Текст книги "Голова, полная призраков"
Автор книги: Пол Дж. Тремблей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Глава 16
В первый же день съемочная группа выставила нас из дома.
Было очень рано, так рано, что, когда мама подняла меня с кровати, снаружи было еще темно. Папа и Марджори уехали раньше нас, куда – не помню. Мы их увидели уже утром следующего дня, когда вернулись домой. Когда мама и я вышли на переднее крыльцо, перед домом уже стояли три белых фургона. На лужайке толпилось множество людей. Некоторые из них ходили по двору с клипбордами, заглядывали в окна и делали какие-то замеры. Другие заносили в дом плотные черные короба, осветительное оборудование и туго закрученные толстые электрические провода. Была и группка, которая не таскала вещи. Они выглядели как обычная семья. Четыре человека стояли на лужайке и осматривались с улыбками новоселов. Мама, папа и две сестры. На них была новая яркая одежда, без единой складочки. Я помахала младшей из девочек. Она была похожа на меня, только повыше. Девочка помахала в ответ, но затем быстро спряталась за девушку, которая была сильно накрашена. Старшая сестра и родители внимали одной из женщин с клипбордом, которая что-то объясняла им, жестами показывая в сторону дома. Семья засмеялась. Мне не очень понравилось, что они смеются над нашим домом. Когда мы с мамой оказались в машине, она объяснила, что съемочная группа готовилась к «реконструкции» и что другая семья – группа актеров, которые будут изображать нашу семью. Мама постоянно прерывалась, чтобы убедиться, понимаю ли я все, что у нас происходит. Я солгала, что все понимаю. Она также сказала, что актеры будут у нас дома только одни сутки, а потом в шоу будем только мы. Этот день и эту ночь мы провели у тетушки Эрин. Помню, что объелась хот-догами, дважды посмотрела в одиночестве «Корпорацию монстров» и заснула на диване.
Ко второму дню съемочная группа преобразила наш дом.
Марджори была у себя в комнате как спрятанная ото всех, но уже общеизвестная тайна. Мама была с ней. Я спряталась под обеденным столом. Несколькими днями ранее мы разобрали сваленные на нем стопки одежды. На уборку моей комнаты и всего этого дурацкого белья у меня ушла целая вечность. Я делала все, чтобы продемонстрировать всем, сколь неприятной и несправедливой была поставленная передо мной задача. Родители застелили обеденный стол белой скатертью, которую они доставали только на праздничные обеды. Вся эта подготовка мне казалась ненужной, особенно после четких заверений моих родителей, что мы должны вести себя перед камерами как обычно.
Теперь по нашему дому бродили телевизионщики. Я представила себе, что сижу не под нашим обеденным столом, а под его призрачным собратом, накрытым белым полотном. Съемочная группа, по идее, не должна была заметить меня под столом (по крайней мере, мне так казалось). Но из-под моего призрачного покрывала я не могла видеть, сколько людей перемещается по дому. Я не могла разобрать из своего укрытия, кто из них гаркает указания, кто хохочет низким басом, кто стучит молотками и сверлит жужжащими дрелями стены и потолки. Я решилась покинуть свое убежище под столом-фантомом и вышла на разведку.
Папа сидел на кухне за столом, общался с двумя мужчинами. Позже я узнала, что кудрявого брюнета помладше звали Барри Коттон. Он был продюсером и по совместительству режиссером шоу. С глазу на глаз со мной он вел себя нормально, но мне не нравилось, что он обращался ко мне так, будто я грудной младенец, в присутствии остальных членов моей семьи. Вторым собеседником папы был Кен Флетчер, главный сценарист шоу, веснушчатый, с окладистый бородой и ослепительной улыбкой. Кен и я быстро подружились.
Члены съемочной группы устанавливали камеры-циклопы на потолке в столовой, гостиной и кухне. Придя в ужас от мысли, что они могут проделать то же самое и с моей комнатой, я ринулась наверх. В коридоре уже были члены съемочной группы, устанавливавшие камеры на потолок. Все они поприветствовали меня: «Привет». Один даже сказал: «Здравствуйте, маленькая леди». Я проигнорировала их и пробежала под их стремянками. Дверь в мою спальню по-прежнему оставалась закрытой. Я забежала внутрь. Ни людей, ни камер там не было. А вот мой картонный домик, изукрашенный граффити в виде зеленых лиан, вернулся на прежнее место. Несколько недель назад мы убрали его в подвал. Я сказала маме и папе, что домик мне надоел и вообще занимает слишком много места. Однако на самом деле я просто не могла спокойно спать, когда он находился в моей комнате. Мне было жутко и от растущих существ, обвивших домик снаружи, и от мрака внутри него. Я крикнула через закрытую дверь:
– Никаких камер и посторонних вещей в мою спальню не ставить! – Я нерешительно прошла внутрь и пнула картонный домик, сразу же отпрянув назад. Я опасалась, что он мне отомстит. Мой удар оставил вмятину на одном из уголков домика.
Со всеми этими людьми, заполонившими коридор, мне бы не удалось протащить домик обратно в подвал. Находиться наедине с ним – и растущими существами – в запертой комнате было выше моих сил. В моей комнате не оставалось никаких подручных материалов, из которых я могла бы соорудить хоть какие-то достойные заграждения. И все же я снова привязала фиолетовый пояс от моего халатика между столбиком кровати и дверной ручкой. С Марджори эта штука не сработала, но, наверное, она сможет остановить вторжение съемочной группы.
На пути обратно вниз я заглянула на террасу. Пахнущий салатным соусом парень, на узких бедрах которого чудом удерживался пояс для инструментов, гвоздиками приколачивал к оконной раме плотную черную ткань. Я застыла в дверях с открытым ртом и сжатыми кулачками: «На террасе нельзя без солнца!». Женщина, настраивавшая два спота, один побольше, другой поменьше, засмеялась и сказала, чтобы я не беспокоилась, потому что все это лишь временные неудобства, и они уберут ткань, когда все закончится. Мне хотелось спросить ее, что она имела в виду под когда все закончится. Вместо этого я заявила, что мне все это не нравится. Споты безжалостно высвечивали постаревшие и потертые желтые обои. Еще один парень в черной кепке с логотипом шоу устанавливал перед диваном микрофоны и камеру на треножнике. На кепке значились большие заглавные белые буквы «ОДЕРЖИМАЯ», которые выстраивались в очертания нашего дома.
Я снова спустилась вниз, где было многолюдно, хлопотно и шумно. Телевизор я смотреть не могла. У меня были сомнения и в том, что я смогу незаметно прошмыгнуть обратно под обеденный стол. Я поняла, что хочу есть и пить, но на кухню мне совсем не хотелось заходить. Там бы меня перехватил папа, который бы настоял, что мне нужно еще поговорить с продюсером. Тот закидывал меня вопросами о футболе или о моих любимых книжках, фильмах и песенках. Я была вынуждена играть на публику. На меня будто бы возложили миссию доказывать миру, что мама и папа ни в чем не виноваты, и что они смогли вырастить по крайней мере одну умненькую, веселенькую, нормальную дочку. Вместо всего этого я отправилась в подвал.
Обычно мне бы даже в голову не пришло спускаться в темный и страшный подвал. Земляной пол. Под потолком – открытые балки (с перекрытий свисали по большей части не лампочки, а паутина). Рокочущий и шипящий котел отопления. Слева, в глубине подвала – лестница, которая производила особенно удручающее впечатление: реальная дыра в стене, черная пасть, пробитая в фундаменте. Через скрипучие заржавевшие дверцы лестница вела во внутренний двор дома. Впрочем, гонорар от телевизионщиков преобразил и это жутковатое пространство. Получив деньги, наши ликующие родители сразу же кинулись закупаться в Sam’s Club[41]41
Американская сеть магазинов клубного типа.
[Закрыть] и запаслись всевозможными продовольственными товарами длительного хранения. Естественно, все это изобилие складировалась на полках в подвале. Этих запасов нам должно было хватить и до завершения шоу, и до конца надвигающейся зимы. Может быть, они помогли бы нам даже пережить конец света.
Я протянула руку через дверной проем в поисках выключателя. Свет зажегся. Мое бесстрашие иссякло еще до вступления в подвал. Я оставила дверь распахнутой, чтобы гул съемочной группы поддерживал меня, и на цыпочках начала спуск. Ступеньки чересчур пружинили под моими ботинками. Вопреки моим ожиданиям, звуки работы съемочной группы не сопровождали меня, а постепенно совсем заглохли. Я с ужасом осознала, что если со мной что-то произойдет в подвале, сколько бы я не орала и не звала на помощь, в шумной круговерти наверху меня никто не услышит. Прохладный влажный воздух придавливал меня. Я нащупывала дорогу, опираясь о серые шероховатые камни стены. Приходилось отгонять мысли о том, что весь наш мир держался на этих старых камнях и крошащемся строительном растворе.
Затея с походом в подвал казалась гораздо более блестящей идеей, когда я была наверху. Но упрямство исключало возможность для меня вернуться с пустыми руками. Я быстренько проскользнула мимо котла отопления и бойлера с правой стороны, оставила позади стиральную машину и сушку с многочисленными шлангами, пробралась мимо черной дыры лестницы и добралась до дальней стены фундамента, удерживавшей заднюю часть дома. Там высились до потолка слегка покосившиеся деревянные полки. Каждая из полок была заставлена разнообразными вкусностями: тут были и стеклянные банки, и консервы, и бутылки с газированными напитками и минералкой, а также большие картонные коробки. Я планировала использовать коробки, чтобы построить картонный городок на смену моему белому домику.
Во втором ряду полок, как раз на уровне моих глаз, лежали обернутые пластиковой пленкой пакеты сока и крекеры с арахисовым маслом. Мне пришлось распихивать и передвигать остальные коробки, чтобы добраться до желаемого, – эдакая игра в Дженгу наяву. Я почти проиграла коробкам: я выдвинула одну из них с хлопьями-колечками слишком далеко, и на верхних рядах все затряслось и зашаталось. Зубами я выгрызла маленькую дырочку в пластиковой упаковке – эдакая мышка, желающая поживиться хоть чем-то, – и умудрилась в конце концов вырвать себе два пакета сока и упаковку крекеров. Я попыталась затолкнуть плечом коробку с хлопьями назад, но она не хотела сдвигаться. Я продолжала давить, причитать и уговаривать дурацкие хлопья встать на место.
– Тебе помочь, мартышка?
Я вскрикнула, выронила крекеры и обернулась. Передо мной стояла Марджори в джинсах и серой толстовке. Пальцами босых ног она скребла земляной пол.
Марджори улыбнулась и покачала головой.
– Ты правда теперь настолько боишься меня? – Ее волосы были собраны в хвост. Ни одной выбившейся пряди. Было ощущение, что я целую вечность не видела ее лица, столь часто скрываемого за волосами или капюшоном. Взгляд Марджори был ясный и сосредоточенный, шея будто бы вытянулась, подбородок заострился. Она выглядела старше. Передо мной на миг предстала повзрослевшая Марджори, которую мне никогда не будет суждено увидеть.
Я ответила:
– Нет. – Для меня было облегчением присутствие еще одного человека в подвале, и я была рада видеть Марджори одетой и передвигающейся по дому без следующих за ней по пятам мамы и папы, которые походили на владельцев еще не разучившегося ходить под себя питомца. Но я, действительно, ее немного побаивалась.
– Отлично. Я совсем нестрашная. – Марджори подошла к полкам и приподняла коробки, прикрывавшие коробки с хлопьями. – Давай, засовывай.
Я изо всех сил надавила, и упаковка так легко встала на место, что я потеряла равновесие и слегка стукнулась головой о коробки с хлопьями.
– Ой! – Я нервно хихикнула и потерла лоб.
Марджори отошла в дальний угол, куда не падал свет лампочек. Там наши родители складировали праздничные украшения, летнюю одежду, коробки со всякой всячиной и старую мебель. Она произнесла:
– Только посмотри на всю эту рухлядь.
Я осталась стоять у полок, удерживая позицию.
– Мама знает, что ты здесь?
Марджори покопалась в открытых коробках и пакетах.
– Вряд ли. Она заснула в моей комнате. Наверху сплошной дурдом, правда?
Я представила себе маму, распростертую лицом вниз на кровати Марджори. А что, если с ней случилась беда? Я старалась не паниковать или по крайней мере не дать голосу задрожать.
– Да, мне не нравится все, что происходит.
– Сочувствую. Это по большей части моя вина.
– Это ты вернула картонный домик обратно в мою спальню?
– Ты о чем? Он разве не всегда стоял у тебя?
– Нет, мама помогла мне перетащить его в подвал на прошлой неделе.
– Серьезно? Почему?
– Не знаю. Он наскучил мне, наверное.
– Понятно. – Марджори изобразила, что осматривается в подвале. – Здесь же его нет? Нет. Значит, они его вернули на место.
– Они?
– Телевизионщики. Мне нравится их так называть. Телевизионщики. Как будто бы у них вместо голов телевизоры, и лица у них меняются, когда переключаешь каналы. Просто кошмар!
– Возможно. Но зачем им ставить картонный домик обратно в мою комнату?
Вопросы не вызывали у Марджори видимого энтузиазма, но она скороговоркой объяснила, что телевизионщики работали у нас дома день и ночь напролет. Актеры изображали нас на съемках так называемых «инсценировок». Телевизионщики снимали сцену, когда мой двойник обнаруживает разрисованный растущими существами картонный домик. Вот они и поставили его обратно в мою спальню.
Я слушала, не совсем понимая, откуда Марджори все это было известно. Я заметила:
– Значит, это была не ты.
– Нет, дурашка. Клянусь, что не затаскивала домик к тебе в комнату. Клянусь. – Марджори торжественно положила левую руку на сердце и подняла правую вверх.
Я ничего не ответила. Слова Марджори по поводу моего двойника в шоу и съемок сцены звучали правдоподобно, однако я не была уверена, что сестра была полностью откровенна со мной. Вполне возможно, что Марджори сама притащила домик в мою спальню, где его обнаружили к своей радости телевизионщики.
– Мерри. Доверься мне. Я все еще твоя старшая сестра. Мне не к чему обманывать тебя. Ты мне веришь?
Понурившись, я кивнула. Я подобрала рассыпавшиеся по полу крекеры. Потом оторвала пластиковую трубочку с одного из пакетов сока и ее кончиком пробила закрытое фольгой отверстие.
Марджори проговорила:
– Я сейчас поделюсь с тобой большим секретом, чтобы ты снова поверила мне.
– О маме и папе?
– Нет. Обо мне. Это самый большой из моих секретов. Ты низачтошеньки, никогдашеньки не можешь обсуждать его с мамой или кем-то еще. Хорошо?
Я не была уверена, что хочу узнать тайную тайну. А если она не уместится у меня в голове и расплещется во все стороны? В то же время у меня все свербело от желания приобщиться к тайне.
– Хорошо. Рассказывай.
– Я не одержима ни демоном, ни чем-то подобным.
Похоже, что по моему лицу прошла волна эмоций, поскольку Марджори просто согнулась пополам от смеха.
– А папа тебе не рассказывал ничего о шоу и священниках? Они верят, будто бы глубоко во мне засел Сатана или кто-то из его приспешников, который и заставляет меня совершать жуткие вещи и вести себя, как плохая девочка? – На слове «Сатана» Марджори низко присела, вытаращила глаза и распростерла руки. Своими движениями она придала слову еще более зловещее звучание.
Я была смущена и стала мямлить, что мама и папа не упоминали при мне ни Сатану, ни других демонов, они до сих пор не объяснили мне, что не так с Марджори, ограничиваясь словами о желании помочь ей пережить этот тяжкий период.
– Боже, как же все запутано. И при этом они именно меня отсылали на две недели из дома. – Со скрещенными руками Марджори наворачивала маленькие круги. Она будто бы решала, какой из множества путей ей выбрать. – Знаешь, на самом деле я одержима, но только чем-то гораздо более древним и прикольным, чем Сатана.
Я стояла и не отрываясь следила за ней. При словах «Я одержима» мне представилось, что Марджори накрывает гигантская зеленая лапа и уносит ее от меня навсегда.
– Идеями. Я одержима идеями. Идеи эти стары, как мир, а может быть даже старше, понимаешь? Возможно все эти идеи просто носились в воздухе вокруг нас и только ожидали, что они кому-нибудь придут в голову. Может быть мы вообще не придумываем идеи, а берем их из другого измерения, чужого сознания. – Марджори казалась очень довольной собой. Я задавалась вопросом, придумала ли она все это только что или уже рассказывала все это раньше.
Я спросила:
– Тебе все это нашептали голоса в голове?
– Откуда ты знаешь о голосах?
– От тебя же. Когда ты просыпалась ночью. И еще случай на кухне.
– А точно, кажется, так и было. Тяжело все удерживать в мыслях. А что касается голосов… Не знаю, что и сказать. – От торжества Марджори не осталось и следа. – Думаю, голоса просто воображаемые, понимаешь? – Она прервалась, обхватила себя руками и, с некоторой неуверенностью, продолжила говорить. – Я не слышу их большую часть времени, но как только я начинаю думать о них, зацикливаться на них, то они сразу же возникают, как будто я сама их вызываю. Я будто закрываюсь у себя в голове, только не понимаю, слышу ли я там саму себя. Поэтому я стараюсь не думать о них. Когда они возвращаются, я врубаю iPod на полную мощь и глушу их. Кажется, работает. Научилась с ними справляться. Без проблем.
– Ладно.
– Мерри, послушай меня. – Руки Марджори повисли вдоль тела, она засмеялась и покачала головой. – Обо мне не беспокойся. Я понимаю, что наделала всякой странной херни, пока пыталась разобраться со всем происходящим. Голоса-то реальные, но со мной все в порядке. Правда. Я просто прикидывалась. Разыгрывала все это.
– Разыгрывала что?
– Изображала, что я одержима чем-то, что оно заставляет меня совершать жуткие вещи.
– Зачем?
– Зачем? Разве это еще неочевидно? – Марджори обвела взглядом подвал и посмотрела на меня с искренним удивлением, будто бы она не понимала, где находится. – Мама и папа переживали из-за денег и дома. Мне осточертела школа. Вот я и начала слышать голоса. Скорее всего из-за стресса, понятное дело, но я все равно испугалась. Потом они очень выбесили меня всеми этими визитами к доктору Гамильтону, который только и знает, что назначать прием лекарств из бесконечного списка, быстрее его рецепты не выписывает ни один доктор на Восточном побережье. Не мне, а им было нужно ходить к врачу. Они же невменяемые, ты должна была заметить, насколько у них все плохо. Наконец, папа учудил со всей этой религиозной фигней. А я решила посмотреть, как долго я смогу продолжать вести мою игру. Я не планировала вовлекать тебя в нее, но ты меня разозлила, пересказав маме мои истории. Когда к делу подключился этот отвратительный отец Уондерли, было легко продолжать все в том же духе, притворяться, играть свою роль. И вот мне больше не нужно принимать таблетки доктора Гамильтона, и у нас есть собственное шоу. Вы должны благодарить меня. Я спасла наш дом. Я спасла всех нас. И я сделаю всех нас знаменитыми.
Даже будучи внушаемой и доверчивой восьмилетней девочкой, обделенной (может быть, к лучшему) даром предвидения, я ясно видела очевидные пробелы в объяснениях Марджори и понимала, что она не верит своей истории. Она пыталась убедить саму себя, что с ней все в порядке и что она держит под контролем все происходящее с ней и нашей семьей. В этот момент я больше боялась за нее, чем боялась ее. Я тоже хотела помочь нашему дому и нашей семье.
Я уточнила:
– Тогда откуда ты берешь все эти идеи?
– Да отовсюду. В основном из Интернета. – Марджори засмеялась, прикрыв рот рукой.
– То есть песня и история о патоке…
– Интернет. Интернет.
– …а растущие существа?
– А вот это моя история. Она… настоящая. Никогда не забывай ее, мисс Мерри. По-моему, наш подвал точь-в-точь как подвал из истории о растущих существах, тебе не кажется? Помнишь эпизод, когда ты в подвале, из грязи возникают растущие существа и выкапывают погребенное тело отравленной мамы, которое остается висеть на лозе? Жутковато же, правда? Можно представить, как это происходит на наших глазах. Так и ощущаешь, как растущие существа извиваются между пальцами ног.
Марджори нагнулась и пощекотала мне щиколотки.
– Прекрати! – Я шлепнула ее по рукам.
– Ой! Нет ничего хуже ударов Мерри! Не понимаю, как у такой малышки может быть настолько тяжелая рука.
Я засмеялась, а потом оскалила зубы и встала в боевую стойку, угрожая ей новой расправой. Марджори изобразила, что кричит, и я начала гоняться за ней по подвалу. Я разогналась, и мне почти удалось шлепнуть пробегавшую мимо меня Марджори по попе, но она умчалась от меня вверх по лестнице во двор. И тут выключился свет.
Я охнула, из меня как будто выпустили весь воздух. Марджори вскрикнула, а потом засмеялась.
– Сядь рядом со мной, Мерри. Подержу тебя за руку.
Я стояла прямо в самом центре подвала. Было темно, но не кромешная тьма: через два квадратных подвальных окошка пробивались слабые лучики света. Впрочем, я могла разглядеть только тени и силуэты. Марджори пропала из виду.
Я крикнула:
– Что ты наделала? Верни свет!
– Это не я. Почему ты постоянно обвиняешь меня во всем? Стой где стоишь, мартышка. Я иду к тебе.
До меня донеслись скольжение и шарканье ее голых ступней по цементным ступеням лестницы. Казалось, что у нее больше двух ног. Не передвигалась же она на четвереньках, потому что стало слишком темно? У меня не было желания стоять здесь столбом в ожидании ее. Хотелось убежать обратно в дом и оставить Марджори в подвале одну, дожидаться прибытия растущих существ без меня. В конце концов, это же была ее затея.
– Есть кто-нибудь? – эхом прозвучал голос папы. Затем последовал громкий топот по лестнице. В подвал папа спустился с незнакомым мне членом съемочной группы, в руках которого был фонарик. Они завернули за угол прежде, чем я успела объявить о своем присутствии.
– Мерри, какого черта ты здесь делаешь? Баловалась с предохранителями?
– Что? Нет, папа. Я спустилась за едой. – Я показала ему пустой пакетик сока и нетронутую упаковку крекеров и бросила взгляд в направлении несущей стены справа от меня и ступенек, выходящих во двор. От Марджори не было ни слуху ни духу. На папино появление она никак не отреагировала.
Папа вздохнул:
– Тебе мама разрешила? Тогда все в порядке, если я правильно понимаю?
Я не была уверена, кому адресован последний вопрос: мне или телевизионщику. Возможно папа знал, что Марджори в подвале, и пытался выманить ее из укрытия. В любом случае, папа не стал дожидаться ответа. Он прошел мимо меня к электрощитку на стене между лестницей на улицу и стиральной машиной с сушкой.
– Получается, проблема в кофемашине образца 1975 года?
Телевизионщик посмеялся из вежливости. Папа открыл щиток и щелкнул выключателем. Свет снова загорелся. Марджори, должно быть, стояла на верхних ступенях лестницы во двор, прижавшись к дверцам, потому что ее нигде не было видно. Она не спускалась к нам.
Папа позвал:
– Пошли, Мерри. Еда у тебя есть. Не хочу, чтобы ты играла в подвале.
– Хорошо.
Положив свою теплую и немного потную руку мне на спину, папа слегка подтолкнул меня. В сопровождении папы и телевизионщика я вернулась в дом. Они захлопнули за собой дверь в подвал. Я поспешила спрятаться под обеденный стол и начала следить за дверью. У меня была мысль, что лучше бы открыть дверь для Марджори, хотя дверь не была заперта, да и Марджори помощь не требовалась. Мне показалось, что я просто должна это сделать. Но я не двигалась. На последнем крекере с арахисовым маслом я услышала звук медленно открывающейся входной двери, пробивавшийся даже сквозь весь шум и разговоры вокруг меня. До меня долетел шорох, исходящий извне, а потом негромкий топот ее быстрых шагов по лестнице в холле. Мне снова показалось, что у нее больше двух ног.
Позже, когда съемочная группа завершила все приготовления, режиссер Барри и папа отвели меня наверх и показали трансформированную в «исповедальню» террасу. Мы могли и должны были приходить туда и говорить на камеру, когда что-то происходило или если нам хотелось выговориться. На своей первой исповеди я собиралась сказать только одно: «Верните мне нашу террасу», протестующе скрестить руки и хмуро уставиться в камеру. Как вариант я рассматривала и возможность убежать за камеры и сорвать эту гнусную черную ткань с окошка, объяснив это тем, что комната может задохнуться без кислорода и погибнуть.
Но когда я села и нажала кнопку записи, как мне показали, мне вспомнилась встреча с Марджори в подвале и ее слова, что она всех надула, чтобы спасти дом.
Прикидываться, обманывать и притворяться смогла бы и я. Я могла бы помочь спасти дом вместе с сестрой. И я это сделала.
Я поведала камере, что Марджори подкралась ко мне в подвале, вела странные разговоры, как в прошлые разы, что у нее глаза были белые-пребелые, что она грызла землю, что у нее язык извивался как черный червяк, что именно она отключила свет. Камере я сообщила, что Марджори меня пугает и что в ней поселился злой дух.
