355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Пьер Рей » Вдова » Текст книги (страница 1)
Вдова
  • Текст добавлен: 3 октября 2016, 21:58

Текст книги "Вдова"


Автор книги: Пьер Рей



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Пьер Рей
Вдова

Автор не рекомендует отождествлять персонажей романа с реально существующими лицами. Все здесь – характеры, ситуации, диалоги, несмотря на упоминание отдельных фактов, действительно имевших место, – плод его воображения.


Пролог

Женщина в зеленом платье до боли сжимала ей руки. Отрешенно долдоня слова поздравления, она уставилась на Пегги блекло-голубыми глазами – пустыми и тусклыми, как старое потрескавшееся зеркало. Наконец женщина как бы с сожалением выдавила из себя:

– Желаю вам большого, большого счастья. – Холодность ее тона граничила с угрозой.

Пегги не приходилось пожимать столько рук даже тогда, когда Скотт готовился к президентским выборам. Временами жара застилала ей глаза и вместо очередного лица перед ней возникало нечто вроде расплывчатого розовато-оранжевого пятна – без глаз, носа, ушей и бровей. А оттуда плыли слова-поздравления, исполненные восторга и восхищения, слишком, правда, любезные, чтобы быть искренними. Пегги в эти минуты ощущала только прикосновения чужих рук – жестких, вялых, наглых, робких, но одинаково неприятно влажных. Вытереть ладони о свадебное платье на глазах у всех она не решалась. Придется сделать это, незаметно коснувшись чьих-нибудь лацканов, когда гость заключит ее в объятия.

Шествие приглашенных длилось уже два часа. Они чувствовали себя избранниками судьбы. Ведь уже за несколько недель до церемонии зависть и страх, что их не пригласят, заставили многих сильных мира сего терять голову. Их принадлежность к «сливкам общества» гарантировалась миллионами и громким именем. Весну эти любители зимнего спорта проводили в Швеции, зимой предпочитали греться на солнышке где-нибудь на Багамах или в Акапулько. Талантом они называли готовность делать все что угодно, а высшим его проявлением считали умение вообще ничего не делать, хотя и скрывали свою праздность под маской постоянной занятости. Эти особы, владеющие роскошными апартаментами в самых шикарных отелях мира, имеющие собственные яхты, «роллс-ройсы», самолеты с личным экипажем, проигрывающие в рулетку или в карты целые состояния, подозрительные, безжалостные, завистливые, окруженные толпой услужливых лакеев и прихлебателей, – все они со страхом думали, попадут ли на свадьбу Калленберга или нет. Не получить приглашение означало стать изгоем. И наоборот, маленькая синяя карточка являлась неопровержимым доказательством их права на достойное место в негласной и хитроумной иерархии клана, где позволительно было иметь душевные изъяны, но не прощались плохой вкус, неудачная фраза, прошлогоднее платье, нездоровый цвет лица и даже превратности судьбы.

Флотилию судов, на которых прибыли гости, службы порядка отвели подальше от острова. И теперь две тысячи избранных гуляли по усеянным лепестками роз аллеям. Они вели себя так, как считали нужным: могли сделать вид, что не узнают хороших знакомых, могли приветствовать как старых друзей тех, кого едва знали. Но все они дружно обсуждали событие, ради которого явились сюда: новое замужество этой скандальной особы – новоиспеченной миссис Калленберг. Ей предстояло стать то ли восьмой, то ли девятой – даже газетчики толком этого не знали – по счету женой миллиардера.

Кроме Пегги, имя которой уже само по себе являлось синонимом непредсказуемых и бурных событий, всеобщее внимание в этот памятный день привлекал шатер с голубым тентом – точная копия королевского полевого лагеря, – где были выставлены на всеобщее обозрение безумно дорогие свадебные подарки.

Группа полицейских в белых костюмах с напускной беспечностью приглядывала за этими сокровищами, небрежно разложенными на китайском розовом ковре. Чтобы собрать такой богатый «урожай», Калленбергу пришлось сыграть на тщеславии своих гостей. Через особо доверенных лиц он организовал «утечку» информации о том, что под каждым подарком будет стоять имя дарителя. Весть распространилась со скоростью молнии, и результат превзошел все ожидания: драгоценностей оказалось, как утверждали некоторые из гостей, не меньше чем на два-три миллиона.

– Повезло этой перезрелой охотнице за миллиардерами, – хихикнула какая-то американка.

– Так сколько же ей лет? – поинтересовалась ее спутница, не скрывая злорадного любопытства.

– Что-то около…

Почти одновременно с ответом прозвучало возмущенное восклицание третьей дамы:

– Да вы шутите! Гораздо больше!

Пегги, стоявшая неподалеку, конечно, все слышала, но не придавала этому особого значения. Она привыкла к сплетням и пересудам, воспринимая язвительные реплики в свой адрес как естественную дань своему успеху. Ничего не поделаешь: победы даром не достаются. Вон и Рита смотрит на нее с откровенной неприязнью. Рита, старшая дочь Калленберга, в это время беседовала с двумя молодыми людьми, не переставая украдкой наблюдать за Пегги. Двадцатилетняя Рита известна была своим снобизмом, превыше всего она ставила интересы своего класса. Красотой она не блистала и уйму времени посвящала борьбе с невероятным аппетитом. Женитьбу отца на этой нахалке Рита воспринимала как вызов обществу, завидуя втайне манерам, положению и внешности очередной мачехи.

– Будьте осторожны! – шепнул Додино. – Это – сумасшедший!

– Кто? – спросила Пегги, не без труда высвобождаясь из объятий пожилого мужчины, который клялся, что был лучшим другом ее отца.

– Вон тот старый потаскун. Он коллекционирует награды, сплетничает, обожает молоденьких мальчиков и откровенно вас ненавидит.

Обрюзгший тип в сиреневом костюме приближался к ним, и Аморе распростер объятия.

– Господин посол! Еще одна медаль?

– А знаете ли вы, что у меня с ней связано?

– Как с символом или сделкой с совестью? Впрочем, ваше превосходительство, я плохой отгадчик и сдаюсь на милость победителя. Кстати, и мне давно уже следовало получить награду – я два года прожил с одним евреем. Пегги, разрешите представить вам его превосходительство Этторе Адриано, единственного в мире человека, имеющего израильскую медаль Свободы и немецкий орден «За заслуги перед рейхом», которым награждали иностранцев, симпатизировавших национал-социализму. Гитлер учредил его в тридцать седьмом или в тридцать восьмом году, не помню точно.

– В тридцать седьмом, – уточнил старый педераст. – Но я тогда был еще ребенком.

В ответ на эту беззастенчивую ложь Додино расхохотался.

– Вы все шутите. Вас тогда уже комиссовали.

Пегги прикусила губу, чтобы не рассмеяться, и в какое-то мгновение еле сдержалась, когда посол поклонился и церемонно поцеловал ей руку.

– Поздравляю вас от души. Очень рад, что вы почтили своим присутствием эту свадьбу.

– Было бы забавно не присутствовать на собственной свадьбе, – со смешком ответил за нее Додино.

– Не более забавно, чем не прийти на похороны собственного мужа.

Лицо Пегги едва заметно сжалось. Аморе пришел ей на помощь.

– Не думаю, что присутствие миссис Калленберг было столь необходимо на похоронах господина Сатрапулоса.

Пегги смерила Адриано взглядом и сухо процедила:

– Ох, господин посол, в вашем возрасте простительно путать даты и события. Смею вас уверить, мы сейчас на свадьбе, а не на похоронах.

– Вы совершенно правы, – согласился посол. – Какое нам дело до чьей-то смерти. – С этими словами он низко поклонился и развернулся, чтобы уйти.

Додино недовольно бросил ему вдогонку:

– Туалет прямо и направо, за павильоном.

Адриано остановился и, не смущаясь, ответил:

– Спасибо, я только что оттуда. – Еще раз поклонившись, он смешался с толпой.

– Старый педик вымещает свое зло на вас! – пробурчал Аморе.

– Это почему же?

– Потому что он – маразматик, урод и импотент. Он презирает красивых женщин – и вас первую!

Разделавшись с Адриано, Додино неожиданно от души рассмеялся, чем вернул Пегги нормальное расположение духа. Но лицо ее оставалось по-прежнему каменным. Негодяй! Еще несколько лет назад подобная дерзость была немыслима. Никто не посмел бы! Она была леди номер один! Вся Америка была у ее ног. Потом Скотт погиб. А выбор у нее был, в сущности, невелик.

Конечно, Пегги до конца жизни могла играть роль безутешной вдовы, образцовой и самоотверженной матери. Могла председательствовать в различных лигах милосердия и ассоциациях типа «Вдовы ветеранов войны». Какой? Второй мировой или вьетнамской? Но это она воспринимала как ночной кошмар, холод и смерть. А жизнь предлагала ей в качестве альтернативы иной мир, в котором было возможно исполнение любых, даже невероятных желаний. Этот мир манил теплой лазурью Средиземного моря, солнцем, ласкающим гладкую кожу, бриллиантами, дорогими мехами и еще чем-то таинственным, неизведанным – всем тем, о чем мы мечтаем в детстве, когда еще верим в добрых волшебниц.

Неприступная жена Цезаря недолго колебалась, прежде чем сказать «да» Греку. Она стала его женой, и пьедестал, на который ее возвели при жизни Скотта, рухнул, от мифа о прекрасной леди не осталось и следа. Обожание, с которым на нее смотрел мир, обратилось в ненависть.

– Прикройте поскорее нос платком, – шепнул Додино, указывая взглядом на огромную женщину в облегающем платье из ярко-красного шелка, которая остановилась перед Пегги, бесцеремонно оглядывая ее злыми черными глазками. От нее исходил тошнотворный запах очень сладких духов. Размалевана она была ужасно, но густой слой пудры и румян не мог скрыть нескольких ее подбородков и дряблых, отвисших щек. Пальцы гостьи в красном были унизаны множеством колец, а на запястьях с пожелтевшими набрякшими венами бренчали бубенчиками серебряные браслеты. Громадина сипло втянула в себя воздух и выпалила залпом, будто боясь, что ей не хватит дыхания закончить фразу:

– Одна моя приятельница посмела утверждать, что вы будете в черном по причине последнего вдовства. Я же поспорила, что в белом, и благодаря вам выиграла сто долларов.

Не дожидаясь ответа, женщина резко развернулась и потопала к буфету, где уже толпились приглашенные.

Додино с трудом сглотнул слюну и откашлялся. Он многое бы отдал, чтобы в этот момент оказаться где-нибудь в другом месте, по опыту зная, что сильные мира сего, когда задето их самолюбие, чаще всего обращают свой гнев на свидетелей – пусть даже и случайных – подобных сцен. Он с беспокойством поглядывал то на Пегги, то на массивную спину этой жирной слонихи со стаканом в руке. К счастью, в общем шуме, похоже, никто, кроме него, не заметил инцидента. Пегги с улыбкой продолжала принимать поздравления очередного гостя, словно ничего не случилось. Аморе с облегчением вздохнул. Но тут она обронила угрожающе нейтральным тоном:

– Одна из ваших приятельниц?

– Кто? Люси Мадден? Это ядовитое дерьмо? Плевать я хотел на нее и на сто миллионов ее читателей! Ей место на помойке!

– О ком здесь речь? – прогремел сверху голос. Гигантская тень Калленберга накрыла Пегги, и ее платье из белого стало нежно-голубым.

– Ну как вы себя чувствуете, дорогая?

– Ох, Герман! Просто великолепно!

– Довольны?

– Разве это не видно?

– Вы произвели настоящий фурор. На комплименты в ваш адрес гости не скупятся, поверьте мне.

– Вот как? Я польщена.

В это мгновение Пегги заметила Нат. Подруга через головы и спины подавала ей какие-то знаки. Пегги бессильно махнула рукой.

– О! А вот и Салли с мужем! – воскликнул Калленберг. – Я вас на минутку оставлю. – Он устремился к гостям.

Солнце, готовое вот-вот спрятаться за горизонтом, вновь коснулось теплыми лучами лица Пегги. Она сощурилась, силясь рассмотреть Нат. Та от нетерпения топталась на месте. И все в ней, казалось, говорило: «Ну подойди же».

– Я безмерно счастлив… – Очередной гость уже обнимал Пегги. – Позвольте представить вам мою жену.

Но Пегги, казалось, ничего не слышала, во все глаза глядя на Нат, которая отчаянно жестикулировала, призывая подругу.

– Извините, я отлучусь на минутку. – Пегги, не замечая протянутой руки, почти побежала за Нат, которая быстро удалялась, время от времени оборачиваясь. Она, как нож масло, рассекла толпу, почтительно расступившуюся перед новоиспеченной госпожой Калленберг. Нат была уже около шатра и сворачивала налево. На несколько секунд Пегги потеряла ее из виду. Толпа редела, и вскоре на ее пути не оказалось никого, кроме слуг. Вдали вновь показался гибкий силуэт Нат, которая остановилась в кипарисовой аллее. Пегги ускорила шаг, и теперь они молча стояли друг против друга: Пегги – встревоженная, Нат – с искаженным беспокойством лицом. Обе тяжело дышали.

– Что? – выдохнула Пегги. – Ну что?

Нат пристально глянула на нее и выпалила:

– Слушай! Слушай меня внимательно! Сколько тебе даст этот брак?

Изумленная Пегги не сразу поняла, о чем говорит подруга. Нат повторила:

– Да, да, с Калленбергом. Сколько?

– Сколько? – глупо переспросила Пегги.

– Я знаю, почему Грек ничего тебе не оставил.

– Нат…

– Помолчи и слушай! Стиман только что позвонил мне из Нью-Йорка.

– Стиман?

– Ну да, мой финансовый агент. Сократ хотел подложить тебе свинью. В его завещании, как оказалось, есть еще один пункт!

Лицо Пегги стало холодным и жестким.

– Не понимаю, какой еще пункт?

– А вот какой: если ты в течение двух лет после его смерти не выйдешь замуж, то наследуешь…

– Сколько?

– Пятьдесят миллионов долларов.

Несколько мгновений был слышен только треск цикад, шум ветра в верхушках покачивающихся деревьев и отдаленный гул праздника.

– Стиман узнал это от любовницы Миллера, который через год должен вскрыть завещание.

– Ты уверена? – робко спросила Пегги, хотя в глубине души уже верила, что Сатрапулос мог с ней сыграть такую шуточку.

– А почему она рассказала именно ему?

– Да потому что спит с ним и без ума от него.

Пегги молча уставилась в землю. Вереница муравьев у ее ног спешила к муравейнику. Она несколько раз покачала головой, прикусила губу, силясь подавить подкатывавшуюся тошноту. Вдруг все потеряло смысл. Глухим голосом, скорее для себя, чем для Нат, она пробормотала:

– Как это глупо! Как же это глупо!

– Слушай! Мне кажется, в любом случае ты не сможешь вытянуть из Калленберга пятьдесят миллионов.

– Конечно же нет. Если бы я знала это утром! Все еще было возможно.

– Может, есть какой-нибудь выход?

– Слишком поздно.

– Не думаю.

Пегги была так взбешена, что поначалу пробормотала нечто невнятное, а потом уж, взорвавшись, выпалила:

– Ты же была там! Ты же видела меня! Я теперь замужем! И свидетели тому две тысячи приглашенных!

– Возможно. Но ведь брак еще не зарегистрирован.

– Что это меняет?

Теперь она смотрела на подругу как на врага. Нат заговорила мягче:

– Все! Контракт недействителен, пока он еще не зарегистрирован. Понимаешь? К тому же ни архимандрит Галлиротиос, ни этот тип из мэрии сегодня вечером еще не приедут. Следовательно, твой брак не будет узаконен до завтрашнего утра.

– Что из этого?

– Постой… Скажи откровенно. Это важно… Если бы у тебя был выбор, что ты предпочла бы: сделаться женой Калленберга или остаться вдовой Грека?

– Не знаю. Не своди меня с ума.

– Отвечай!

– Ты сказала – пятьдесят миллионов?

– Да.

Пегги пожала плечами и отчеканила:

– Вдовой.

На лице Нат появилось победное выражение.

– Тогда все еще возможно! Если Герман, несмотря на свои частые разводы и возможные осложнения со стороны церкви, решился взять тебя в жены, ему ничего не стоит добиться считать сегодняшнюю церемонию недействительной. Ну, сделать так, будто ее вовсе и не было.

– Пойди и преподнеси ему твою замечательную идею, – холодно буркнула Пегги.

– Подумай, а вдруг по какой-то причине он завтра откажется от тебя?

– Ты бредишь! Сегодня наша первая брачная ночь!

– Ты должна это сделать! Придумай что-нибудь!

– Но что?

– Тише, кто-то идет.

Тонкая и элегантная фигура Додино показалась в конце аллеи. Он шел, махая над головой руками. Прежде чем исчезнуть, Нат повторила со всей силой убеждения, на какую только была способна:

– Придумай, Пегги! Придумай что-нибудь.

– Мы уже начали волноваться, – сказал Додино, приближаясь. – Решили, что вас похитили.

Он сразу заметил странное выражение лица Пегги.

– Вам нехорошо?

– Нет-нет…

– Новобрачный беспокоится и повсюду вас ищет. – Додино взял Пегги за руку и потянул за собой, словно добычу, навстречу возбужденным крикам, таким громким, что они заглушали пение птиц.

* * *

Калленберг быстрым шагом пересек холл, толкнул дверь в свою комнату, сбросил пиджак и с такой силой сорвал с себя рубашку, что пуговицы разлетелись в стороны. Он крикнул Джонатану, который было последовал за ним:

– Потом! Потом!

Захлопнув ногой дверь, он начал рыться в шкафу в поисках чистой рубашки. Совсем близко слышался поросячий визг этой… Конечно же, слуги все видят и скоро весь дом узнает. И Калленберг с ненавистью выкрикнул:

– Заткнись! Убирайся вон!

Этот чертов Джонатан способен лишь на то, чтобы портить ему настроение. Куда же запропастились запонки? Он вынул их из промокшей от пота рубашки и от возбуждения никак не мог вдеть в манжеты. Из-за двери донесся робкий, жалобный голос:

– Она здесь, патрон. Я же сказал вам, что она здесь.

– Гони ее вон!

– Но патрон…

– Вон, кретин! Вон!

Нужно было успокоиться. Калленберг увидел в зеркале набухшие на висках вены и почти испугался. Не в первый раз девицы с животами приходили к нему качать права. Эти идиотки приписывали свою беременность его трудам. Ищите дураков!

Он нередко наблюдал за посетительницами в глазок, когда мускулистый мажордом выставлял их из прихожей. Их лица ему ничего не говорили. Разве всех упомнишь? А если шлюшка готова была оголить перед ним свой зад, то это ее личное дело. Обычно пачки денежных билетов, брошенной телохранителем, было достаточно, чтобы успокоить очередную истеричку. Но как эта девка посмела заявиться в его дом в день свадьбы?

Калленберг настоял на том, чтобы церемония состоялась на Иксионе, что было для него своего рода символом и вызовом соперникам. Покупка этого острова несколько лет назад ознаменовала собой первый этап его могущества. Здесь он кувыркался со своими секретаршами, принимал государственных деятелей, надувал бизнесменов, оплакивал смерть своих псов, присутствовал при рождении своих несчетных детей. Здесь он отпраздновал две или три свадьбы, но сожалел лишь об одной из своих жен, Ирен, которая после очередной ежедневной ссоры при таинственных обстоятельствах покончила жизнь самоубийством. Таинственных не для него, конечно. До сих пор последствия этого самоубийства давали о себе знать. Политики с каким-то садизмом вновь и вновь создавали различные комиссии по расследованию, постоянно донимавшие его глупыми вопросами под предлогом прояснить ту или иную деталь досадного инцидента. Обычно кончалось тем, что Калленберг прикладывал к своим ответам чек на кругленькую сумму. Это именовалось благородным вкладом миллиардера в экономику страны. И было маловероятно, что мерзавцы, таким образом доившие его, когда-нибудь закроют дело.

Впрочем, ничего не поделаешь. Главное – не доводить дело до прокуратуры. Да он и не собирался портить себе настроение из-за таких мелочей.

У Калленберга в его шестьдесят три был ясный взгляд, хищная улыбка, розовый язык, обильный жидкий стул и сон младенца. А сегодня место в его постели займет Пегги. Через каких-то пару часов… До дня свадьбы эта женщина неизменно отвергала все его авансы. Но скоро она заплатит за это! Он отыграется за все: за унизительные отказы и за безумные подарки, которыми приходилось ее осыпать. Но покоя не давала затаившаяся в глубине души старая тревога: как она будет реагировать на его крошечный фаллос?

Да нет, Пегги должна была быть в курсе. Пенис Калленберга был столь же известен в определенных кругах, как нос Клеопатры. Поговаривали, что у Грека был член как у коня. Но даже кони умирают, и останки Грека давно уже стали добычей рыб. Другое дело – уметь пользоваться этой штукой.

Калленберг поправлял бутоньерку в петлице, когда раздался робкий стук.

– Да?

В приотворенную дверь просунулась голова Джонатана.

– Можно?

– Я велел тебе убираться.

Но Джонатан все же вошел и с мрачной миной промямлил:

– Патрон… Мне страшно неприятно…

– Как! Ты еще не выставил эту шлюху?

– Выставил.

– И что еще?

– Это ужасно, патрон. Но пришла еще одна.

* * *

Ночь благоухала. Легкие порывы теплого ветра доносили солоноватый запах моря и поднимающийся от земли стойкий аромат эвкалиптов и роз.

Хотя «Вагран» был прикован к причалу, набегавшие волны создавали иллюзию, что вместе с отливом судно движется, скользя по черной глади, сверкающей тысячами светлячков, которые, едва вспыхнув, тут же гасли. Через открытое окно каюты до Пегги доносились звуки бала, который должен был длиться всю ночь. Калленберг хотел сделать ей сюрприз, поэтому только в полночь она смогла увидеть апартаменты, предназначенные для новобрачных. Половину комнаты со стенами, обшитыми деревом, занимала кровать, если можно было так назвать низкое овальное ложе четырехметровой длины, обтянутое черной кожей, с огромной впадиной посредине.

Пегги разогналась и, соединив ноги вместе, прыгнула на него, подскочив как на батуте. Герману, наверное, пришлось ломать пол, чтобы разместить подобную громадину. Еще раз подскочив, она приземлилась на ковре, уже в который раз открыла шкаф и достала оттуда кожаный чемоданчик. Щелкнул замок, и комната осветилась блеском беспорядочно брошенных в него драгоценностей. Калленберг поморщился, когда она потребовала, чтобы ее свадебные подарки были перенесены из шатра в ее спальню. Она не произнесла ни слова. Но одного ее быстрого взгляда, сменившегося в ту же секунду детской, обескураживающей улыбкой, было достаточно, чтобы он подчинился. Эскортируемый шестью вооруженными людьми, чемоданчик сию же минуту был доставлен на корабль. Она задумчиво закрыла крышку и поставила чемодан опять в шкаф. Весь предыдущий час Пегги посвятила кое-каким мероприятиям, а что из этого получится, она вот уже совсем скоро узнает. Нужно дать еще несколько поручений – благо телефон под рукой. Теперь, к лучшему это или к худшему, но ставки сделаны. Калленберг может приходить. Она готова его принять.

* * *

Чернокожий массажист вышел из каюты. Калленберг готовился к брачной ночи как атлет к Олимпийским играм: быть первым, именно первым, особенно в постели, чтобы навсегда стереть из памяти Пегги воспоминания о других мужчинах с Греком во главе списка. На это в его распоряжении было всего два часа. Не больше. После чего придется рассчитывать только на собственные ресурсы. Он вынул из серебряной коробочки две белые горошины, положил их на язык и, поморщившись, проглотил. Все ему гарантировали удивительный эффект этого средства. «Вы увидите… вы уже не сможете остановиться, она запросит пощады…» Но его врач настаивал на одном: «Не больше двух пилюль, иначе сдаст сердце».

Калленберг вернулся в ванную, сбросил махровый халат и, остановившись перед зеркалом, выпятил торс и напряг мускулы бицепсов. Неплохо, совсем неплохо. В последний раз он натер огромное тело туалетной водой, пощекотал указательным пальцем пупок, прополоскал рот, припудрил тальком пальцы ног. Почувствовав себя гладким и надушенным, он натянул плавки, накинул на плечи пестрый золотисто-красный халат и взглянул на светящийся циферблат. Час ночи… Чтобы попасть в комнату Пегги, достаточно пересечь коридор. Накануне капитан получил приказ никого не пускать в ту часть судна, где располагались их личные апартаменты. Все в порядке. Готовясь шагнуть, Калленберг принял вид обольстителя. Но смутные опасения оказаться не на высоте все же не покидали его.

Калленберг три раза осторожно постучал в дверь. Изнутри послышался голос Пегги: «Войдите». Дверь неслышно открылась. Пора, средство начинало действовать. А долгий опыт научил его, что супруга с самого начала должна узнать, в чем заключается сила ее мужчины.

Его первые слова даже ему самому показались странными. Хотелось произнести нечто блестящее, остроумное и нежное. Но все, что удалось выдавить из себя, была невесть откуда взявшаяся фраза:

– Ваши драгоценности в безопасности?

Пегги заметно встревожилась.

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Не знаю. Просто так.

– Странное начало.

Смутившись, он встряхнул головой, заметив краем глаза, что Пегги, одетая в строгий серый костюм, стояла опершись о комод, довольно далеко от супружеского ложа, хотя оно и заполняло почти всю комнату. Калленберг подошел к ней, взял за руки и спросил, чувствуя все ту же странную скованность:

– Хотите чего-нибудь выпить?

Слишком холодно она его принимает. Похоже, ее разозлила его неудачная фраза.

Пегги нетерпеливо высвободила руки, а он молча откупорил шампанское, наполнил два бокала и один протянул ей со словами:

– За нас и нашу новую жизнь.

Она лишь слегка пригубила, а он жадно осушил свой, налил себе еще и спросил:

– Вам не жарко?

– А вам?

– В общем-то да.

По правде говоря, все в нем пылало. Эти проклятые пилюли слишком быстро начали действовать. С каждым ударом сердца его тело вздрагивало как от разряда высокого напряжения.

– Вы мне не сказали, как вам нравится спальня?

– Речь, полагаю, идет об этой подстилке? – в голосе Пегги слышалась явная насмешка.

Растерявшись, Калленберг чуть не выронил бокал, но сделал вид, что принял ее слова за шутку.

– Вы ее уже опробовали?

– Нет. – Небрежным жестом Пегги отказалась от протянутого ей бокала.

Калленберг залпом опрокинул свой, чувствуя, как его охватывает приступ злости. Эта дамочка еще не знала, чем рискует. Трахнуть бы ее бутылкой по голове или вышвырнуть в море.

Парадоксально, но эти импульсы к убийству, которые временами озадачивали и его самого, были мощным стимулятором его мужской силы. В такие минуты он не знал себе равных, о чем хорошо знали его жены и многочисленные подружки, с которыми Герман занимался любовью, поначалу хорошенько отколотив свою партнершу.

– Скажите, а почему вас прозвали Синей Бородой? – В глазах Пегги зажегся лукавый огонек.

Сбитый с толку, Калленберг опустошил еще один бокал и хихикнул:

– Видите ли, я прячу трупы своих жен в шкафу.

От досады, что снова сказал глупость, он прикусил губу.

– Так я и думала, – усмехнувшись, сказала Пегги.

– Что вы имеете в виду?

Она не ответила, а он нервничал все больше и больше.

– Говорите же! Что вы имели в виду?

Действие пилюль становилось невыносимым. В венах, казалось, бушевал огонь, пронизывая все тело до кончиков пальцев ног. Он сделал последнее усилие, чтобы этот долгожданный момент не был испорчен окончательно, и, смущенно кашлянув, вполне дружелюбно спросил:

– Пегги, что это на вас нашло? Я вас чем-то обидел?

– Нет.

– Тогда почему вы меня так встретили? Почему? Если б вы знали, как я вас хочу! Если б вы только знали!..

– Вот как?

– Да я умираю от желания. Неужели это не видно?

На ее лице мелькнула загадочная улыбка.

– Пока я ничего не вижу.

Приняв ее слова за приглашение к действию, Калленберг ринулся к ней, хотел обнять.

– Пегги! О, Пегги!

Она грубо оттолкнула его.

– Не так! Отойдите!

– Но как? – промямлил он. – Как?

– Раз вы утверждаете, что желаете меня, я хочу видеть.

– Не понимаю.

– Хочу, чтобы вы мне показали… Я достаточно ясно выразилась?

– Вы хотите, чтобы я вам… показал?

– Да. Хочу.

Калленберг чуть не застонал. Такого неистового желания ему еще никогда не доводилось испытывать. Оно причиняло ему дергающую боль, туманило взгляд, отдавалось звоном в ушах. Дрожащей рукой он быстро приспустил плавки и распахнул халат.

– Вот… – проблеял он. – Вот…

На лице Пегги читалось изумление. Она приблизилась на два шага, словно отказывалась верить тому, что увидела. Слегка нагнувшись, чтобы лучше рассмотреть, она резко выпрямилась и процедила сквозь зубы:

– Не может быть! – Ее презрительный, категорический тон не сулил ничего хорошего. – Одевайтесь, Герман!

– Как? Как?!

– Мне нужен мужчина, а не сморчок.

– Что? Сморчок? Да как вы смеете? Мне… После всего, что… после…

В его глазах вновь вспыхнула ярость, в голове билась мысль: овладеть ею, а затем убить. Он вдруг захотел ее так, как не хотел ни одну другую женщину. Схватив ее за руку, Герман повис на ней и изо всей силы дернул, так что оба упали на кровать. Тяжело дыша, он хрипел:

– Сука! Сука! Сука!

Пегги как уж извивалась под ним. Сковав ее своим весом, он схватил ее за волосы, не давая поднять голову, и впился жадным ртом в пухлые губы. Но в ту же секунду звериный рык вырвался из его груди – проклятая шлюха укусила его. Ощущая во рту странный привкус крови, желчи и еще чего-то, он заломил чертовке руки за спину и ударил ее кулаком в лицо. Она смягчила удар, резко повернув голову, и тут же попыталась стукнуть его коленкой между ног. Но это ей не удалось. Медвежьи лапы Германа клещами стиснули ей плечи.

Теперь Пегги испугалась всерьез. Окажется ли эффективным ее последнее оружие?

От резкого рывка отлетели пуговицы ее блузки, как бумага затрещала рвущаяся ткань. Под блузкой у Пегги оказалась комбинация, а на ней была изображена ухмыляющаяся физиономия Сократа.

Да, это был Грек. Это его лицо поднималось и опускалось в такт прерывистому дыханию Пегги. Это его зубы как бы скалились в усмешке, когда ее грудь вздрагивала. Ошеломленный Калленберг был настолько обескуражен, что на какую-то секунду отпустил ее. Пегги воспользовалась передышкой, чтобы вскочить на ноги, но Герман схватил ее и швырнул на супружеское ложе.

– Чего ты хочешь добиться? – орал он. – Этот несчастный кретин мертв! А я жив! И заставлю тебя в этом убедиться!

Обрушив на нее целый центнер своего веса, Калленберг обеими руками вцепился в ее юбку. Она разошлась как бумажный пакет. Та же участь постигла и комбинацию. Одна грудь выпала из лифчика, Герман схватил ее и жадно припал к ней ртом. Пегги напряглась, отталкивая его. И тут он, цепенея от ужаса, увидел, что и на лифчике справа и слева красовалась ненавистная рожа его злейшего врага. Спасая подбородок от ногтей Пегги, он быстро нагнул голову вниз и наткнулся на то, чего уже ожидал: с белых трусиков Пегги на него с насмешкой уставился Грек.

Не помня себя от ярости, Калленберг, как кожу, содрал с Пегги эти трусики и сделал попытку овладеть ею, безуспешно стараясь раздвинуть ее плотно сжатые ноги. Когда его рука легла на лобок, он очень удивился: вместо упругих шелковистых завитков его пальцы ощутили гладкую кожу.

– Секунду! – приказала Пегги.

Ее резкий, настойчивый голос отрезвил его. В голове мелькнула неожиданная мысль, что это были первые ее слова с самого начала потасовки.

– Да отпустите же меня! – не сдавалась Пегги.

Задыхаясь от внезапно накатившей откуда-то свинцовой тяжести, он разжал руки. Сердце бешено стучало в груди. Этот стук, казалось, заполнял всю комнату. Потом наступила гнетущая тишина.

Пегги тоже тяжело, прерывисто дышала и несколько раз с трудом сглотнула слюну, прежде чем произнести изменившимся голосом:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю