них. Я повишу у тебя на спине. Пошли? – Я ощущала невероятное бессилие, и мне хотелось оказаться как можно дальше от обоих родителей.
Сестра ответила мне так же шепотом:
– Позже. Обещаю.
Мама сказала:
– Я поговорю с Мерри. И буду с ней, чтобы защитить ее.
– Хватит, Сара. Признай хоть раз, что это выше твоих сил.
– Во всяком случае, это не я вдруг преисполнилась уверенности, что молитвами все само собой разрешится самым чудесным образом!
– Как ты собираешься защищать Мерри? Я серьезно спрашиваю. Рассказывай. Что ты думаешь предпринять? Разве ты не все перепробовала? А о душе Мерри ты не беспокоишься?
– Я как раз беспокоюсь обо всем! Я беспокоюсь, как все происходящее сказывается на Мерри. Если тебя так волнует спасение ее души, пусть отец Уондерли придумает какое-нибудь заклятье для ее защиты. Девочки, уходим. Сейчас.
– Ничего не сработает, если в нас нет веры.
– Господи, Джон! Это звучит, как что-то из диснеевского фильма. Не волнуйся обо мне, я верю, когда нужно.
– Неси меня, Марджори, – произнесла я. Я боялась отпустить ее.
Мама крикнула мне:
– Мерри, слезай с сестры! Она же говорила, что ей нехорошо.
Мама быстренько объяснила, что нас может ожидать во время обряда. Я ее не слушала, нервно расхаживая по комнате Марджори.
Мама остановила меня:
– Мерри, прошу тебя. Ты сводишь меня с ума.
– Извини. – Я направилась к письменному столу Марджори и уселась на ее деревянный стул, который я тихо ненавидела за его полное неудобство. У меня ноги затекали, когда я слишком долго сидела на нем, а потом на меня орали, когда я пыталась избавиться от покалываний, маршируя по комнате.
Марджори лежала в кровати, лицом к закрытой двери. Мама сидела рядом с ней и гладила ей волосы.
Хотя мама выглядела так, будто готова разрыдаться, она продолжила говорить ровным голосом:
– Ты хочешь это обсудить, Марджори? Мне остановить все? Я готова. Только скажи. Все отменим.
Марджори ответила:
– Не поздновато ли уже, мам?
– Нет. Не поздно. Я… Не знаю. Несколько месяцев назад, когда папа впервые заговорил об этом, я была будто бы абсолютно другим человеком, которого я теперь не понимаю совсем. Я не понимаю, как эта другая женщина могла допустить все это, и страшно злюсь на нее. Почему она не сказала просто «нет», когда…
В дверь дважды позвонили. Дзинь-дзынь. Длинный звонок и совсем короткий.
Мама продолжала бормотать. Марджори прервала ее:
– Все нормально, мама. Хватит. Сейчас я этого хочу. Все будет хорошо. Обещаю.
Как я помню, сразу же за звонками в дверь последовали спешные тяжелые шаги вверх по лестнице, потом – перешептывания в коридоре, наконец – стук в дверь Марджори.
– Добрый вечер! Можем заходить?
Я крикнула:
– Нет! Вон отсюда! – Я хотела, чтобы нас с мамой и Марджори оставили навечно в покое в спальне сестры.
– Да, заходите, – прозвучал мамин голос.
В спальню вошли Барри, операторы Дженн и Тони и небольшой батальон технического персонала, толпящийся за их спинами. Заглянув в свои бумаги, Барри поднял глаза.
– Привет, давайте обсудим несколько моментов. Нам нужно перепроверить, что Марджори все еще согласна с проведением экзорцизма в ее спальне, как мы обговаривали ранее.
Марджори кивнула.
– Отлично. Ты у нас кремень. – Затем Барри начал неловко объяснять, что им потребуется еще некоторое время на завершение последних приготовлений.
Мама выругалась и заметила, что у них был на это целый день.
Комнату наводнили бесчисленные помощники Барри с кучей осветительных и звуковых приборов. Какой-то парень принес белые свечи и красивый латунный подсвечник, еще кто-то – здоровенное оловянное распятье и статуэтки Девы Марии. Барри выкрикнул телевизионщикам, что у них на все про все пять минут.
– Может быть, нам вас оставить на пару минут? – язвительно предложила мама, когда один из парней чуть не ударил ее по голове стойкой для микрофона.
– Да нет, не нужно. Хотя, впрочем, идите, если хотите. Вас это устроит?
Марджори сказала:
– Кажется, мне сейчас станет плохо. – Мама заорала, чтобы все немедленно расступились, и вывела сестру в ванную.
Я последовала за ними, но мама захлопнула дверь в ванную перед моим носом. Я подождала в коридоре у двери. Слышался кашель Марджори, который сменился звуком льющейся из крана воды. Я прошла мимо переполненной людьми комнаты Марджори и подошла к перилам, от которых открывался вид на лестницу. Я села на пол и просунула голову между двух балясин. Я так часто делала наутро после Рождества: просыпаясь раньше всех, я разглядывала с этой позиции низ лестницы и холл, освещенный мерцающими огоньками на елке в гостиной.
Папа и отец Уондерли были как раз в гостиной. Я слышала отзвуки их беседы. Холл был залит резким белым светом от лампы с камеры, или, возможно, они поставили спот для интервью перед экзорцизмом.
Барри вывел своих технарей из спальни Марджори. Толпа спустилась вниз. Послышался голос Барри:
– Наверху все готово, отец.
Мама и Марджори еще не вышли из ванной. Я осталась сидеть с головой между балясин. Оператор Тони встал рядом со мной, слегка опираясь на перила. Его камера снимала первый этаж сверху. Я посоветовала ему не наваливаться на хрупкое ограждение, а то оно может сломаться, как часто предупреждал меня папа.
Отец Уондерли первым поднялся по лестнице. На нем было колышущееся белое одеяние поверх черного облачения. Так он выглядел гораздо более крупным и впечатляющим, чем в своих обычных черных рубашке и штанах. Края белого одеяния были украшены кружевом только у щиколоток и воротника. Руки отца Уондерли затерялись где-то в обширных рукавах. На шею он надел пурпурную столу, концы которой спускались ниже колен.
Отца Уондерли сопровождал невысокий священник с глазами-бусинками и запотевшим лбом – это был отец Гевин, который был с ним при нашем первом знакомстве. На отце Гевине были схожее белое облачение и пурпурная стола. В руках у него была красная книга отца Уондерли в кожаном переплете и еще кропильница – металлический сосуд для освященной воды с прилагающейся длинной кистью для разбрызгивания.
Следом за священниками по лестнице поднялся папа. Он шел со сложенными в молитве руками и опущенной головой. На его макушке, которая обычно была скрыта от меня, промелькнула новая проплешина – кружок, напоминавший след от НЛО. Хотя у нас и без того было много причин для беспокойства, я была в шоке от того, что папа потерял столько волос.
Отец Уондерли подошел ко мне и протянул руку:
– Дочь моя, храбрая Мередит, пойдем вместе со мной. – Все-таки взрослые понимают, какую сакральную силу имеют имена. У меня не было иного выхода, как взяться за предложенную руку и встать рядом со священником, хотя я предпочла бы посидеть, прижавшись лицом к балюстраде.
Папа спросил, это я занималась. Пожав плечами, я извинилась перед ним. Мое сожаление относилось к тому, что я решила не оставаться с ним, хотя, снова оказавшись перед тем же выбором, я все равно ушла бы наверх с Марджори и мамой. Папа смотрел не мне в глаза, а в пустоту где-то над моей головой. Он спросил, где мама и Марджори. Я указала на ванную. Папа подошел к двери и постучался.
