Текст книги "Тихий гром. Книга третья"

Автор книги: Петр Смычагин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

– Война, ведь она для всех не конфетка, – степенно заметил дядька Ерема, не торопясь набивая трубку. – Никому от нее добра нет.

– Э-э, чегой-то не то говоришь ты, дядька Ерема, – возразил Василий. – Ежели никому от нее добра нет, то для чего же воюют люди?

Вроде, бы простой вопрос не на шутку озадачил дядьку Ерему. По всей видимости, ни задавать, ни отвечать на него этому человеку не приходилось, может быть, потому что много лет прожил бирюком в лесу. Набив табаком трубку, раздумчиво почесал в затылке и, не найдя ответа, пошел в прихожую прикурить от лампы.

– Так ведь сроду воюют люди, – снова заговорил он, воротясь и присев на свое место, – а для чего воюют, про то их и пытать надо. Вы ж воевали, вот и скажи, за что.

– Ну, про нас и собаки не брешут. Зачалась война – в теплушки посадили, винтовки, котелки выдали и повезли, куда им надо. Нас ведь иные офицерики пушечным мясом в глаза величают, а ежели поласковей, так серой скотинкой кличут. Тому вон баранчику баушка, небось, не поясняла, для чего позвала… Вот и мы на войне такие ж бараны, да и немецкие солдаты – тоже…

– То я давно знаю, – хитровато улыбнулся Ерема, распуская по комнате душистый дымок. – А ты, коли знаешь, скажи, из-за чего ж воюют люди?

– Да я тебе сказываю, что люди-то шибко разные бывают…

– Так не про серую скотинку я спрашиваю, – засмеялся Ерема, – а про людей.

– Ну, пан твой, за что воюет?

– Того не докладал он мне. Но, заметно было, пошел без радости. Панночку молодую с дитем покинул. А она, как подходили немцы, сбежала… Не верится, чтоб им нужна была та война. Где они теперь все?

В начале разговора Василию казалось все это просто и понятно. Солдатская жизнь еще до войны и потом на фронте давно отгородила его от офицеров непроницаемой стенкой. А тут вдруг понял, что есть в его суждении какой-то изъян. Выходит, что и пану война не нужна, коли потерял он все, может, и голову. Да и мало ли офицеров гибнет…

– Оно, конечно, едва ли много найдется охотников башку-то свою подставлять, – нехотя согласился он и тут же сам себе возразил: – Так ведь кому-то нужна она, проклятущая, все-таки! Кто-то ж ее зачинает?

– Хотел бы я то знать, – вздохнул дядька Ерема, вертя в руках уже погасшую трубку и поглядев на стенные часы в деревянном футляре. – Не сама же она начинается, как чума.

– Мы, как слепые котята, – усмехнулся Василий. – Глядишь на его, на котенка, тычется мордой возля самой сиськи, а найтить никак не может. Чую, что рядом гдей-то лисичка, а на след никак не выйду.

– Не нашего ума это дело, должно быть… Сидеть-то не устал?

– Нет, посижу еще… Ума-то, может, и не нашего, да шкура-то вот вся испорота наша и закапывают нас же. А, поколь голова еще на плечах и не звенит в ей, как вон у Григория, помозговать не мешает. В тот день, как итить нам в штыки, чистенький такой офицерик, видать, из тылу, все про какие-то Дарданеллы толковал перед строем. Будто бы завоевать нам их надоть зачем-то непременно… Вот он, наверно, все как есть мог бы разобъяснить.

– Не стал бы он тебе объяснять, – убежденно возразил дядька Ерема. – А когда бы и взялся толковать про то, так напустил бы туману, чтоб еще больше тебе заморочить голову.

– Эт отчего так?

– Да, сам же ты сказал, что баба Ядвига ничего не поясняла своему барану перед тем как зарезать.

– И то правда, – засмеялся Василий.

– Спать хлопчику пора, – подала голос Ядвига.

Беспрекословное подчинение хозяйке было здесь нерушимым законом, потому Ерема помог Василию улечься и попрощался.

Перевязки Ядвига делала раз в сутки – вечером. Но на следующее утро, изменив своему правилу, она посмотрела на бедре у Василия рану и расцвела.

– Ну, сынок, теперь пойдут наши дела в гору, – сияла бабка лицом. – Ты погляди, как тут очистилось все!.. Еще б разок парного мяска покласть – и заживать начнет.

– Не вздумай, баушка, последнюю овечку на это дело употребить, – встревожился Василий, – теперь, небось, и так на поправку пойдет.

– Не твое то дело, хлопчонок, лежи.

Скоро Ядвига исчезла. Потом вернулась какая-то вся светлая, молодая. Покормила «сынков» обедом и, как всегда, приказала поспать, «чтоб не слышать, как болячки уйдут».

Проснувшись в четвертом часу пополудни, Григорий опять обнаружил тишину и, храня ее, шутливо погрозил пальцем товарищу, чтобы тот молчал. Но тишина властвовала не более четверти часа. Неожиданно резко и грубо где-то невдалеке хлестанул винтовочный выстрел. Бывалые солдаты безошибочно угадали, что выстрел был именно винтовочный, а не какой-то другой. В голове у Григория завыла целая колокольня, но, взглянув в окошко, он тут же вскочил с топчана и шагнул к столу.

– Ну, слышь, Вася, чегой-то стряслось недоброе, кажись.

– Да чего там такое?! – тревожно и сердито спросил Василий, порываясь подняться.

– Тебе не видать дорожку-то оттудова? – уже спокойнее спросил Григорий.

– Нет.

– Дядька Ерема чуть не рысью вон поспешает сюда.

– Уж не немцев ли черт принес? – предположил Василий. – Ты бы оделся, Гриша…

Высокий, в кожаной шапке с козырьком, в короткой куртке и высоких сапогах, Ерема вбежал в комнату, на ходу спрашивая:

– Баба Ядвига где?

– Как проснулись, не было ее дома, – отвечал Григорий.

Стрельнув быстрым взглядом по простенку от окна к двери, Ерема ругнулся, выскочил обратно на улицу, но на дорожке больше не показался, куда-то за двор убежал.

– Чего ж он не сказал-то ничего? – растерянно спросил Василий.

– А чего тебе сказать надоть? В простенок вон глянь.

– Ну, стена как стена – белая.

– Белая, – передразнил Григорий. – Тута вон карабин висел, а теперя, где он?

– Вот эт дак ба-абка! Никак, охотничать подалась.

Через недолгое время стукнули ворота, и Григорий, подойдя к окну в прихожей, увидел стариков, затащивших на середину двора небольшого дикого кабанчика. Ерема с ходу начал хлопотать о сооружении костра, чтобы палить кабана. Бабка, увидев в окне Григория, приказала:

– Пущай Василий – повязку снимает! – А сама принялась взрезать кусок свежего мяса, чтобы скорее перенести его на рану.

4

Лето 1916 года близилось к концу. Война с обеих сторон приобретала все более очевидный «выжидательный характер», как писали в то время военные обозреватели. Австро-германская верхушка, ухватив для себя некие куски в этой шакальей грызне и желая утвердиться в выгодном положении, заговорила о «мирных предложениях». Официально этих «предложений», пока еще не было, но в австро-германских верхах, осознавших, что первоначальные планы войны недостижимы, естественно, стали думать о том, чтобы любым способом удержать захваченное.

Союзники же – Англия, Франция и Россия, – все более набиравшие сил, не считаясь с бедственным положением простого народа, решили довести войну до победного конца, разбить противника и поделить его территорию.

Ничего такого не ведали ни Василий с Григорием, ни Ерема с Ядвигой. Никто не мог предположить, что последние их письма с фронта добрались до хутора и попали к родным лишь в марте, а известие о пропавших без вести пока еще не было послано. Здесь, в лесной глуши, жизнь шла своим чередом.

Через месяц после памятного февральского вечера, когда Ядвига приколола своего барашка, Василий начал подниматься с постели и самостоятельно передвигаться. Правда, для этого бабке пришлось подстрелить еще трех кабанчиков, за что Ерема прозвал ее главным браконьером и, шутя, грозился доложить о том пану, как война закончится. Он же, Ерема, смастерил для Василия удобную клюку, с которой тот не мог расстаться до начала июня. Но и после того заметно припадал на больную ногу.

Григорий с самой весны помогал старикам во многих работах, но удаляться от дома не мог: в самое, казалось бы, неподходящее время ни с того ни с сего начинала гудеть его голова. И тогда спасение было одно – сон. Припадки эти повторялись все реже, но изводили парня с такою же беспощадностью, как и раньше.

Однако сидеть сложа руки никак не могли они – срубили новую баню, заборы и прясла поправили, крышу на скотнике починили. А потом, как забросил свою клюку Василий, стали ходить с бабкой в лес за грибами, за ягодами. И тут сами собою возникли разговоры о том, что не пора ли молодцам и честь знать – собираться надо да в сторону восточную двигаться, к своим. Но, услышав об этом, Ядвига и удивилась, и огорчилась, и сказала, что не выпустит «сынков» из дому до тех пор, пока не будут они совершенно здоровы.

Раскинули пошире умом солдаты и уразумели, что спешить им не следует, к тому же еще по-крестьянски рассудили: всю зиму просидели у стариков на шее, а теперь, как здоровьишко им подарили и пора подоспела рабочая, собрались бежать. Негоже это. Хоть сена побольше накосить да прибрать его.

Покос от усадьбы недалечко. И дело это, с детства знакомое и родное, доставило им великую радость – будто дома, в гостях побывали!

А еще раньше, когда за грибами ходили, нашли они винтовки немецкие и патронов целый ранец насобирали. Все это домой принесли – под навесом спрятали. На всякий случай. Дядька Ерема, узнав о находке, одобрил этакое приобретение.

Словом, как ни упорствовала Ядвига, солдаты исподволь, не спеша собирались в дорогу. За последние две недели у Григория не было приступов. Чтобы проверить выздоровление, курить стал по-настоящему, пробовал бегать до изнеможения, «чтоб кровь в жилах такала», кричать пробовал по-шальному – ничего. Значит, пропал звон, извела его бабка.

Хлеба в том году выспевали рано. Со дня на день ожидалось начало уборки. Дядька Ерема каждый вечер ходил на полосу, проверял колосья, выкручивал их на ладони, на зуб зерно пробовал, а возвратясь, всякий раз сообщал:

– Еще погодим денек-другой.

* * *

Натруженное солнышко устало опустилось за лес и надежно спряталось на ночь где-то в чужой западной стороне. Над дремлющими вершинами ветел, над могучими кронами дубов и ясеней вспыхнули трепетные звездочки. А внизу, видимый между кустами дикой акации и терновника, неподвижным зеркалом проглядывался пруд.

Теплынь, тишина, где-то в кустах посвистывают неугомонные ночные пичуги. Осени еще нет, редко заметишь пожелтевший листок. Но вокруг уже витает неповторимый, только этому времени присущий, запах зрелости и увядания.

На мелкой мураве, недалеко от крыльца, ребята расположились чистить винтовки и патроны – грязные они, а кое-где и ржавчиной тронуты. Скоро тут появился и Ерема, присел на чисто вымытую ступеньку крыльца и принялся набивать свою люльку, бережно положив колосок на перила.

– Ну, что, дядька Ерема, еще погодим денек-другой с уборкой-то? – усмехнулся Василий, повторив его ежевечерние слова. – Рожь говорит: колошусь, а мужик: не нагляжусь! Так, что ли?

– Так, Василек, так, – ласково подтвердил Ерема, хитро прищурив глаз, – не нагляжусь! Так бы вот круглый год ходить и глядеть на поле да вдыхать полной грудью его здоровый вековечный дух.

– Ну-ну, – поддакнул Василий, быстро скрутив цигарку и добывая искру с помощью огнива, подаренного перед смертью старым башкирцем. – Занятие это из приятных, да ведь одним – хоть и хлебным – духом сыт не будешь.

– Брось-ка мне огоньку-то, – попросил Ерема и, поймав на лету тлеющую с одного конца тесьму, раскурил трубку и не спеша сообщил: – А убирать, что ж, хоть бы и завтра можно… Только, утром-то дождичек будет, кажись…

– Эт откудова ж такая известия к тебе донеслась? – вопросил с усмешкой Григорий, задрав голову и глядя на чистое небо. – Никакой сыростью вроде бы и не пахнет. Его ведь, дождичка-то, недельки две либо уж три не бывало.

– В лесу много у меня вестников, – опять хитровато прищурился Ерема, шевеля трубкой колючий конец уса. – Ко́сы вон я приготовил. Утром вставай да беги косить, а я спать буду.

– Ой, опять они про хлеб, – вклинилась Ядвига. Видно, все бабьи дела переделала и вышла посидеть с мужиками, пристраиваясь на крылечке рядом с Еремой. – Да велико ли то поле! Я б его одна серпом сжала и зернышка б не уронила.

– Нет, баушка, – возразил Василий, – пособим мы вам, а после того и двинемся.

– Э-э, сыночки! Милые мои хлопчата, да куда ж бы вам двигаться от нашей тихой хаты? Все у нас есть, и немец не досаждает. Живите на здоровье. Не вечно той войне быть. Кончится она, и вы домой возве́рнетесь. Ну, для чего ж вам снова на эти проклятые штыки лезть?!. Что вас отсюда гонят иди туда зовут? Никто ж не знает, где вы теперь есть!

– А ведь умно говорит баба Ядвига, – поддержал ее дядька Ерема. – Дело нехитрое – голову-то под пулю подставить.

– Это что ж, выходит, как в той сказочке, – возразил Григорий, бросив очищенный патрон в ранец, – и от баушки ушел, и от дедушки ушел…

– Вот и не уходить бы вам от старых, – не дослушала его Ядвига.

– Да не про то я, – продолжал свою мысль Григорий, принимаясь за следующий патрон. – И от смерти мы ушли, и от немецкого плена ушли, и в лазарет не попали… Дак и где ж мы теперь числимся-то?

– В дезертирах, ежели по совести, – глухо отозвался Василий.

– Х-хе! – коротко хохотнул Ерема. – Были б вы дезертирами, когда бы не подобрал вас Донат в том окопе…

– Да не привез бы сюда дядька Ерема, да не взяла б в свои золотые руки баушка Ядвига, – заторопился с опровержением своих же слов Василий, пробуя, как идет в патронник очищенный патрон. – Захватили б крюком похоронники, хоть и живых еще чуток, и – в ямку. Вовек никому б не сыскать, куда подевались ребята.

– Вот-вот, – подхватил Ерема, – тогда б вы попали в настоящие дезертиры.

– Все-то оно так, да ведь неловко ж здоровым ребятам от чужих и от своих прятаться, – гнул свое Василий. – Выходит, что мы, живые, за мертвыми прячемся и сами под мертвых вроде бы работаем.

– Да уж делайте, как надумали, – тяжко вздохнула Ядвига. – Того, что богом загадано, не обойдешь, не объедешь.

Не так и не о том говорили бы эти люди, знай они о себе хоть на полсуток вперед.

– Слышь, Вася, а ведь итить-то придется нам больше в ночное время и, должно быть, не по дороге, – заговорил Григорий, приняв бабкины слова за окончательное согласие. – Как бы с путя не сбиться.

Василий поднялся, оглядывая небо, отошел на дальний край полянки перед домом и поманил к себе Григория.

– Вон видишь семь звезд ярких? Ежели все их чертой соединить, ковшик выходит. Видишь?

– Ну.

– Вот по крайнему обрезу того ковша веди кверху линию и отсчитывай пять расстояниев, как между этими крайними звездочками. А тут опять попали мы на яркую звездочку. Нашел? Там вроде бы еще маленький ковшичек…

– Ну.

– Вот это и есть Полярная звезда. Завсегда она север показывает. Понял? Ковшик этот может крутиться и так и этак, а звезда завсегда на своем месте стоит – прямо на север кажет. Стало быть, левым плечом к ей становись и точно на восход пойдешь.

Василий четко, по-строевому повернулся направо и сделал несколько шагов на восток. Потом вернулся к патронам и сел на прежнее место. А Григорий, проверяя себя, еще раз повторил весь урок и с восторгом спросил: – Эт где ж ты премудрости эдакой обучилси?

– На действительной службе.

– Солдату без такой науки нельзя, – сказал Ерема. – А тебя-то чего ж не обучили?

– Да нам не до звездочков было, – невесело усмехнулся Григорий, принимаясь опять за патроны. – Винтовку вон заряжать научили, да как штыком колоть показали – вот и вся наука. А посля вот Василий… доучивал… А!.. А!.. – Схватился он за голову.

– Опять загудело?

– Опять…

– Ну, брат, и звонкий же котелок тебе достался, – тоскливо пошутил Василий. – Один разок немец по ему тукнул – девять месяцев гудит.

– Вот оно, ваше здоровье, – возмутилась бабка, вскочив с крыльца, и подхватывая Григория под руку. – Ходи, сынок, ходи до хаты да спать ложись. – И, обернувшись к Василию, укоризненно добавила, словно выговаривая ему за провинность: – А ну, как такое дорогой станется, загинет хлопчонок. Да и сам ты далеко не ускачешь.

Григорий свалился на топчан одетый, и Василий стаскивал с него сапоги уже с сонного. Ремень снял, пуговицы на гимнастерке расстегнул. Прикрыл своим одеялом. Укладываясь спать, чувствовал себя пришибленным, виноватым. Да и перед стариками совесть постоянно грызет, хоть и в самом деле плюнуть на все да и остаться тут до конца войны, сколько бы она ни длилась.

5

Предсказание дядьки Еремы сбылось в точности. Проснувшись поутру, Василий обнаружил, что на улице идет дождь, и словно глазам своим не веря, подошел к окну, постоял, глядя на крошечные лужицы возле крыльца, то и дело пробиваемые мелкими каплями, прислушался к ровному шуму дождя и снова завалился в постель.

Неторопливый, ровный дождичек казался по-осеннему затяжным, но Василий хорошо знал крестьянскую примету: ранний гость – до обеда, потому, засыпая, не терял надежды покосить хоть во второй половине дня. Григорий спал беспробудно, и тревожить его не стоило. После приступа всегда требовалось ему отоспаться.

Второй раз проснулся Василий уже в одиннадцатом часу. Дождь к этому времени почти перестал, облака заметно поднялись, за окном отрадно посветлело. Григорий встал чуть раньше и чувствовал себя, совершенно здоровым.

У Ядвиги, как и у всякой хозяйки, дел хватает на любую погоду, потому всегда поднимается она рано. Дядька Ерема с утра не появлялся. Видно, решил отоспаться по ненастью.

Пока брились и умывались ребята, пока завтракали – солнышко засияло веселое и бодрый ветерок потянул. Стало быть, колосья обдует он моментально, да и земля скорее просохнет – промочило ее неглубоко.

В первом часу, захватив косы с пристроенными решетками и большой чайник с квасом, отправились ребята на хлебную полосу. Бабка тоже набивалась идти с ними, чтобы снопы следом вязать, но косари не взяли ее с собой, отговорившись тем, что выход этот пробный, что снопы свяжут они сами и в суслоны составят. А завтра, если погода устоится, пойдут все вместе. Тогда настоящая уборка начнется.

Оставшись одна, затеяла Ядвига небольшую стирку. Но давно известно, что поганое корыто – счастливое. В момент настирала она тазик всяких тряпок, оглянулась, а другие тоже в корыто просятся. Пришлось ей поставить большой чугун воды в печь, чтобы согреть, а с готовым отправилась на пруд – полоскать.

Устроилась она возле куста акации, на большом плоском камне, где всегда полоскала. Ветерок, запутавшись в прибрежных кустах, сюда не достает, а солнышко припекает жарко. Вся эта сторона пруда гладкая, как зеркало, и спокойная. Только за серединой, к противоположному берегу, ершится едва заметная рябь. От полоскания по воде расходятся круги и в двух саженях затухают, переходя в едва приметную зыбь, а потом и вовсе сглаживаются в сверкающее зеркало.

Избушка Еремы стоит напротив. Берег возле нее голый, с краю песчаный. Там и долбленая лодочка Еремы стоит. Хозяина возле избушки не видать. Покой этого мирного царства нарушается лишь шелестом листьев, ласкаемых бодрым ветерком.

Вдруг Ядвига расслышала какие-то глухие звуки. Насторожилась, остановив свое полоскание. Звуки все нарастали, притягивая внимание Ядвиги. Левее избушки саженей на пять-десять, где выходила из лесу дорога, показался строй немецких солдат. Впереди – офицер. Схватив тазик с бельем, бабка отпрянула за куст и несколько секунд задержалась там, не зная, что предпринять. Потом с завидным проворством рванулась к своей хате, в момент попрятала все солдатские вещи, даже Васильев топчан выбросила, и бегом вернулась к ближайшим кустам, откуда просматривалась вся площадка на той стороне пруда.

Строй солдат, человек двадцать, остановился перед избушкой. Офицер подал команду, и солдаты, смешав строй, ринулись на полянку правее избы. Сам офицер, позвав одного из солдат, видимо, денщика, направился к избушке, четко печатая шаг.

Но дверь из крошечных сеней отворилась прежде, чем он ее достиг. Вышел дядька Ерема и остановился у порога. Офицер на ходу выдернул из кобуры пистолет и подойдя вплотную, выстрелил в хозяина.

– За что-о?! – хотелось закричать Ядвиге, но не выдала она себя.

Денщик оттащил убитого от двери, и они с офицером скрылись в избушке. Солдаты переговаривались громко, словно плохо слышали друг друга, смеялись. Бабка рвала свои черные, густые еще волосы, не зная, что предпринять.

В избушке офицеру нашлось чем заняться, потому как была там бутыль с вином, и бочонок с самодельным пивом, и хлеб, и сало, и огурцы малосольные. А солдаты от безделья принялись стрелять по лесным пичугам. Денщик выглянул из дверей и, убедившись, что идет невинная забава, вернулся в избушку.

Ядвига не знала, зачем пришли эти солдаты, что они собираются тут делать, но видеть это и терзаться в бездействии больше не могла. Бегом вернулась она в свою хату, схватила карабин, накидала в подоткнутый передник патронов и понеслась вокруг дальнего конца пруда. Все это заняло не более трех-четырех минут. Перевалив изгиб берега, она устроилась за толстым деревом, окруженным вблизи кустами терновника и бузины.

Глядя на нее, можно было подумать, что старуха тронулась умом и перестала соображать. Но смертельная опасность и бешеное возмущение против несправедливости к Ереме вселяли в нее холодную решимость.

Ядвига вскинула взведенный карабин и замерла в ожидании выстрелов солдат. Она стреляла одновременно с ними, потому никто не слышал ее выстрелов. Шестерых солдат уложила бабка, прежде чем в стане их наступила тревога. Видя погибших товарищей и отчетливо сознавая опасность, они решительно не знали, откуда она грозит.

Раздались тревожные возгласы, началось паническое замешательство. Из дверей избушки вышел офицер с денщиком и остановился тут, громко спрашивая о чем-то солдат или приказывая что-то. Ядвига сжалась, в тугой клубок и прицелилась. Офицер тут же и рухнул, где стоял. Ее выстрел не выделился среди общей трескотни, но гибель командира посеяла еще большую панику.

Унтер-офицер, принявший на себя командование, пытался водворить порядок и требовал укрыться за деревьями. Но солдаты, как и сам унтер-офицер, не знали, от кого и как им укрываться, с какой стороны грозит опасность, потому вертелись вокруг крайних деревьев и палили в разные стороны наугад.

Услышав стрельбу, косари бросились домой. За полверсты до усадьбы они разбежались в разные стороны от тропинки и, соблюдая осторожность, проскакивали от дерева к дереву, от куста к кусту, чтобы остаться незамеченными. Но возле двора и огорода не было ни души, а стрельба слышалась из-за пруда.

– Доставай винтовки и патроны! – приказал Василий, а сам подался к берегу, чтобы увидеть, что там происходит.

На его глазах повалился унтер-офицер, вертевшийся возле лодки. Заметил нескольких немецких солдат правее избушки. В этот же момент над головой чиркнула пуля, и ветка, срубленная ею, упала на шляпу. (Фуражек у ребят не было, потому снабдил их Ерема старенькими соломенными шляпами.)

Пришлось прижаться к земле. Григорий, издали заметив предосторожность товарища, упал на живот и по-пластунски подобрался к Василию.

– Ну, чего ты разглядел тама? – спросил он, подавая винтовку.

– Да не враз тут, кажись, разберешься, кто с кем воюет, кто кого бьет… Видишь, вон возле лодки немец в каске лежит?

– Ну…

– Только что вот сейчас он свалился… Вон там, возле избушки, тоже ведь немцы лежат вповалку? Верхний-то, кажется, офицер. И вон правее избушки еще двое… Эт кто ж их побил-то?.. Баушка-то дома, что ль?

– Никого там нету, ни в избе, ни во дворе. Карабина бабкиного на стене нету, и топчан твой голый чегой-то во дворе валяется… Уж не старики ли тут воюют с ими, а солдаты хлебушек убирают. Умно?

– Вроде бы на то и похоже, – молвил Василий. – Хоп! Видал, вон опять один клюнулси!.. А вот куда стреляют они, разобрать никак не могу… Ты вот чего, Гриша, шагов на полсотни подвинься правее, чтоб на избу огонь их не наводить, ложись и лупи их. Стреляй редко да метко, не пали зря, себя не оказывай. А я на ентот конец пруда переберусь.

Немало подивился Василий, когда, огибая пруд, заметил Ядвигу, припавшую за деревом. Надо ж такую чудесную позицию выбрать! Подобравшись к ней сзади на четвереньках, сказал негромко:

– Назад оглядаться надоть, баушка. Обойтить могут.

– Никого там нету, – не испугалась и не удивилась Ядвига его появлению. Видом она в этот момент здорово на ведьму смахивала – черная, злая, косматая. – Двое только что в лес отскочили. Уйдут и помо́гу покличут… Ты б, Васек, подальше обошел да пересек их.

– Понял. Гриша вон там сидит, – быстро показал он и на четвереньках же поспешил от нее удалиться.

– Догадалась, – вслед ему сообщила бабка. – Двух швабов он уже положил.

Отступив на безопасное расстояние, Василий поднялся в рост и, как гончая на охоте, пустился наперехват бежавшим немцам. Сожалея о том, что не успел спросить о дядьке Ереме, он зорко стрелял глазами по редкому лесу и все убыстрял бег, не решаясь пока круто повернуть влево.

Здесь, в сосновом лесу, когда-то, видимо, посаженном руками человека, кусты встречались редко, и видеть можно было далеко. Но сколько ни смотрел Василий вперед, никакого движения не уловил. Замедлил бег, огляделся и заметил мелькание касок далеко слева и сзади. Немцы, стало быть, пробирались к дороге.

Отрезая им путь, Василий сделал несколько перебежек и, не достигнув дороги, упал за толстой сосной. Пот заливал глаза. Шляпа слетела где-то еще в кустах за прудом. Утерся рукавом и, сдерживая дыхание, принялся ловить на мушку бегущего впереди. Выстрел хлопнул коротко, немец упал, а второй, заподозрив окружение, кинулся было назад, к избушке, но страх не пустил его туда, и он снова круто начал забирать к дороге, за нею – спасительные кусты.

Выскочив из укрытия, Василий дважды стрелял стоя и вторым выстрелом, кажется, ранил немца, когда тот был уже возле самых кустов. Оттуда прогремел ответный выстрел, и все замолкло. У пруда тоже стояла нерушимая тишина, будто ничего и не было. Повременил за деревом, позаглядывал на то место, где ползком скрылся немец, и понял, что гнаться за ним бессмысленно. Доберется он до своих или нет, все равно раньше утра едва ли появится тут новая команда. Но придут они сюда непременно. Надо спешить.

Возле избушки стоял запряженный конь, а за телегой, сгорбясь, над чем-то пыхтел Григорий.

– Для чего ты коня-то запряг? – спросил, подходя, Василий и, увидев лежащего у порожка дядьку Ерему, прикусил язык. Нос у него пожелтел и свострился, глаза прикрыты потемневшими веками, усы обвисли.

– Чуток живой еще, – выпрямляясь, сообщил Григорий, – но плох… Не жилец, кажись.

– Не каркай, – возмутился Василий. – Ты не видал, какие мы с тобой были, как Донат из окопа-то нас привез, а я видал. Отдышались вот… А баушка-то где же?

– Не надо ей тута показываться, – пояснил Григорий, – тропу к ее избе тоже казать не надоть. Тама вон недобитые есть, углядят. Нам-то все равно уходить, а ей оставаться да немцев ждать.

С великой осторожностью уложили они дядьку Ерему на сено в телегу и повезли кружным путем. Даже не через плотину поехали, а дальше в лес углубились, пока избушка совсем из виду скрылась.

Постель раненому Ядвига приготовила в том самом тайничке в углу двора, который сам он соорудил для ребят еще по весне. Но ни тайничок этот, ни другие земные блага дядьке Ереме уже не потребовались.

Только попробовали приподнять его с телеги – застонал Ерема, будто просил не тревожить – из уголка рта из-под уса, запузырилась кровавая пена. Вздрогнул старик, вытянулся деревянно и обмяк, ватным сделался, затихнув навсегда. Веки ослабли, чуть-чуть раздвинулись, обнажив краешки закатившихся зрачков, и Ядвига торопливо прикрыла их…

Бабка не голосила. Все делалось быстро, бесшумно и споро. Гроб сколотить было не из чего, некогда, и стучать молотком тут негоже. Место для могилы выбрали укромное, незаметное. Пока ребята готовили последнее прибежище для доброго дядьки Еремы, Ядвига спеленала покойника двумя простынями и еще успела сбегать на то место, откуда стреляла. Подобрала там все стреляные гильзы, а на обратном пути и позицию Григория очистила.

Схоронили молча. Старательно замаскировали бугорок дерновыми пластами, а сверху еще набросали сухой травы, так что приподнялась тут не могила, а вроде бы небольшая копешка сена.

Потом начались торопливые сборы и маскировка жилья: все надо было сделать так, чтобы любой вошедший сразу понял, что живет здесь одинокая старуха и никого больше ни в хате, ни во дворе не бывало. Давно спустились потемки, но огня не вздували, говорили вполголоса, чутко прислушиваясь к тишине, стараясь не пропустить ни единого постороннего звука. За прудом было все так же мертво и тихо. Даже птицы, казалось, не смели тревожить своими голосами это безмолвное царство смерти.

Собрались ребята моментально. Немецкие ранцы набила им бабка доверху разной едой. Шинели скрутили в скатки. Фуражек у них не было, шляпу свою Василий потерял, а Григорий не захотел увечить солдатскую форму. Ужинали в потемках, сама Ядвига есть не могла. И говорила она мало, лишь не спускала глаз с сыночков, ставших ей за эти месяцы роднее родных.

Потом все вышли во двор, забрали с собою коня, корову, телка́, овечку – тоже на поводок, а ягнята от нее не убегут, и двинулись все в лес, в сторону хлебного поля. Не доходя его, скотину пристроили на привязи. Прибрали скошенный хлеб, снопы составили в суслоны и стали прощаться.

– Ну, баушка милая, – сказал Василий, – уборку-то, видишь, едва начать мы успели, остальное одной тебе доделывать…

– Все доделаю, сыночки мои, – бросилась она обнимать ребят. – Все доделаю, если швабы не прибьют. – Здесь позволила себе Ядвига негромко поголосить.

– А може, нам в леске где-нибудь поблизости задержаться, поколь немцы-то придут? – предложил Григорий. – Авось, подмогнем в трудный момент.

– Нет, нет! – испуганно оттолкнула их от себя бабка. – Уходите скорее и дальше. Без вас мне безопаснее будет.

– Ну, прощай, баушка! – скорбно выговорил Василий и отвернулся.

– Прощайте, сынки! Дай вам бог счастья.

Бабка осталась на краю поля, а солдаты двинулись в лес, в неизвестность, взяв направление на северо-восток.

В эту ночь Ядвига спать не ложилась – не уснуть. Да и дел еще нашлось достаточно. Уже перед восходом солнца, когда она, подоив корову, напоила всю скотину и задала побольше скошенной травы там же, в лесу, вернулась домой и села дрожать в комнате под окошко, из которого видна была тропинка, когда-то связывавшая ее с миром.

Одинокая, измотанная небывалыми событиями прошедших суток, жалкая и трепещущая перед грядущим, она сидела на том месте, где постоянно сиживал зимними вечерами дядька Ерема. За сутки лицо ее вдруг сделалось старым, почернело и осунулось, возле глаз и рта заметно проступили морщины. Всклоченные волосы так и не были прибраны, из черных сделались они вдруг серыми, а открытые выше локтя руки посинели и то и дело подергивались пупырчатой рябью.