Текст книги "Опасная тайна зала фресок"

Автор книги: Питер Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

II

Еще не было и десяти, когда Энцо и Николь вышли из метро на станции «Сен-Киприан» и направились по улице Республики к реке. Машину они оставили на втором уровне подземной парковки под площадью Капитолия, огромной мощеной пешеходной зоны, ограниченной красивейшим зданием городской ратуши с восточной стороны и длинной галереей крытых лавочек – с западной. Хотя университеты были закрыты на лето, Тулуза оставалась городом молодых, где бурлила жизнь. На каждом углу работали бистро, кафе и бутики, на улицах было множество детей на велосипедах и роликовых коньках. Местные жители прозвали медицинский музей «Розовой виллой» из-за соответствующего оттенка кирпичей. Крыши домов с отлогими скатами были крыты римской черепицей в средиземноморском стиле – Средиземное море находилось в двух часах езды отсюда. Энцо предпочитал сельскую местность, но если бы ему пришлось навсегда поселиться в городе, выбрал бы Тулузу.

Кирпичные дома на длинной и узкой улице Республики кое-где были оштукатурены и покрашены в зеленый, розовый или персиковый цвета с серыми, темно-коричневыми или фисташковыми ставнями-жалюзи. Здесь был центр Латинского квартала Тулузы, отличавшейся большой популяцией иммигрантов, в основном из бывших французских колоний.

Больница Сен-Жак стояла над кромкой реки – стены бетонных подвалов уходили в зеленую мутную воду ленивой Гаронны – и представляла собой комплекс четырехэтажных зданий, выстроенных с трех сторон больничного сада, имевшего форму вытянутого прямоугольника. От входа на углу улиц Вигьери и Республики аллея вела к западному крылу средневекового здания бывшей больницы и к маленькой парковке возле больничного сада. На стене рядом с открытой стеклянной дверью красовалась табличка «Центральная больница Сен-Жак», обрамленная справа и слева двумя большими ракушками. С плаката, прикрепленного у входа в музей, на Энцо взирал человек, очень похожий на Роберта Бернса. Это и был Доминик Ларри.

На каменном подоконнике открытого окна рядом со входом сидел охранник в униформе и смотрел на приближающуюся колоритную парочку.

– Мы ищем музей, – начал Энцо.

– Закрыто, – ответил охранник.

– Что? – Энцо не поверил своим ушам и взглянул на часы – в это время музей должен работать!

– Закрыто по понедельникам и вторникам, открыто в другие дни с часа до шести.

Энцо выругался. Сегодня понедельник, а они не подумали проверить часы работы музея. Неужели придется торчать в Тулузе целых два дня?

Тут на сцену вышла Николь: отбросив за спину роскошные темные волосы, она пустила в ход свои чары. Энцо и не подозревал, что девушка так хорошо умеет флиртовать. Папаша Лафей помер бы со стыда при виде доченькиных фокусов.

– Мы ехали в такую даль, – ворковала она, строя глазки охраннику. – Ведь вы же можете пустить нас в музей?

Взгляд музейного стража не отрывался от роскошных подрагивающих грудей, но все же он справился с собой и посмотрел Николь в лицо:

– Нет, не могу.

В ответе прозвучало явное удовольствие оттого, что он в состоянии утереть нос соблазнительной крепкотелой девице.

– Пошли. – Энцо подхватил под локоть обиженную Николь и повел прочь. Какие ее годы, еще навидается очарованных охранников.

Решив вернуться на площадь Капитолия, у Нового моста они повернули налево. На другом берегу виднелись верхушки зданий старого центра города, возвышавшихся над многоэтажными домами и правительственными учреждениями, – путаница башенок и колоколен, причудливая смесь европейской и североафриканской архитектуры, которая как-то очень естественно сочеталась в космополитичной Тулузе. У причала покачивались круизные туристические катера. На узкой полоске травы какой-то растафарианин [30]30
  Последователи политико-религиозного движения черного населения Ямайки и ряда других стран.


[Закрыть]в черной футболке и тренировочных штанах занимался карате под безразличным взглядом своей старой эльзасской овчарки. Многие бегали трусцой по пешеходной дорожке вдоль реки, торопясь закруглиться до дневной жары.

Больница Сен-Жак теперь была слева от них. Садик в центре окружали ухоженные лаймовые деревья, газон отделяла низкая живая изгородь, а колонны кустов, подстриженных в форме яйца, обрамляли скамейки, образуя травянистую улицу, уходящую в глубь сада. Но Энцо не смотрел на прелестный уголок, не желая мириться с неудачей. Так далеко продвинуться в раскрытии тайны, быть в полушаге от разгадки – и столкнуться с препятствием в виде идиотского расписания работы музея! Он не представлял, как провести ближайшие сорок восемь часов. И не слушал Николь, весьма серьезно призывавшую его следить за своим здоровьем. Сегодня он не позавтракал, говорила она, зато слишком много выпил и уже староват для потасовок. Отключиться от ее трескотни было трудно. Помоги, Боже, тому, кто на ней женится! Вот уж действительно – «На тебе полцарства и денег на лекарства». Хотя этого смельчака все же ждет пара отличных утешений… Он почувствовал, как его тянут за рукав, и в сердцах спросил, отнимая руку:

– Ну?

– Что это? – показала Николь.

Энцо посмотрел, подавив раздражение по поводу тщательно вылизанного сада. У здешнего садовника, должно быть, только и света в окошке, что любимая работа.

– Больничный сад, черт бы его подрал!

– Нет, дальше, за кустами?

Приглядевшись, в самом центре лужайки Энцо увидел некое сооружение, напоминавшее гигантское белое блюдце. Он похлопал себя по карманам в поисках очков, но вспомнил, что в спешке оставил их на столе в гостиной.

– Понятия не имею.

– По-моему, это смахивает на гигантскую морскую раковину.

– Что? – Энцо прищурился. – А ну пошли посмотрим.

Они вернулись ко входу. При виде знакомой парочки у охранника подозрительно сузились глаза.

– По-прежнему закрыто.

Они прошли мимо него в ворота.

– Эй, вы куда?

– Погулять по саду. Есть возражения?

Цветущие розовые кусты окаймляли усыпанную гравием дорожку, обходившую лужайку. Когда они углубились в сад, стало ясно, что глаза не подвели Николь: в центре круглой полянки красовалась огромная бетонная ракушка около двух метров в диаметре, до половины наполненная зеленоватой морской водой. Из середины чаши, покрытой коричневым налетом, торчала ржавая трубка.

– Это фонтан! – сказала Николь. – В форме раковины святого Иакова!

Судя по всему, фонтан давно не работал.

Энцо смотрел на него во все глаза. Идеально правильная ракушка, исчерченная выпуклыми продольными линиями и выгнутая чашей, чтобы удерживать воду, – способность, которую веками так ценили пилигримы.

– Это здесь… – сдавленно прошептал Энцо и откашлялся.

– Что – здесь?

– Он должен лежать внизу, под раковиной.

Николь сморщила нос:

– Вы правда так считаете?

– А больше негде. Расследование привело нас на это место, Николь, все подсказки указывают сюда, иначе почему мы здесь стоим? Убийце явно был известен план реконструкции больницы – наверняка в проектном бюро не делали из этого тайны. Он знал, где установят фонтан в виде раковины, и похоронил останки прямо под ним. Здесь несколько лет назад шла настоящая стройка, все было перекопано.

Николь недоуменно посмотрела на фонтан:

– И как мы это проверим?

– Полиции придется снять чашу экскаватором.

Монотонный громкий гул машин, проносящихся с обеих сторон канала дю Миди, доносился из-за частой шеренги затенявших дорогу пыльных деревьев. Главное полицейское управление находилось на углу бульвара Амбушюр и улицы Шосса. Не успела Николь устроиться на террасе кафе «Ле Зазу» на улице Францисканцев, как увидела Энцо, яростно шагающего с побагровевшим не то от жары, не то от напряжения лицом. Вне себя от возмущения, он плюхнулся на скрипнувший стул:

– Негодяи!

– Что случилось?

– Меня сочли сумасшедшим. Дежурный даже к начальству не пропустил!

– И что вы намерены делать?

– Выпить, – махнул он официанту.

Николь понизила голос:

– Вам не кажется, что в вас уже достаточно алкоголя, мсье Маклеод? Так недолго и до обезвоживания.

Подошел официант:

– Мсье?

– Две лимонных перье, – твердо сказала Николь, прежде чем Маклеод успел открыть рот.

Энцо взвился:

– Послушай, ты собралась мной руководить? Решила поиграть в мамаши?

– Нечего на мне срываться, – спокойно произнесла девушка. – Не моя вина, что вас не приняли всерьез. – Она критически смерила его взглядом: – Может, все вышло бы иначе, если бы вы не выглядели как бродяга.

Стиснув зубы, Энцо уставился на древнюю кирпичную кладку францисканской церкви напротив. Официант принес напитки, положив счет под бокал Энцо. Взглянув на него, тот поморщился:

– Ого! Спиртное обошлось бы дешевле!

Николь налила газированной минералки в два бокала.

– Так что вы намерены делать?

Энцо отпил глоток лимонной перье и вместе с пузырьками газа, защекотавшего ноздри, ощутил неожиданный прилив вдохновения.

– Позвоню старому школьному другу.

– А кто он?

Энцо осушил бокал и поднялся на ноги, бросив на стол несколько монет.

– Допивай и пошли. Мы возвращаемся в Кагор.

III

Толкнув тяжелую створку кованых железных ворот, Энцо вошел в мощенный булыжником двор, с трех сторон окруженный высокими казенными зданиями департамента округа с островерхими крышами, крытыми серой черепицей. Миновав дверь под аркой, Энцо, следуя указателю «accueil», [31]31
  Приемная (фр.).


[Закрыть]прошел к стойке.

– Мне нужно переговорить с префектом, – сказал он молоденькой секретарше.

– У вас назначена встреча, мсье?

– Скажите ему, что Энцо Маклеод просит срочно его принять.

Кабинет префекта Верна находился на первом этаже – просторное помещение с тремя высокими окнами во двор. Одна стена задрапирована большим французским флагом, другие увешаны фотографиями префекта с президентом, премьер-министром, министром иностранных дел и министром юстиции Франции. Стол префекта был огромен – сидя на рабочем месте, Верн словно уменьшался в размерах. Солнечные лучи золотили блестевший дорогим лаком паркет, косо освещая старинный шезлонг и два кресла в стиле Людовика XIV, расставленные вокруг низкого столика.

Префект поднялся навстречу Энцо и пожал ему руку.

– Секретари префектуры не привыкли к визитам столь сомнительных типов, – пошутил он. – Что за срочность? – Указав на одно из кресел, он уселся в другое, положив руки на колени и переплетя пальцы. Энцо остался стоять.

– Я знаю, где зарыты останки Гейяра.

Префект Верн по-птичьи склонил голову набок и приподнял бровь:

– Неужели?

– Но мне требуется твоя помощь, чтобы это доказать.

– Все чуднее и чуднее.

– Мне нужно, чтобы тулузская полиция сняла фонтан в саду больницы Сен-Жак и перекопала под ним экскаватором. Меня они не слушают.

– Неудивительно, – хмыкнул префект.

– Но если распоряжение поступит от префекта Тулузы, им придется взять под козырек, верно?

– С какой стати префекту отдавать такое распоряжение?

– Ты его попросишь.

Верн серьезно посмотрел на Энцо:

– Отчего ты решил, что он меня послушает?

– Он почти наверняка тоже выпускник Национальной школы управления, а вы, «енархи», всегда помогаете друг другу. Ты – мне, я – тебе. Ты ведь знаком с префектом Гаронны?

– Разумеется, – Верн начал крутить большими пальцами. – Мне все же непонятно, с какой стати я должен его просить.

– Потому что тебя прошу я.

– И я должен выполнить твою просьбу, поскольку…

– Поскольку ты поспорил, – сказал Энцо, – будто я не смогу выяснить, что произошло с Жаком Гейяром и почему. Кстати, похоже, вся Франция в курсе нашего пари?

Префект Верн слегка пожал плечами:

– Такие слухи распространяются с нереальной быстротой.

– Так вот, если ты откажешься сотрудничать, некоторые люди и особенно пресса могут истолковать это как… ну, не слишком честное поведение с целью не платить в случае проигрыша.

Смешливые морщинки вокруг глаз префекта чуть расслабились, а губы, напротив, сжались.

– Маклеод, у тебя в роду итальянцев не было?

– Мать – итальянка.

– Его фамилия, случайно, не Макьявелли?

IV

В ярчайшем свете дуговых электроламп розовое кирпичное здание средневековой больницы резко выделялось на фоне ночного неба. На мосту собралась толпа сгоравших от любопытства зевак: никто не знал, почему в больничный сад съехались несколько десятков полицейских машин, а белые фургоны принадлежат научно-техническому подразделению полиции. И уж конечно, люди не догадывались, что делается за парусиновым забором, которым обнесли фонтан. Но все видели: возле музея что-то происходит.

Гусеничный подъемный кран в центре изуродованной лужайки казался исполином-силачом, воздевшим к ночным небесам огромную подрагивающую руку. Трос натянулся и заскрипел, когда массивная бетонная чаша-раковина закачалась в воздухе – муниципальный водопроводчик заранее отсоединил трубы и перекрыл воду.

Мужчины в белых спецкостюмах «Тивек» бродили по лужайке, как призраки, руководя изматывающе медленным процессом раскопок, готовые остановить экскаватор при первом намеке на находку, когда придется удалять сухую рыхлую землю по пылинке.

За полицейским барьером рядом с Энцо стоял Раффин, подняв ворот пиджака – вечер выдался прохладным, – и, глубоко засунув руки в карманы, взирал на происходящее с профессиональным бесстрастием. После звонка Энцо он вылетел в Тулузу первым же рейсом, спросив лишь: «Вы уверены?» Маклеод ответил: «На девяносто девять процентов», – и Раффин бросил: «Еду». Когда Энцо представил ему Николь, в глазах журналиста мелькнуло любопытство, но от комментариев он воздержался.

Энцо посмотрел на бетонную ракушку, покачивающуюся над головами. В свете дуговых ламп впечатление создавалось почти нереальное – раковина словно плыла по воздуху. Нервы были натянуты от ожидания, волнения и дурных предчувствий. Что, если он ошибся? Что, если под фонтаном ничего не окажется? Беспокойство многократно возросло при появлении в саду начальника полиции, плотного, спортивного вида мужчины с длинными баками; форменная куртка была узковата ему в плечах. Он жевал спичку, сдвинув ее в угол рта; козырек фуражки затенял глаза. Отведя Энцо в сторону, он сказал ему на ухо, чтобы перекрыть шум работающего крана:

– Если мы зря сюда приперлись и сковырнули фонтан, мсье, я вас в порошок сотру, будь у вас хоть министры в приятелях.

Очевидно, шефу полиции очень не нравилось получать приказы сверху.

Энцо смотрел, как французский коп небрежной походкой отошел к группе полицейских, наблюдавших за раскопками. Во рту пересохло. Уже целый час Маклеод мечтал о бутылке воды.

Раздался громкий крик, и ковш замер в воздухе. Один из белых призраков поднял руку, и экскаватор, дернувшись, отполз от ямы задним ходом. С ковша сеялись песок и пыль. «Привидения» дружно полезли в двухметровую яму. Энцо, Раффин и Николь подошли ближе. Судмедэксперты начали тонким слоем снимать землю с металлического ящика, лежавшего в земле под углом. Дуговые лампы перенесли ближе к краю. Водитель экскаватора заглушил мотор. Стало неестественно тихо. В ночном воздухе отчетливо слышалось дыхание собравшихся и шорох лопаты.

На расчистку ушло почти пятнадцать минут. На свет извлекли жестяной ящик цвета хаки, копию найденного под площадью Италии, потертый, поцарапанный и более ржавый, чем его собрат. Все стоявшие вокруг ямы задержали дыхание, когда один из судебных экспертов медленно отодвинул защелки и поднял крышку. В ярком электрическом свете показались две скелетированные руки, лежавшие сверху; под ними были еще какие-то предметы, разглядеть которые не удалось.

В яму со всеми предосторожностями спустили полицейского фотографа, который заснял найденный ящик в закрытом и открытом виде, а затем им занялся начальник белых призраков, перебирая содержимое ловкими пальцами, обтянутыми латексом.

– Две человеческие руки, – сообщил он из ямы. – Лучевые и локтевые кости повреждены. Головки плеча аккуратно вычленены из плечевых суставов, но и здесь на костях имеются повреждения.

Затем он смахнул пыль и плесень с прямоугольного деревянного ящичка.

– Подарочная упаковка компании «Моэ и Шандон». – Невольное удивление, чуть изменившее беспристрастные интонации судебного эксперта, подчеркнуло странность находки. Крышка сдвинулась в пазах, и все увидели, что ящик плотно набит тонкой упаковочной деревянной стружкой, а в середине лежит бутылка шампанского. – «Дом Периньон» тысяча девятьсот девяностого года, неоткрытая. – В голосе эксперта появилось легкое недоумение.

Задвинув крышку, он поднял литое оловянное распятие сантиметров пятнадцати в длину, перевернул его и внимательно осмотрел заднюю поверхность.

– Здесь какая-то надпись. – Он вынул маленькую лупу. – Дата. Первое апреля. – Он поднял голову, изумленно глядя на лица склонившихся к яме людей: – Это что, шутка?

– А разве кто-нибудь смеется? – мрачно уточнил начальник полиции.

Судмедэксперт положил распятие на дно сундука и взял маленький круглый предмет, похожий на бронзовую монету.

– Значок, – резюмировал он, повертев находку. – С рельефным изображением двух всадников на одной лошади. По периметру надпись «Siglium Militum Xpisti», – прочитал он через лупу. – Латынь, наверное. Не знаю, что означает. – Положив значок в сундук, он поднял большой кругляш, оказавшийся металлической бляхой с гравировкой «Утопия». – Похоже на собачий жетон.

Эксперт взял в руки последний предмет из сундука. Это оказалась новая кость.

– Не от рук, – сообщил он. – И слишком короткая для ноги. Не могу идентифицировать. – В замешательстве он посмотрел вверх: – Господи Иисусе, что все это значит?

Энцо знал ответ. Он смотрел в яму, напрягая глаза, силясь получше разглядеть содержимое ящика, не сомневаясь, что это новые элементы дьявольской головоломки, мрачной разновидности охоты за сокровищами – поисков разрозненных останков убитого человека.

ГЛАВА 10

Они ехали по улице Президента Вильсона к площади Трокадеро. Левый берег реки ушел вниз и пропал, виднелась только Эйфелева башня. Вблизи она выглядела очень массивной; ажурная стальная конструкция, которую ни с чем не спутаешь, словно пронзала вечернее небо. На площади Прав человека собралась толпа – поглазеть на антикитайскую демонстрацию, устроенную экстремальной религиозной группировкой «Фалун Гун», лидер которой всерьез называл себя пришельцем из космоса. Интересно, где он припарковал свою летающую тарелку?

В кафе вокруг площади Трокадеро кипела работа. В «Карет» стояла очередь: люди непременно хотели столик на веранде. В конце концов, это Шестнадцатый округ, здесь есть на что посмотреть. Можно и подождать с любимой ши-тцу [32]32
  Порода миниатюрных декоративных собак.


[Закрыть]под мышкой.

Энцо будто утратил способность к восприятию – от него упорно ускользал смысл предметов, найденных в тулузском ящике. Правда, он и пяти минут не имел на размышления. Они с Раффином и Николь большую часть ночи провели на допросе в полиции, а утром его вызвали в Париж к Garde des Sceaux – министру юстиции, буквально – хранителю печатей, которому подчиняются две системы – полицейская и судебная, – это один из самых влиятельных и престижных постов в правительстве. Энцо предположил, что министру вздумалось поздравить его с успехом проведенного расследования, Раффин держался более циничного мнения.

– Они хотят отстранить тебя от дела.

– Если бы речь шла о моем отстранении, министр вызвала бы меня к себе в кабинет, а не пригласила домой на ужин.

Раффин покачал головой:

– Вызови она тебя в офис, дело примет официальный оборот, и ты побежишь от здания Министерства юстиции с криком «Укрывательство!». А ужин в домашней обстановке означает, что все приватно, попросту. Министерша воззовет к твоему чувству долга и настойчиво попросит – а не прикажет – прекратить расследование.

– Но почему? Что правительству скрывать?

– Они же сели в лужу! Десять лет назад исчез главный советник премьер-министра, и никто не смог объяснить, куда он делся. Газеты только об этом и кричали. Постепенно событие отошло на второй план, оставшись загадкой. С неопределенностью можно жить сколь угодно долго. А ты доказал, что он был убит, и не просто убит, но расчленен, а останки захоронены по всей Франции. Теперь люди захотят узнать причину. В прессе уже подняли эту тему. От моей статьи в завтрашней «Либерасьон» членов правительства пробьет холодный пот. Во всех передовицах будут спрашивать, почему при всей своей технической оснащенности полиция и правительство десять лет не могли разгадать тайну исчезновения Гейяра, а профессор биологии из Тулузы справился с этим за неделю, – ухмыльнулся Раффин. – Говорю тебе, Энцо, в Елисейском дворце тебя смешают с грязью.

– Ну что ж, по крайней мере место роскошное, – пожал плечами Маклеод.

Машина свернула на улицу Жоржа Манделя. Тенистая аллея между двумя полосами дороги носила имя Марии Каллас. Раффин подъехал к солидному дому тридцать три, напротив которого когда-то жила оперная дива. Энцо неловко выбрался из салона – его тяготили официальный костюм, белоснежная рубашка и новый галстук. Вечер после жаркого дня был мягким и теплым. Подростки с воплями катались на роликах. Молодая парочка обнималась и целовалась на глазах у прохожих. Велосипедист с маленькой пассажиркой на багажнике неторопливо крутил педали. Малышка обернулась и с любопытством уставилась на Энцо круглыми глазками.

Потянувшись закрыть пассажирскую дверцу, Раффин сказал:

– Не позволяй себя запугать. И дай мне знать о результатах.

Энцо проводил взглядом машину, уехавшую в направлении Трокадеро, и повернулся к пятиэтажному дому из бледного камня, добытого в парижских катакомбах. Внутренний дворик отражал и усиливал голоса, доносившиеся из открытых окон квартиры на первом этаже. Энцо видел фигуры в смокингах и вечерних платьях, расхаживавшие по просторной зале с узкими бокалами шампанского в руках. Но ему было не сюда. Он нажал кнопку интеркома. Через несколько секунд послышался женский голос:

– Энцо Маклеод к мадам Мари Окуан.

Раздался щелчок – открылся электронный замок входной двери. Маклеод пересек мозаичный пол, между мраморных колонн подошел к лестнице, покрытой красной ковровой дорожкой. Министр юстиции Франции жила на третьем этаже.

Хозяйка сама открыла дверь. Энцо много раз видел ее по телевизору и всегда считал привлекательной женщиной. В жизни она оказалась еще красивее. Мари Окуан было не больше сорока пяти – слишком молода, чтобы занимать столь ответственный пост. Длинные черные волосы падали на плечи, редкая филированная челка красиво обрамляла тонкое моложавое лицо. Полные губы были растянуты в широкой улыбке, а темно-синие глаза сияли непривычным радушием. Она была ниже ростом, чем представлял Энцо, в черном вечернем платье из легкой ткани, подчеркивавшем стройную фигуру, с узким V-образным вырезом, обнажавшим белоснежную кожу шеи, но пристойно заканчивавшимся у маленькой груди.

– Я очень рада, мсье Маклеод, что вы смогли прийти.

«Можно подумать, у меня был выбор», – подумал Энцо.

– Это большая честь для меня, мадам министр.

Она улыбнулась его неловкой вежливости и подала руку, которую Энцо довольно неуклюже пожал.

– Пожалуйста, проходите.

В холле окна с мелким переплетом давали достаточно света. Экзотические деревянные фигурки ручной работы стояли на туалетном столике с мраморной крышкой. Огромный старинный шкаф почти доставал до потолка с лепными карнизами.

– Лионский, – сказала Мари Окуан. – Людовика Четырнадцатого. – Она улыбнулась: – Вы знаете, в Тринадцатом округе есть склад бесценной старинной мебели, где государственные министры могут выбрать обстановку для своих кабинетов, но, к сожалению, дом приходится обставлять за собственные деньги. Весьма обидно, учитывая, что жалованье у нас невелико.

Через двойные двери она провела Энцо в классическую французскую столовую с лепным потолком, мраморным камином и зеркалом в позолоченной раме. На этом Франция заканчивалась и начинался Китай: длинный стол черного лака с восемью стульями и буфеты красного дерева с дверцами, отделанными бамбуком и инкрустированными перламутром, уставленные тщательно подобранными вазами и фарфоровыми фигурками династий Мин и Цин. Керамические драконы разевали пасти по обе стороны cheminée. [33]33
  Камин (фр.).


[Закрыть]Яркие коврики устилали паркетный пол, на кремовых стенах висели подлинные китайские свитки с изображением мостов, будд, розоволицых детей. Даже жалюзи были собраны из планок красного дерева в китайском стиле. Красный фонарь разливал над столом мягкий свет. Мелодичные звуки классического китайского оркестра, то резкие, то протяжные, создавали музыкальный фон.

– Я думал, Чайна-таун на левом берегу, – пошутил Маклеод.

Министр улыбнулась:

– Я училась в школе в Китае. Отец был послом в Сингапуре, а затем в Пекине. Я говорю по-китайски и на кантонском диалекте. – Она провела его в смежную гостиную, где двое мужчин и седовласая дама лет шестидесяти поднялись навстречу им из кресел. Более молодой из мужчин выступил вперед и протянул руку. Он был высоким, с редеющими каштановыми волосами, немного моложе Энцо.

– Кристиан Окуан, – представился он.

– Мой муж, – без всякой необходимости поспешила прибавить министр юстиции. – А это судья Жан-Пьер Лелон и его жена Жаклин.

Энцо пожал руку каждому:

– Enchanté. [34]34
  Восхищен (фр.).


[Закрыть]

Молодой человек в белом пиджаке хлопотал у двери. Мари Окуан сделала ему знак.

– Что вы будете пить? Кажется, шотландцы выбирают виски?

– Спасибо, с удовольствием.

– Какую марку предпочитаете?

– «Гленливет», если у вас есть. – Энцо почти не сомневался в отрицательном ответе.

Но министр невозмутимо кивнула официанту и провела Энцо к креслу.

– Судья Лелон – один из лучших juges d’instruction [35]35
  Следователь (фр.).


[Закрыть]в Париже. Вы знаете, что juge d’instruction?

– Судья, ведущий полицейское расследование.

– Значит, вы знакомы с нашей правовой системой?

– Я живу во Франции двадцать лет, министр.

– О, конечно-конечно! Вы оставили жену и семью в Шотландии, предпочтя Кагор и concubinage [36]36
  Внебрачное сожительство (фр.).


[Закрыть]с молодой дамой, которая умерла, дав жизнь вашей дочери. Софи, кажется?

Мари Окуан ничуть не скрывала, что о нем специально собирались сведения. Энцо словно холодной водой окатило.

– Да.

– Скажите мне, – подалась вперед министр, отодвинувшись на краешек кресла, – что заставляет мужчину бросать семью и успешную карьеру ради переезда в другую страну, где он преподает биологию в заштатном вузе?

Энцо посмотрел на министра юстиции и решил, что не очень-то она ему и нравится – слишком покровительственно и высокомерно держится.

– На это может сподвигнуть только секс, министр, – ответил он самым серьезным тоном.

Не подавая виду, Маклеод насладился немым шоком – словно в комнату внесли что-то нечистое, а затем Мари Окуан расхохоталась и захлопала в ладоши, как ребенок. На лицах гостей появились вежливые улыбки, хотя присутствующих явно оскорбила вульгарность Энцо.

– Браво, мсье Маклеод, браво. Думаю, мы с вами отлично поладим.

Энцо, напротив, был уверен в обратном. Ему принесли виски. Первый официальный тост подняли за здоровье. Завязалась светская беседа. Кристиан Окуан рассказал, что является директором Сельскохозяйственного банка. Это объясняло, как они смогли себе позволить шкаф Людовика XIV и квартиру на улице Жоржа Манделя. Из газет Энцо знал об отсутствии у четы Окуан детей и заметил, что они не смотрят друг другу в глаза. Язык телодвижений свидетельствовал о непоправимом крахе отношений этой пары, но они оставались вместе, сохраняя лицо. Судья Лелон хранил молчание, настороженно поглядывая на Энцо из-под густых бровей, зато его жена, не закрывая рта, трещала о тяготах подготовки к августовскому переезду в летний коттедж в Бретани. Судья на секунду оторвал взгляд от Энцо, посмотрел на жену и довольно зловеще изрек:

– Пожалуй, в этом году ты прекрасно съездишь одна, Жаки.

Наконец они перешли за стол, устеленный бамбуковыми ковриками, на которых лежали палочки. Принесли жасминовый чай в тонких фарфоровых чашках, и потянулась череда китайских блюд, вовремя подносимых из кухни двумя официантами. Еда оказалась превосходной, и Энцо не заставил себя упрашивать.

Министр юстиции отлично владела искусством вести беседу – задавала умные вопросы, делала тонкие замечания. Выяснив, что Энцо любит музыку, она призналась в своей горячей любви к спелеологии.

– Я часто бываю в ваших краях, – говорила Мари Окуан. – Однажды спускалась по веревке в gouffre [37]37
  Карстовая расщелина (фр.).


[Закрыть]в Падираке. – Вино текло рекой. Энцо немного расслабился, и министр не упустила этого момента: – Насколько я знаю, ваша шотландская дочка сейчас работает в Париже?

Он поднял глаза от тарелки, ощущая, как краснеет.

– Да.

– Письменный и устный перевод – перспективная профессия в расширяющейся Европе. У нее практика?

– Да, по-моему.

Министр поставила локти на стол.

– Могу устроить ее на хорошую должность в одном из министерств.

– Вряд ли она захочет.

– Но отчего же? – изумилась Мари Окуан.

– Она не слишком расположена к своему отцу. Думаю, отвергнет любую помощь, как-то связанную со мной.

Министр пожала плечами.

– Глупышка, – бросила она и резко сменила тему: – Так что вы думаете о заседании нового парламента в Эдинбурге?

– Считаю правильным все, что приближает процесс принятия решений к народу.

– Вот как? Некоторые политические обозреватели считают «народ» недостаточно квалифицированным или информированным, чтобы принимать решения.

– О, совсем забыл! – съязвил Энцо. – Вы, французы, полагаете, что государством должна управлять интеллектуальная элита. Президент, премьер и половина кабинета министров во Франции традиционно заканчивают Национальную школу управления – ЕНА. «Енархи», так вы себя называете? Префекты провинций, руководящие упомянутым необразованным простонародьем, тоже назначаются вами, а не избираются жителями, верно?

Министр осталась невозмутимой.

– Интересная точка зрения, мсье Маклеод. Позвольте обратить ваше внимание, что, согласно вашим же меркам, половина членов правительства не являются выпускниками ЕНА. А «енархи» попадают в органы власти благодаря своим способностям и служебному соответствию.

Обед подходил к концу, и Энцо чувствовал, что с него достаточно. Вино придало ему смелости, усталость подточила терпение. Он смял салфетку и бросил ее на стол.

– Министр, почему я здесь?

Глаза Мари Окуан сделали почти неуловимое движение в направлении мужа. Тот немедленно поднялся на ноги:

– Жаклин, я нашел те гравюры. Пойдемте в кабинет, выбирайте, какие захотите. А потом мы присоединимся к остальным за кофе с ликером.

– Конечно. – Мадам Лелон поднялась из-за стола с застывшей любезной улыбкой.

– Извините нас, – произнес Кристиан.

Когда они вышли, Энцо оказался наедине с Мари Окуан и сидевшим напротив судьей Лелоном. Неожиданно для себя Маклеод ощутил груз неясной ответственности.

– Готовы результаты экспертизы ДНК рук, найденных в Тулузе, – произнесла министр. – Это действительно останки Жака Гейяра.

– Я в этом не сомневался.

– Осталось дождаться отчета патологоанатома.

– А он вряд ли много вам скажет. Разве что напишет: повреждения в виде зарубок и бороздок на костях возникли, когда Гейяр пытался закрыться руками от ножей убийц.