Текст книги "Опасная тайна зала фресок"

Автор книги: Питер Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Питер Мэй
«Опасная тайна Зала фресок»

Посвящается Ариане и Жильберу

Обыкновенные [люди] должны жить в послушании и не имеют права переступать закона, потому что они, видите ли, обыкновенные. А необыкновенные имеют право делать всякие преступления и всячески преступать закон, собственно потому, что они необыкновенные.

Ф.М. Достоевский. Преступление и наказание

ОТ АВТОРА

Хочу выразить искреннюю благодарность всем необыкновенным людям, столь щедро делившимся со мной знаниями и посвящавшим свое время исследованиям, необходимым для написания этой книги, в частности патологоанатому Стивену С. Кэмпмену, доктору медицины и судмедэксперту из Сан-Диего, Калифорния; Майку Бакстеру, начальнику службы судебно-медицинской экспертизы в полицейской лаборатории в Данди, Шотландия; Ариане Батай и Жильберу Раффину за «студию» в Сен-Жермен де Пре, прекрасную парижскую квартиру, фермерский дом в Коррезе, безграничное терпение и, главное, за дружеское ко мне отношение; Лорен Кастелли за редкую способность проникать в сущность сложной работы человеческого разума; Жан-Пьеру и Жаклин Лелон за возможность использовать в романе описание их дома в Тринадцатом округе Парижа; Патрисии и Жану Иву Бурбонну за разрешение появляться в их квартире на авеню Жоржа Манделя; Шарлю-Анри Монтину, обладателю диплома Национальной школы администрации Французской республики, гражданскому администратору кабинета премьер-министра Франции; Антуану Дюррлеману, директору вышеуказанной школы; Анн-Мари Стейб, ответственной за связи с общественностью в той же школе; Алану Линчу, выдающемуся художнику, за его замечательную студию на Иль-Сен-Луи; Дельфине Серф, автору книги «Катакомбы Парижа»; Барбаре Петерс, редактору «Пойзонд пен пресс», которая извлекла из меня максимум, заставив работать с полной отдачей; и, наконец, моей любимой супруге Джанис Холли: мне пришлось порядком потрудиться, чтобы разгадать шарады, которые жена с ее коэффициентом интеллекта 167 придумала для этого романа.

ПРОЛОГ

Август 1996 года

Он выбежал в мощенный булыжником двор. Его частое дыхание отражалось от полукруглых стен апсиды – неровное, судорожно-резкое, выдающее страх и обреченность.

Он наизусть знал каждое витражное окно, выходящее в клуатр: яркие краски, заточенные в стекло и закрепленные эмалью – «Чудо с облаткой», «Жертвоприношение Илии», «Мистическая виноградная давильня». [1]1
  Распространенный мотив в средневековом европейском (особенно витражном) искусстве – религиозный символ жертвы, принесенной Христом. – Здесь и далее примеч. пер.


[Закрыть]Любимые образы терялись в непроницаемой тьме.

Лунный свет играл на гладких булыжниках, отполированных за много веков монашескими сандалиями. Оскальзываясь и оступаясь, он пробирался между контрфорсами со сжавшимся от отчаяния сердцем. Незамеченное зеленое ведро откатилось в темноту, расплескивая по двору вонючие помои. Дверь оказалась приоткрытой, словно ждала его. Галерею заливал призрачный лунный свет, косо падавший между башней и апсидой и сочившийся через матовое стекло арок. Добежав до указателя «Монастырские витражи», он повернул в сторону ризницы.

Дверь в церковь была не заперта, и его поглотило беспредельное торжественное спокойствие. Витражи казались черными в мертвенном свете почти полной луны. С каждым резким, болезненным вдохом паника наполняла огромный сводчатый неф. Справа статуя Девы с Божественным младенцем на руках безучастно взирала на него, бесчувственная к молитвам, которые он возносил ей много лет. Стены соседней часовни пестрели записками с объявлениями, которых он никогда не прочтет.

Услышав за спиной шаги и тяжелое дыхание, он кинулся к северной галерее мимо приделов Святого Павла, Святого Иосифа и Душ в Чистилище. У дальней стены собора девяносто посеребренных органных труб сияющими колоннами тянулись к фигуре воскресшего Христа с двумя ангелами. Бегущий хотел возопить о помощи, но знал, что помочь ему они не в силах.

Он свернул в девятиметровый пролет единственного в Париже амвона, поперечной навесной галереи, разделяющей парадную и служебную части храма, где гармонично перекликались ажурная резьба каменных перил и кружевные винтовые лестницы, поднимавшиеся вокруг стройных колонн, вершины которых терялись в непроглядной тьме. Он остановился у изображения распятого Христа, Голгофы, взятой из часовни Политехнической школы взамен предыдущей, уничтоженной во время революции. Сколько раз он преклонял колена перед этим алтарем, чтобы вкусить плоть и кровь Его…

Остановившись, он в последний раз встал на колени. Шаги преследователей раздавались почти за спиной. Обернувшись, он еще успел увидеть табличку «Соблюдайте тишину», показавшуюся знаком, властно призывавшим к молчанию, прежде чем красный свет померк и сменился полным мраком.

ГЛАВА 1

I

Июль 2006 года

Улица Двух мостов проходит через центр острова Сен-Луи – от моста Марии, перешагнувшего Сену в северной его части, до моста Де-ля-Турнель на юге. Остров Сен-Луи, не более двух сотен миль в ширину, вместе с островом Де-ля-Сите находятся в самом сердце старого Парижа.

Энцо оставалось только гадать, на какие средства его доченька смогла позволить себе квартиру в таком районе – особняк в четыре сотни квадратных метров жилой площади стоил больше трехсот тысяч евро. Но Саймон сказал, что Кирсти занимает крошечную студию на шестом этаже, под самой крышей, и компания выделяет ей субсидию на оплату жилья.

В предрассветный час сидя дома в Кагоре, Маклеод в сотый раз задавался вопросом – а правильно ли вообще ехать к ней? Ему в любом случае нужно было в Париж. Дурацкое пари! Но в конечном итоге на его решение невольно повлияла Софи.

Ночь была теплой, под семьдесят, [2]2
  По Фаренгейту, около 20 °C.


[Закрыть]а воздух – влажным и липким. Где-то в хаосе средневековых красных черепичных крыш часы пробили два – глубокий чистый звон, раздававшийся не одно столетие. Старый квартал древнего города на юго-западе Франции был заложен еще во времена римского владычества, и порой, в минуты нестерпимого одиночества, Энцо ощущал дыхание истории. Его кресло стояло напротив открытого окна, гитара касалась груди. Глядя в потолок, он водил стальным слайдером по грифу; струны тихо стонали, пробуждая к жизни тоскливый блюз по не столь далекому прошлому. Из-за поездки в Париж он неминуемо пропустит начало ежегодного Кагорского блюзового фестиваля.

В коридоре заскрипели половицы.

– Пап!

В дверном проеме стояла Софи в ночной рубашке. Маклеод смигнул неожиданные слезы – он до сих пор удивлялся, как сильно любит дочь.

– Ты должна уже десятый сон видеть, Софи.

– Пап, иди спать, уже поздно, – мягко сказала она. Наедине с ним Софи всегда говорила по-английски. От резкого шотландского выговора в теплом воздухе летней ночи словно повеяло сладким запахом виски. Прошлепав по полу, Софи подошла и уселась на подлокотник кресла. Маклеод почувствовал тепло ее тела.

– Поехали со мной в Париж!

– Для чего?

– Познакомишься со своей сестрой.

– У меня нет сестры, – отрезала она. В этой фразе не было затаенной вражды, лишь хладнокровная констатация факта.

– Она моя дочь, Софи.

– Ненавижу ее!

– Но ты же совсем ее не знаешь!

– Она ненавидит тебя. Как мне может нравиться такой человек? – Взяв гитару, Софи прислонила ее к подоконнику и соскользнула с подлокотника в кресло, втиснувшись рядом с отцом и положив голову ему на грудь. – Пап, я тебя очень люблю.

Дом удалось отыскать достаточно быстро – номер девятнадцать-бис на западной стороне улицы, рядом с магазином «Ле Марше дез Иль», где торговали овощами и фруктами. Маклеод не знал кода, чтобы войти во двор. Можно позвонить консьержке, но что он скажет? Что здесь, на последнем этаже, живет его дочь? Да и впусти его охранница, что он станет делать, если Кирсти захлопнет дверь перед его носом?

Он позавтракал в бистро «Лило Ваш» на углу улицы Сен-Луи, в одиночестве сидя у окна и рассеянно глядя на лица многочисленных прохожих. Солнечные лучи проникали между высокими старыми домами, скривившимися под причудливыми углами. Он сидел до тех пор, пока ресторан не опустел и официант не начал нетерпеливо кружить поодаль, ожидая, когда расплатится последний посетитель, и он сможет пораньше освободиться. Маклеод попросил счет и перебрался в «Бар Людовика IX» – буквально напротив. Выбрав столик у самых дверей, он просидел над кружкой пива почти два часа. Мимо проходили люди. Время шло. Солнечные лучи падали уже более полого – солнце еще ниже опустилось к линии горизонта, начинался вечер. Туристы так и тянулись нескончаемым потоком, потные от июльской духоты; частные автомобили и такси испускали сизые выхлопные газы в дрожащее жаркое марево долгого парижского летнего дня.

А потом он увидел ее и, несмотря на многочасовое ожидание, его словно ударило молнией. Он не встречал ее двенадцать лет и помнил язвительным, трудным пятнадцатилетним подростком, девчонкой, не желавшей с ним разговаривать. Она переходила улицу Двух мостов, держа в руках множество розовых пакетов, раздувшихся под тяжестью продуктов. Джинсы на Кирсти заканчивались на несколько дюймов выше щиколотки и открывали бедра, короткая белая майка выставляла на всеобщее обозрение плоский живот. Это было модно, хотя шло немногим, но Кирсти входила в число таких счастливиц. Она была высокой, в отца, с широкими плечами и красивыми ногами и тоже носила длинные волосы, правда, в отличие от Энцо не собирала их в хвост. Ее темно-каштановая, как у матери, шевелюра развевалась на теплом ветру, словно знамя свободы.

Бросив на стол несколько монет, Маклеод поспешил наперерез и нагнал дочь у самых ворот – она высвобождала руку, чтобы набрать код.

– Давай подержу, – сказал он, когда зажужжал электрический замок и она открыла дверь ногой.

Вздрогнув, Кирсти обернулась. Сбитая с толку неожиданным в Париже шотландским акцентом и странной фамильярностью незнакомца, она лишь через несколько секунд узнала отца. За это время Энцо успел отобрать у нее пакеты и галантно придержал открытую дверь. Вспыхнув от смущения и неловкости, Кирсти протиснулась мимо него. Времени, необходимого для этого простого действия, хватило, чтобы ее вновь охватило привычное негодование.

– Что тебе нужно? – прошипела она, понизив голос, словно опасаясь, что кто-нибудь услышит.

Маклеод поспешил за ней по узкому проходу, ведущему в крошечный мощеный дворик с деревьями в кадках. Вокруг на головокружительную высоту поднимались дома, оставляя вверху маленький квадратик голубого парижского неба. Окна первых этажей были зарешечены. Дверь в квартиру консьержки находилась у подножия старинной деревянной лестницы.

– Просто поговорить, Кирсти. Провести с тобой немного времени.

– Забавно… – Ее голос задрожал от негодования. – Когда мне хотелось побыть с тобой, тебя никогда не оказывалось рядом. Ты был слишком занят новой семьей.

– Это неправда, Кирсти. Я бы отдал тебе все свое время без остатка, если бы ты позволила.

– Ну да! – Подойдя к лестнице, она резко обернулась. Краски сбежали с ее лица. – Ну еще бы, это же моя вина. Следовало догадаться. Это я виновата, что ты от нас ушел. Это из-за меня ты решил жить во Франции с другой женщиной, завести новую семью. Как же я сразу не поняла? Ночи напролет я лежала без сна, слушая, как мама плачет в соседней комнате, пока не заснет, и не догадывалась, что это моя вина! Все дни рождения и праздники, когда тебя не было рядом. Все моменты в жизни девочки, когда ей важно знать – папа видит и гордится ею. Школьный концерт. Спортивный праздник. Вручение аттестата. Как же я не поняла, что сама во всем виновата? У тебя же была очень веская причина для отсутствия, правда? – Кирсти замолчала, тяжело дыша. Испепеляющий взгляд молодой фурии трудно было выдержать. Впервые в полной мере испытав на себе силу гнева старшей дочери, Маклеод растерялся от неожиданности. – Отдай! – Кирсти ухватила пакеты с покупками, но Энцо отвел руку.

– Кирсти, пожалуйста! Не было дня в моей жизни, чтобы я не вспоминал о причиненной тебе обиде. Ты понятия не имеешь, как сложно объяснить некоторые вещи ребенку. Но я же твой отец, я люблю тебя! Все, о чем я прошу, – поговорить. Рассказать тебе, как все произошло, как было на самом деле…

Гнев во взгляде Кирсти сменился презрением. После паузы она произнесла:

– У меня нет отца. Мой папа умер очень давно. – Посмотрев на пакеты в его руке, она спросила: – Так и будешь держать? – И, не дав ему времени ответить, бросила: – Ну и черт с тобой, оставь себе.

Она повернулась и побежала вверх по ступенькам, оставив Энцо сожалеть о том, что все так глупо вышло, и мучиться от пронзительного одиночества и утраченной надежды на примирение.

Он долго стоял так, потом аккуратно положил пакеты на первую ступеньку – не было смысла гнаться за Кирсти по лестнице, – медленно повернулся и побрел к выходу.

II

Энцо сидел один в ресторане «Конгс» на улице Нового моста, когда наконец появился Саймон. «Конгс» был переполнен посетителями, шумно восхищавшимися открывавшейся с крыши здания «Кензо» панорамой Парижа в чудесном вечернем свете. Энцо надеялся пообедать в «Самаритэн», где вид был еще лучше, и насладиться безмолвным диалогом со своими старыми знакомыми – Пантеоном, собором Парижской Богоматери, Эйфелевой башней. Но ресторан оказался закрыт, и пришлось довольствоваться видом на башню Сен-Сюльпис, прогулочные катера у Нового моста и бессмысленной болтовней парижского бомонда, избранного круга, в котором Энцо давно уже не чувствовал себя настолько чужим. Все сидели компаниями, что лишь подчеркивало его одиночество. Есть не хотелось – Маклеод едва притронулся к обеду, зато почти прикончил заказанную бутылку «Пино нуар».

Помахав официанту, Саймон подтянул стул и сел. Заверив, что уже пообедал, он налил себе из бутылки Энцо. Потягивая вино, Саймон повернулся к окну и некоторое время любовался открывавшейся панорамой, словно пытаясь найти ответ на незаданный вопрос. Обернувшись, он сказал:

– Почему у тебя всегда такой жалкий вид, Сорока?

– Потому что мне паршиво, – отозвался Маклеод, слегка пожав плечами – чисто галльский жест, бессознательно усвоенный за много лет жизни во Франции. – Так когда ты возвращаешься в Лондон?

– Завтра. – Саймон посмотрел ему в глаза и вздохнул: – Не знаю, чем тебе здесь не живется. Оглядись вокруг, Сорока! – Это прозвище Саймон дал приятелю еще в детстве, когда в темных волосах Маклеода проглянула белая прядь. – У тебя налаженная жизнь, прекрасная квартира в Кагоре, дочь, за которую любой родитель жизнь отдаст не задумываясь… – Господи, Энцо, извини. – Он изменился в лице.

Маклеод невесело улыбнулся и покачал головой:

– Болван. Тебе повезло, что у тебя нет дочери, которая приводит домой бойфрендов с дурацкими прическами и жутким пирсингом.

– Ты про Бертрана?

– Он слишком стар для Софи.

– Сколько ему?

– Двадцать шесть.

– А Софи? Восемнадцать?

– Девятнадцать.

– Значит, семь лет разницы. А когда в тридцать лет ты завел семью с Паскаль, ей сколько было?

Энцо возмутился:

– Двадцать три, но это же совсем другое!

– Ничего это не другое. И там семь лет, и здесь столько же.

– Я не заставлял Паскаль бросать учебу. Надеялся, что смогу предложить ей больше, чем всю жизнь вкалывать в какой-нибудь дурацкой гимназии.

– Например? Блестящую карьеру судмедэксперта, которая сделала тебе ручкой?

Энцо помрачнел, скрестил руки на груди и вытянутые ноги в щиколотках. Тот, кто знаком с языком тела, сразу понял бы, что Маклеод не желает продолжать этот разговор.

– Я не лезу кого-то судить, но Паскаль было всего двадцать три года, – сказал Саймон. – Сущий ребенок, Господи Иисусе! Ты давно общался с двадцатитрехлетними?

– Еще не хватало, – хмыкнул Энцо. – Это же ты предпочитаешь спать с молоденькими.

– Так вот, к твоему сведению, секс с ними классный, но поговорить не о чем. Почему, по-твоему, ни один из моих романов не длится больше трех недель?

– Потому что ты слишком стар и быстро выдыхаешься.

Саймон ухмыльнулся:

– Проницательный, как судмедэксперт!

Некоторое время они молча пили вино и слушали шум, доносящийся из ресторана.

Наконец Саймон спросил:

– Так что случилось?

Энцо отвел глаза:

– Она не хочет даже говорить со мной.

Когда он поднял взгляд, Саймон задумчиво рассматривал свой бокал, ссутулившись и как будто сразу постарев лет на десять. Много лет Энцо привычно считал его мальчишкой, с которым ходил в школу, играл в ансамбле, ухаживал за девчонками. Теперь, с чуть склоненной головой, когда-то темной бородкой, словно подернутой инеем, с поредевшими волосами, сквозь которые просвечивала кожа, с темными кругами под запавшими глазами, приятель выглядел на свой истинный возраст – почти полвека. Оторвав взгляд от бокала, Саймон осушил его одним глотком.

– Я надеялся, что-нибудь изменилось.

– С чего бы?

Это Саймон сказал ему, что Кирсти в Париже.

– Ее мать… – Саймон подозвал официанта и заказал бренди. – Ты же знаешь, мы старые друзья…

Маклеод кивнул. Он и сам не смог бы внятно объяснить, почему все вышло так, а не иначе. Все трое выросли в южной части Глазго и дружили с самого детства. Линда встречалась с Саймоном до Энцо, и у них все было вполне серьезно, пока он не уехал в Англию изучать юриспруденцию. По возвращении Саймону ничего не оставалось, как стать шафером на их свадьбе.

– Линде казалось, что-то могло измениться. В конце концов, Кирсти уже взрослая, заканчивает аспирантуру. Специализация: письменный и устный перевод. Между прочим, не всякому дают годовую стажировку в Париже, разве что на плечах не голова, а компьютер!

– Ничего не изменилось. По крайней мере для Кирсти.

– Что она сказала?

– Послала меня подальше.

Принесли бренди. Саймон задумчиво отпил из бокала.

– И что теперь?

– Домой поеду.

– У тебя же встреча с Раффином?

– Пропало настроение идти.

Саймон приподнял бровь:

– Две тысячи евро, Энцо. При твоей зарплате это большие деньги.

Энцо разозлился. Собственно, Саймон и подбил его на это пари, а потом, будучи единственным юристом из присутствующих, согласился быть судьей и хранить деньги у себя вплоть до исхода спора.

Свободных столиков под бело-полосатым тентом кафе «Ле Бонапарт» почти не осталось. Заведение пользовалось любовью как среди парижан, так и у туристов как очень французское, вернее, типично парижское. Посетителей было много, они потягивали напитки и глазели на безостановочный людской поток на площади Сен-Жермен де Пре. Уже почти стемнело, и бежевые стены старой церкви, подсвеченные прожекторами, резко выделялись на фоне темно-синего неба. Энцо отыскал столик в углу и заказал бренди. Было одиннадцать часов, он приехал с опозданием. Возможно, Раффин ушел, не дождавшись. Маклеод заверил журналиста, что тот легко узнает его по собранным в хвост волосам и седой пряди у левого виска, как-то не подумав, что окружающие видят в первую очередь здоровяка в мешковатых брюках, белых кроссовках, огромной футболке навыпуск и с парусиновой торбой через плечо, с которой он никогда не расставался. Софи поддразнивала отца, называя его старым хиппи; наверное, таким он казался большинству людей. Будучи крупным от природы и мускулистым, как спортсмен (Энцо был заядлым велосипедистом – поддерживал форму), Маклеод всегда выделялся из толпы. Он знал, что нравится женщинам, но после Паскаль не заводил романов.

В двадцать минут одиннадцатого, допив бренди, Маклеод уже поглядывал на дверь, роясь в кармане в поисках мелочи, когда вдруг почувствовал, что рядом кто-то стоит. Подняв глаза, он увидел высокого стройного молодого человека с каштановыми волосами, падавшими на поднятый воротник белой рубашки. Через плечо у него была небрежно переброшена легкая летняя куртка, а безукоризненно отглаженные брюки, стянутые ремнем на тонкой талии, собирались складками над сияющими черными кожаными итальянскими туфлями. Держа сигарету кончиками длинных пальцев, он сделал последнюю затяжку, прежде чем окурок описал светящуюся дугу и упал на булыжники мостовой. Молодой человек протянул пахнущую табаком руку:

– Роже Раффин. Извините за опоздание.

– Ничего, – ответил Энцо, пожав протянутую ладонь и удивившись, какая она холодная.

Раффин уселся на свободное место и с непринужденностью vrai Parisien [3]3
  Настоящий парижанин (фр.).


[Закрыть]помахал официанту в белой рубашке и черном фартуке, материализовавшемуся у их столика почти мгновенно.

– Мне «Пуйи-фюме». Бренди? – уточнил он у Энцо.

В ожидании заказа Раффин прикурил новую сигарету и произнес:

– Я посмотрел в Интернете, мсье. Там сказано, что вы преподаете биологию в университете Поля Сабатье в Тулузе. Почему я вообще должен тратить на вас время?

– Я работал в шотландской police scientifuque. [4]4
  Научно-техническое подразделение полиции (фр.).


[Закрыть]Давно, еще до появления Интернета.

– И вы считаете, этого сегодня достаточно, чтобы давать заключения?

– Я по образованию судебно-медицинский эксперт и биолог, мсье Раффин. Семь лет работал в полиции Стрэтклайда в Глазго, последние два года в качестве начальника медико-биологической лаборатории, в ведении которой находилось все – от анализа крови с крупных криминальных разборок до определения состава волосков и волокон. Я участвовал в создании базы данных ДНК, интерпретации повреждений одежды и детальном осмотре мест преступления. Я упоминал, что являюсь одним из четырех байфордских специалистов [5]5
  В 1981 г., после осуждения Йоркширского Потрошителя, которого не могли поймать шесть лет, полицейский инспектор Лоуренс Байфорд предложил в обязательном порядке привлекать к расследованию особо тяжких преступлений квалифицированных экспертов-аналитиков и шире внедрять научные методы расследования.


[Закрыть]в Великобритании? Это автоматически делает меня экспертом-аналитиком серийных убийств.

– Делало, мсье Маклеод. Все изменилось.

– Я регулярно знакомлюсь с последними достижениями в данной области.

– Отчего же вы прекратили этим заниматься?

– По личным причинам.

Раффин оценивающе смотрел на Энцо светло-зелеными глазами. На вид ему было лет тридцать пять – тридцать шесть. Очень гладкая загорелая кожа, бледные губы, нос тонкий, заостренный и немного великоватый, но он не портил Раффина. Когда принесли напитки, журналист вздохнул и сделал маленький глоток из запотевшего бокала.

– И все-таки почему я должен с вами сотрудничать?

Энцо резким движением осушил бокал. Обжигающая жидкость огненным водопадом устремилась в желудок. Маклеод ощущал прилив безрассудства и желание заполнить пустоту, образовавшуюся в его жизни, но счел за лучшее умолчать о пари.

– Потому что я намерен выяснить, что случилось с Жаком Гейяром, – сказал он. – С вашей помощью или без нее.