Текст книги "Голова, полная призраков"
Автор книги: Пол Дж. Тремблей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
Камеру я положила на заставленную всякой всячиной тумбочку с маминой стороны кровати. Я перебралась через маму и улеглась между родителями, благо места между ними было предостаточно. Мама и папа спали как можно дальше друг от друга.
На следующее утро я нарядилась в свое самое красивое платье. Ведь участница ТВ-шоу должна была быть при полном параде. Платье было темно-бордового цвета, с прямыми плечами и короткими рукавами, так что сверху я набросила белый кардиган. Мама хвасталась, что купила его всего за десять долларов. Она попыталась отговорить меня от того, чтобы идти так в школу (на улице было прохладно, на переменке/обеде/ИЗО я испачкаю свой наряд…), но я не поддалась на ее уговоры.
Мне не терпелось расспросить друзей и одноклассников о моем телевизионном дебюте прошлой ночью. Я надеялась, что хоть кому-то удалось обхитрить родителей, которые не знали либо о содержании шоу, либо о его теме, и ребята смогли посмотреть программу с моим участием.
Папа предложил подбросить меня до школы, но мама сказала, что сделает это сама, а потом поедет по делам. Она попросила его разбудить Марджори и выяснить, куда она хочет пойти: в школу или к доктору Гамильтону. Ей нужно было выбрать одно из двух, оставаться дома ей никак нельзя было. За просьбой последовал короткий приглушенный спор. В присутствии телевизионщиков и камер родителям приходилось сдерживать эмоции и говорить тихо и по делу. Я не стала дожидаться достижения спешного консенсуса. Я прошмыгнула через входную дверь перед мамой. Она крикнула мне в спину, чтобы я подождала ее, но я не послушалась. Я подбежала к припаркованной на подъездной дорожке машине и начала дергать запертую заднюю дверцу.
– Мама, открывай машину, нам пора ехать!
Обходя машину сбоку, чтобы попробовать открыть двери на другой стороне, я заметила на тротуаре прямо перед нашей лужайкой небольшую группку людей, человек пять, с рукописными плакатами в руках. С ними общался Барри. Слов я не могла разобрать, но было понятно, что он недоволен.
– Я же сказала тебе подождать. – Подошедшая мама отворила дверь машины. Я спросила, кто эти люди. Со вздохом мама ответила: – Не знаю, но им лучше испариться до того, как я вернусь. – Когда мы проезжали мимо собравшихся, я пригнулась, чтобы им были видны лишь моя макушка и верхушка оправы очков. Пожилой мужчина показал пальцем на нашу машину и поднял свой плакат повыше, но плакат был перевернут и пока он разворачивал его правильной стороной, мы уже были слишком далеко, чтобы прочитать его послание.
В школе я, затаив дыхание, опросила своих друзей, смотрели ли они наше шоу. Большинство из них сказали, что им запретили его смотреть, потому что это передача для взрослых и (или) слишком поздно выходит в эфир. Кое-кто из ребят видел анонсы, которые они назвали жутковатыми. Саманта поинтересовалась, зачем я так нарядилась в школу. Кара призналась, что видела отдельные сцены, но меня в них не было. Она не смогла досмотреть шоу до конца, потому что ей было очень страшно. Брайан заявил, что передача получилась мерзкая. На переменках и во время обеда надо мной подтрунивала группа ребят из четвертых и пятых классов. Среди них был и соседский мальчик, которому Марджори накостыляла за меня несколько лет назад. Они высмеивали меня, Марджори и всю нашу семью, называя нас фриками. Я незамедлительно пожаловалась на них. Но меня больше всего расстроило, что из всех моих друзей шоу хотя бы краем глаза видели только Кара и Брайан, и у них не нашлось ни одного доброго слова. Я опросила и учителей по поводу программы. Моя любимая миссис Ньюком вежливо заметила:
– Не видела шоу. Я, в принципе, не особо смотрю телевизор. Слишком занята подготовкой к занятиям!
К моменту моего возвращения домой толпа с плакатами увеличилась. Люди стояли за желтой оградительной лентой. Мама сказала:
– Нам, возможно, придется пожить так какое-то время. – Она объяснила, что это религиозные фанатики, которые не одобряют то, чем мы занимаемся, и что они могут там находиться, если не заходят к нам на участок. Похоже, папа уже попытался припугнуть протестующих и даже столкнулся с некоторыми из них, хватая их за руки и пытаясь прогнать. После вмешательства отца Уондерли папа отступил. Священник все еще стоял и разговаривал с собравшимися. Хотя на улице было холодно, на его лбу были заметны капельки пота. При нашем приближении протестующие начали размахивать плакатами. На некоторых из них значились имена и цифры. Позже я узнала, что это были отсылки к Библии. На двух плакатах виднелись большие красные буквы: «Грядет Божья кара!» и «Не наживайтесь на Сатане!».
Хотя этот новый поворот событий и занимал меня, я решила, что это не моя проблема, и от меня мало что зависит, по крайней мере пока. Я вбежала в дом и переоделась в треники и майку с Чудо-Женщиной. Потом мы вместе с Кеном и моей камерой отправились в трейлер съемочной группы. Передняя часть трейлера представляла собой небольшую гостиную с мини-кухонькой и диваном, все оставшееся пространство занимали мониторы, прочее оборудование и черные кресла на колесиках. Кен подключил камеру к своему ноутбуку, изображение с которого передавалось на один из настенных мониторов. Вместе мы посмотрели запись за прошлую ночь. Мы услышали звук царапанья и мой голос, когда я объявила в сторону картонного домика, что Марджори просто прикидывается. Мы увидели, как исчезло из виду одеяло. Кен вскочил со стула и ухватился за мою руку в этот момент. Мы увидели, как одеяло поднялось внутри домика и как руки скелета обхватывают горло Марджори. Руки не выглядели такими же длинными и тонкими, как в реальности. Мы увидели, как домик летит прямо на камеру. Мы увидели, как в кадре появляется силуэт лица Марджори, как ее рот превращается в большую красную букву О, и услышали, как я с кряхтением выбираюсь из-под домика. Мы увидели, как камера дергается из стороны в сторону, пока я бегу по коридору и врываюсь в спальню Марджори, где она будто бы спала так глубоко, что я не могла ее разбудить.
Когда запись закончилась, Кен выдавил из себя:
– Боже. Ты в порядке, Мерри?
– Со мной все в порядке. Было не так страшно, как казалось тогда.
– Вполне возможно. И все же смотреть на это… Это было по-настоящему жутко.
– Видео пригодится нам?
– Да. Определенно пригодится. Ты уверена, что с тобой в самом деле все хорошо?
– Да, вполне. Просто неприятный день в школе. – Я рассказала ему о том, что мои друзья и миссис Ньюком не смотрели шоу, а тем, кто его смотрел, оно не понравилось, и что ребята постарше смеялись надо мной.
Кен посочувствовал мне:
– Сожалею, Мерри. Но я полагаю, что родители тебя предупреждали: ситуация, скорее всего, будет ухудшаться по мере выхода новых эпизодов. Мне кажется, что в этом году тебе будет тяжело в школе, хотя ты этого абсолютно не заслуживаешь. Людям сложно понять то, чем мы занимаемся.
– Знаю. Я справлюсь. Я – крепкий орешек.
– Да, самый сильный человек, которого я знаю. Только не забывай разговаривать с родителями, с кем-нибудь из школы или со мной, если хочешь, когда тебе будет слишком тяжело. Договорились?
– Договорились. – Мне не хотелось больше говорить о школе. Я спросила: – Вы будете что-то менять?
– В каком смысле?
Я не хотела в открытую спрашивать, вырежет ли он часть, где я говорю, что Марджори притворяется.
– Мое видео. Вы будете его менять?
– Ты имеешь в виду монтировать?
– Да.
– Мы всегда что-то монтируем. Иногда мы сильно режем материал и переставляем сцены местами, если так получается интереснее. Иногда мы просто делаем небольшие купюры или правки, добавляем звуки, музыку или закадровый голос. Но по первому впечатлению кажется, что мы не будем что-то менять в твоей съемке.
Я кивнула. Меня беспокоила мысль, что во время нашего совместного просмотра он не обратил внимания на мои слова о притворстве Марджори. Однако он точно заметит их позже при просмотре с Барри. Присутствовать при этом я не хотела, поэтому со словами «Хорошо. Пока» я метнулась к двери.
– Подожди! Камеру не забывай. – Кен протянул мне камеру. Он пожал плечами, будто бы понимал, что я не уверена, хочу ли я продолжать съемки. А может быть он сам сомневался, стоит ли ему вообще давать мне камеру.
Я в самом деле не хотела больше снимать, однако мне было важно, чтобы Кен продолжал считать меня сильным человеком, поэтому камеру я все-таки забрала. Я зашла в дом и поднялась к себе. Я положила камеру на верхнюю полку моего шкафчика и завалила ее сверху майками. Я зареклась пользоваться камерой в дальнейшем.
Глава 18
Наутро после выхода в эфир второго эпизода я заявила маме, что плохо себя чувствую и хочу остаться дома. Я рассказала ей о боли в животе и высокой температуре, которых у меня вовсе не было (чувствовала я себя нормально). Маме было достаточно дотронуться рукой до моего лба. Вопросов она не задавала, температуру мне не померили. В школу не пошла и Марджори. Она не была в школе всю неделю после выхода первого эпизода.
Долгое и скучное утро я провела у себя в комнате. Я перечитывала старые истории, которые мы с Марджори вписали в книжку Ричарда Скарри. Я посчитала, скольким кошечкам, нареченным Марджори именем Мерри, она пририсовала очки (пятидесяти четырем, как сейчас помню это число). К обеду я спустилась вниз и объявила, что мне уже лучше. Я оделась как репортер из программы новостей, на мне были: черная футболка, черные колготки, соломенная шляпа, один голубой носок и один красный носок, оба длиной по колено (красный носок был обычным, а голубой – с пальцами, так что казалось, что я одну ногу одолжила у Маппетов). Ансамбль довершала красная кофта на пуговицах, которая доставала мне почти до коленок. У кофты спереди были глубокие карманы, куда я положила свой репортерский карандаш и черный блокнотик от Кена.
На первом этаже телевизионщиков не было, но я все же делала записи в блокноте, продвигаясь на кухню. Там был папа. Склонившись над раковиной, он мыл посуду.
В блокнотике я сделал пометку: «Тарелки. Грязные».
– Привет, солнышко. Тебе, похоже, лучше?
– Да. А почему ты не пользуешься посудомойкой?
– Да тут всего несколько тарелок.
Я поджала губы и кивнула. Следующий вопрос:
– А где мама?
– Уехала с Марджори.
Это я тоже записала и подчеркнула.
– Но она скоро вернется. У нас важная встреча… – Он бросил взгляд на часы, встроенные в духовку. – …Ой, меньше часа осталось.
– Я могу присутствовать на встрече? Ведь я репортер, ты же сам видишь? Буду вести записи.
– Нет. Не думаю, что получится. Но, возможно, нам будет что обсудить с тобой после встречи.
– Что именно? Сказал «А» – говори «Б»! – Я занесла карандаш над блокнотом.
– Смешная ты. Сейчас не могу сказать. Мне сначала надо переговорить с мамой и со всеми остальными. Ничего неприятного, обещаю.
– Но я же репортер! Ты должен мне все рассказать.
– Прости, что заинтриговал тебя, но вынужден тебя огорчить, обо всем ты узнаешь потом, хорошо?
– Хм. Не хочу ждать потом.
Папа засмеялся, и, хотя все мое тело передергивало от двух тысяч вольт раздражения, я засмеялась в ответ. В то утро он казался намного более расслабленным и довольным, чем за многие месяцы. Он, в принципе, страдал перепадами настроения. Не было человека, с которым было интереснее и веселее играть, когда он был в хорошем расположении духа. Когда же он был в скверном расположении духа, вокруг него будто сгущались тучи.
Я услышала, как открывается входная дверь. Я все еще лелеяла надежду, что мне позволят принять участие в важной встрече, на которой я смогу делать записи. Раз уж я на месте. Но это была всего лишь Дженн. Она зашла на кухню без особых церемоний. Скорее всего, люди из трейлера заметили по системе видеонаблюдения, что мы с папой общаемся, поэтому Дженн направили присоединиться к нам на случай, если наша беседа будет стоящей с точки зрения проведения съемки.
– Ты уверен, что мне точно нельзя побыть на важной встрече? – Говоря это, я смотрела не на папу, а на Дженн и камеру.
– Уверен. Что хочешь на обед, малышка?
– Макарошки с сыром? – Мой вопрос был попыткой сорвать большой куш. Мама бы отказала мне, напомнив, что я сижу на диете БРЯТ[43]43
Диета для людей с проблемами пищеварения. Называется по четырем рекомендуемым продовольственным продуктам: бананы, рис, яблочное пюре и тостовый хлеб. В настоящее время не считается диетой с доказанной эффективностью.
[Закрыть] из-за проблем с желудком (которых у меня правда было полным-полно в то время), и приготовила бы мне простой тост, без добавок.
– Живот больше не болит?
– Нет.
– А что, правда, так сильно болел утром?
– Немножко. – Я уткнулась в свой открытый блокнот.
– Завтра утром не будет болеть?
– Не думаю.
– Тогда ладно. Я, может быть, поем с тобой. Продолжай писать, а я пока приготовлю макароны.
Папа вскипятил воды и начал изображать из себя научного эксперта, рассуждая о точке кипения воды для приготовления идеальных макарон с сыром. Я все записывала за ним и задавала ему каверзные вопросы. Он громко разглагольствовал о точном соотношении сыра, молока и масла, о правильных диаметре и размере рожков, напоминающих по форме согнутый локоть, о проводящих свойствах и молекулярной структуре белой пены, которая образуется по краям кастрюли. Подняв высоко над головой желто-голубую коробку с макаронами, папа оглашал, какими суперпитательными качествами обладает каждый ингредиент. Свою тираду он произносил особым профессорским голосом. Когда все было готово, мы поделили макароны поровну, разложив их в две миски, и затеяли проверку сырного соуса на стойкость, воткнув в каждую порцию пасты по вилке. Мы подождали, чтобы определить, чьи макарошки дольше удержат вилку в вертикальном положении. Выиграла моя порция. Мы посмеялись, поели и прекрасно провели время вместе.
Я помню этот обед в таких мельчайших подробностях потому, что это был последний раз, когда я видела папу веселым. Мои слова, возможно, звучат слезливо, сентиментально и преувеличенно. Но это не исключает тот факт, что они соответствуют действительности.
Мама намеренно включила телевизор на максимальную громкость и забрала пульт с собой на кухню.
Я одним глазом смотрела эпизод «Юных титанов» в гостиной. Мои родители, отец Уондерли, Барри и Кен уединились на кухне, где у них проходила важная встреча. По тому, что папа сказал мне раньше, я догадалась, что речь шла обо мне. После многих месяцев всеобщего внимания к Марджори мне было приятно осознавать, что у нас происходило нечто, хоть каким-то боком связанное со мной. Поскольку практически все ресурсы мамы и папы высасывала Марджори, я ощущала себя забытой. Фотокарточкой, выпавшей из семейного фотоальбома.
Я ничего не слышала из разговора взрослых. Единственная попытка подкрасться поближе к кухне закончилась провалом. Папа услышал меня и строго приказал мне возвращаться обратно на диван.
Встреча тянулась бесконечно долго. Я начала тихо ненавидеть «Юных титанов», особенно Зверомальчика с его выпирающим изо рта клыком. После затянувшейся дискуссии все наконец-то вернулись в гостиную. Мама села на диван рядом со мной. Пульт все еще был у нее, и она выключила телевизор. Мама принялась медленными круговыми движениями массировать мне спину. Я начала нервничать. Ее поведение явно означало, что мы будем обсуждать что-то важное. Барри, стоя у входной двери, что-то говорил в свою гарнитуру. Вскоре к нам присоединились Дженн и Тони со своими камерами. Операторы заняли позиции на противоположных флангах гостиной. Кен сел в плюшевое кресло у передних окон и с головой ушел в свой блокнотик. Я помахала ему, но он не заметил меня. Кен и Барри оба расположились за пределами обзора камер, чтобы наверняка не попасть в кадр.
Папа вошел вслед за отцом Уондерли, неся один из кухонных стульев. Папа уселся прямо перед телевизором, силясь устроиться поудобнее. Под мышкой левой руки у отца Уондерли была зажата книга в красном кожаном переплете. Разговор начал именно отец Уондерли:
– Привет, Мерри. Мне нравится твоя красная кофта. Уютная такая. – С каждым словом священник будто бы выбрасывал в атмосферу новую порцию гелия, который зависал над его головой разрастающимся облаком. Он осторожно обошел кофейный столик и сел на диван рядом со мной.
Я отодвинулась поближе к маме и засунула руки в карманы кофты.
– Добрый день. Совсем неудобная кофта, это моя форма, поскольку я репортер. – При этих словах я нервно взглянула в сторону папы, боясь, что он не одобрит того, как я общаюсь с отцом Уондерли.
Но папа успокаивающе кивнул и продолжил мысль священника:
– Мы сейчас обсудим, что именно отец Уондерли хочет сделать, чтобы помочь Марджори, и как, с его точки зрения, ты могла бы быть полезной ему. Хорошо?
Сначала я была несколько разочарована, что разговор вновь зашел о Марджори, но досада быстро сменилась осознанием, что собравшиеся вокруг меня взрослые люди, о мотивах поступков которых оставалось, как всегда, строить догадки, хотели поговорить со мной. Им реально была нужна моя помощь.
Отец Уондерли произнес:
– Все именно так, как говорит твой папа, Мерри. Ты себя получше чувствуешь? Мне рассказали, что ты не ходила сегодня в школу.
– Лучше. Я думаю, что просто очень хотела есть, вот и разболелся живот.
– Понятно. – Он улыбнулся, показав свои крупные зубы с сероватым налетом.
С такого близкого расстояния я могла рассмотреть следы «снегопада» перхоти на его плечах. Белый воротничок так плотно сжимал его адамово яблоко, что поверх стойки воротника навис небольшой кусочек кожи. Лицо священника было густо покрыто щетиной, при этом растительность на его щеках была столь густой, что мне в голову пришла шутка по поводу волков-оборотней. А голубые глаза отца Уондерли были такого светлого оттенка, что я начала опасаться слишком долго глядеть в них: вдруг моему взору откроется задняя часть его черепной коробки. От священника пахло пудрой.
– Можно я буду записывать? – Я вытащила из карманов блокнотик и карандаш.
– Конечно. – Он придвинулся поближе и спросил меня: – Ты знаешь, почему я здесь?
Я кивнула, хотя в действительности я смутно себе представляла, в чем состояла его роль.
– Ты же знаешь, что я здесь, чтобы помочь твоей сестре, твоей семье и тебе?
Я снова кивнула в нетерпении. Я хотела, чтобы он уже перешел к описанию моего конкретного участия. Немного бесило, что он разговаривает со мной, будто бы мне четыре года, а не восемь лет.
– Я посмотрел видео, которое ты сняла у себя в комнате, Мерри. Я также видел и интервью с тобой, в том числе… Барри, вы же, кажется, называете их исповедями, правильно? Не уверен, что с моего благословения. – Отец Уондерли улыбнулся Барри, который в ответ недоуменно пожал плечами («А я-то тут при чем?»). – В одной из своих исповедей ты говорила, что в Марджори вселился злой дух. Это ты от нее услышала?
– Да, она рассказала мне это в подвале.
– Так вот, Мерри, моя первая задача здесь – выяснить, действительно ли в твою сестру вселился демон.
– Но… она… Она же сама мне так сказала. – Я начала бросать взгляды на маму и папу, паникуя при мысли, что священник каким-то образом прознал о моей лжи насчет происшествия в подвале.
Отец Уондерли продолжил:
– Мерри, я верю тебе. И я полагаю, что, к несчастью, твоя бедная сестра одержима. Я считаю, что в нее каким-то образом забрался бес, который и заставляет ее вести себя так странно, она ведь сама не своя, совсем на себя непохожа. Понимаешь? Вторая задача, которую на меня в своем милосердии, всесилии и сострадании возложил Господь, – помочь твоей сестре и вашей семье избавиться от демона Марджори, чтобы тот оставил ее окончательно и бесповоротно.
– Каким образом?
– Я совершу священный обряд экзорцизма. – Он провел рукой по книге в кожаном переплете у себя на коленях.
Мои нервы были на пределе. Я машинально выводила в блокнотике серии концентрических кругов.
Папа окликнул меня:
– Мерри, прекрати рисовать каракули и слушай внимательно.
Мама сказала:
– Джон, она не делает ничего дурного. – Мама сжала мне плечи, от чего один из вычерчиваемых мной кругов превратился в приплюснутый комочек.
Кен оторвал глаза от своего блокнота, но посмотрел он не на меня. Папа скрестил руки на груди и сотворил эту штуку, когда он выпячивал нижнюю челюсть и выдыхал через уголок рта.
Я спросила отца Уондерли:
– Вы будете читать ей это? – Я указала на его красную книжицу.
– В общем, да. Я буду читать и молиться. Все это и составляет обряд экзорцизма.
– Вы уже пробовали его проводить?
– Пока что нет. Экзорцизм – крайне серьезное дело. Предельная ответственность. В первую очередь, мне нужно заручиться разрешением от нашего местного епископа. А для этого мы должны убедиться, что внутри Марджори в самом деле обитает демон и что она… Как бы это тебе попроще объяснить?.. Не просто больна.
– А. Если она всего лишь больна, вы не сможете ей помочь, и нам нужно будет давать ей лекарства, чтобы ей снова стало лучше?
– Наш Господь и Спаситель Иисус Христос может помочь и всегда приходит на помощь. Однако, боюсь, все не так просто…
В разговор вступил папа:
– Мы все устали, напуганы и не понимаем, что именно происходит с Марджори и с нами. Однако все в этом доме уверены, что Марджори одержима демоном. Вот как называется ее состояние, Мерри. Одержимость. Поняла? В противном случае мы просто не обратились бы… не пошли бы на все то, на что мы решились. Отец Уондерли имеет в виду, что церковь должна полностью удостовериться в том, что именно происходит, прежде чем он может начать помогать твоей сестре, совершая особые молитвы из своей книги.
– Мне кажется, что уже можно начинать читать эти особые молитвы. На всякий случай.
Я откинулась назад, прижалась к маме и, глядя на нее снизу вверх, обратилась к ней:
– Мам? – Я не произнесла вслух: А ты веришь, что внутри Марджори завелся злой дух? Но именно это подразумевалось.
Мама ответила:
– Помнишь все те походы Марджори к доктору? Мы давали ей лекарства и испробовали все, что только было можно. Однако Марджори… становится все хуже. Мы предпринимаем то, что нам кажется лучшим выходом из ситуации. Отец Уондерли искренне хочет помочь твоей сестре.
Некоторое время все молчали. Папа откинулся на своем стуле. Скрипучее дерево застонало. В блокноте я написала слово «стул», сопроводив его рисунком стула с длинной спинкой и коротенькими ножками, терзаемого привидением.
Наконец отец Уондерли произнес:
– Мерри, сегодня придет дать свое окончательное заключение… проведет осмотр Марджори доктор Навидсон, с которым я консультируюсь. Он выступает от лица церкви.
– Доктор Навидсон? Но я думала, что ее лечащий врач доктор Гамильтон. Правда же, мама?
Мама сказала:
– Доктор Гамильтон все еще лечит ее, милая. Новый врач просто помогает отцу Уондерли.
– Зачем ей еще один доктор?
Отец Уондерли ответил:
– Доктор Гамильтон – очень хороший человек и отличный медик, но он атеист и не осознает духовную составляющую в ситуации с Марджори.
– Что такое атеист?
Я нарисовала у себя в блокноте еще одно привидение.
Отец Уондерли наклонился вперед так, чтобы его лицо оказалось в поле моего зрения. Когда я удостоила его взглядом, он ответил:
– Неверующий. Человек, который не верит в Христа и Бога.
Мама добавила:
– Атеисты вообще не верят, что существуют боги, Мерри.
Я не была уверена, что верю в Бога. Мне хотелось спросить, как называют таких людей, как я. Но я ограничилась простым «Хорошо».
Отец Уондерли отметил:
– Доктор Навидсон – и ученый, и примерный христианин. Наш епископ Форд его очень ценит. Навидсон просмотрел все видео и почитал ваши интервью. Сегодня он придет, чтобы лично пообщаться с Марджори. Я, вместе с твоими родителями, буду присутствовать при беседе. Я хотел бы предложить и тебе присоединиться к нам. Мы нуждаемся в твоей помощи.
Я приподнялась и отодвинулась на край дивана. Я переводила взгляд с мамы на папу, силясь скрыть мое ликование.
Мама сказала:
– Ты не обязана что-либо делать, если ты не хочешь.
Папа молчал.
– Я хочу. Я очень хочу помочь! Что мне нужно сделать? – Я задумалась, нужно ли мне будет облачиться в черную рубашку с пуговицами и надеть белый воротник, как у отца Уондерли (хотя мне не нравились ни черные рубашки, ни рубашки на пуговицах), и зачитывать что-то из книги священника. Название на переплете мне не удавалось разобрать. Буквы были узнаваемые, но не складывались в знакомые слова.
Отец Уондерли ответил:
– Пока тебе будет достаточно просто находиться с нами в комнате, Мерри.
– Но в чем же здесь помощь? Я хочу что-то сделать. Я могу почитать что-нибудь. Или поснимать на камеру. – Я попыталась обратить на себя внимание Кена, но того заслонил оператор Тони, который покинул свой угол и находился лишь в паре метров от дивана.
Отец Уондерли объяснил:
– Мы все заметили, что дух внутри Марджори проявляет себя и реагирует сильнее всего на твое присутствие. Дух неоднократно приводил сестру к тебе в комнату, будто бы желая, чтобы ты наблюдала за его проделками. Пойми меня правильно: я не имею в виду, что в тебе кроется причина недуга Марджори или что ты виновата в ее действиях. Это совсем не так, Мерри. Совершенно не тот случай. Но мы полагаем, что демон заинтересован в тебе, потому что проявляется он именно тогда, когда ты рядом. Если ты будешь находиться в комнате Марджори во время посещения доктора Навидсона, у нас будет больше шансов стать свидетелями манифестации…
– Мани-чего?
– Доктор увидит, что делает Марджори, и поймет, что в нее вселился демон. Потом он расскажет епископу, что несчастная Марджори в самом деле страдает от присутствия злой сущности.
– Хорошо. – Я убрала мой блокнотик в карман и снова прижалась к маминой груди. Мне неожиданно стало холодно, и я подумала, что может быть всю оставшуюся жизнь буду ощущать мороз на коже.
Мама обняла меня.
– Я буду с тобой. Если станет страшно, и почувствуешь, что хочешь уйти, – мы сразу же уйдем. Обещаю.
Папа тихо добавил:
– Я тоже буду с вами.
Хотя я и не просила дальнейших разъяснений, отец Уондерли продолжил:
– Если все пойдет так, как я предполагаю, то мы сможем обратиться к епископу Форду за разрешением на совершение экзорцизма. В этом случае я буду готовиться всю следующую неделю: буду соблюдать пост, молиться, исповедуюсь… Конечно, не в вашей исповедальне наверху, а в церкви… Совершу обедню за Марджори и попрошу Бога о помощи.
– А потом?
– А потом вы все поможете мне с обрядом экзорцизма, и мы изгоним зло из Марджори.
– А если не сработает?
– Тогда мы проведем повторный экзорцизм. Будем проводить обряд столько раз, сколько потребуется.
– Другой доктор скоро придет?
На этот раз ответила мама:
– Сегодня вечером. Прошу минуту внимания. Мерри, милая, посмотри на меня. Тебе придется тяжело. Скорее всего будет… страшно. Мы не знаем точно, что она сделает или скажет.
Папа заметил:
– Ты хотела сказать: мы не знаем, что демон сделает или скажет.
Мама откликнулась:
– Да, ты прав. Так ты уверена, что готова ко всему, Мерри?
– Уверена, – подтвердила я, хотя никакой уверенности у меня не было. Я не понимала, что такое «обряд экзорцизма». Я даже не знала, как молиться, да и если бы умела, то все равно не знала ни одной молитвы. К тому же, меня беспокоила мысль: что будет, если Марджори учудит что-то ужасное перед всеми, а я в сердцах выкрикну, что она притворяется, и все это понарошку? А если она не прикидывалась вообще, и всю эту историю мне рассказал злой дух, поселившийся в сестре? Я не знала, что и думать. Просто продолжала говорить, хотя папа и отец Уондерли уже поднялись и направились к Барри. – Да, я уверена, что смогу помочь. Не боюсь. Я сильная. Кен сказал, что я сильная, когда мы играли в футбол. Уверена, что справлюсь.
Кен улыбнулся, закрыл свой блокнот и, махнув мне рукой на прощание, вышел из комнаты, а затем и из дома. Пробившийся через открытую входную дверь свет залил холл.
Отец Уондерли заявил:
– Ты на редкость храбрая, замечательная девочка, Мерри. Думаю, ты задаешь жару всем мальчишкам на детской площадке.
– Да нет, никому ничего я не задаю.
Мама предложила:
– Почему бы тебе не попинать мяч во дворе? Я скоро к тебе присоединюсь, хорошо?
В ожидании мамы, на улице, я изо всех сил била мячом по воротам. Я не думала о том, что будет сегодня происходить, в том числе в присутствии нового врача, в комнате Марджори. Мои мысли были целиком сконцентрированы на последнем замечании отца Уондерли. Я себе представляла, как раздаю мальчикам, да и всем ребятам на детской площадке маленькие черные пакетики, и как они открывают их, а там – леденцы с неожиданно жгучим вкусом, которые так и пышат жаром.
