Текст книги "Пулеметчик Федя (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3

Сборный пункт в Столбцах был на станции, и станция горела.

Не вся – пакгауз в дальнем конце, чёрным, лениво, и никто его не тушил. На путях стоял эшелон без паровоза, с открытыми дверями теплушек, а в теплушках сидели люди. На перроне тоже стояли люди. На площади перед вокзалом стояли грузовики, подводы, одна пушка без передка и люди. Все смотрели в одну сторону – на восток, на дорогу, по которой ничего не ехало.

Гусев ушёл искать начальство и вернулся через полчаса с бумажкой.

– Нас – в Дзержинск, на позиции. – Он посмотрел на бумажку так, как будто на ней было написано что-то другое. – Без снарядов.

– Найдут, – утешил его я.

– Ага. – Он сложил бумажку. – Вам – к майору. Вон, у водокачки. Он всех пехотных собирает, кто без части.

– Подводу оставите?

– Подводу – нет. – Он посмотрел на Кожемяко на мешках. – Лейтенанта до водокачки довезём. Дальше сами.

– Спасибо, товарищ лейтенант. Пулемёт вам понравится. Только воду в него не лейте, он не наш, он шнапсом питается.

– Я понял, что не наш, – устав от меня за долгий путь, вздохнул Гусев и пошёл вперёд.

Майор у водокачки был маленький, круглый, в фуражке, сдвинутой на затылок, и с тетрадкой. Перед ним стояла очередь. Он записывал каждого – фамилия, часть, откуда – и показывал карандашом, куда идти. Куда идти было три варианта: к грузовикам, к теплушкам и «ждать».

Мы подошли втроём. Кожемяко на костыле, с MG-34 на плече. Вятка с коробкой, с дисками, с ДП. Я с ДТ.

Майор поднял голову. Посмотрел на пулемёты. На ногу. Опять на пулемёты.

– Это что?

– Расчёт ДП, товарищ майор. Идём от Лиды. Лейтенант Кожемяко, командир взвода, ранен. Пулемётчик Федя. Красноармеец Прокудин.

– Пулемётчик кто?

– Федя.

Он посмотрел на меня.

– А по фамилии?

Я достал книжку.

– Довнар. Ефрейтор.

– Ты чего, свою фамилию по книжке читаешь?

– Об кузов приложило, товарищ майор. Три дня назад. Летел.

– Летел, – подтвердил Вятка.

Майор записал. «Довнар. Прокудин. Кожемяко». Посмотрел на пулемёты ещё раз.

– Трофейный чей?

– Лейтенанта. Личное оружие.

– Личное оружие лейтенанта – наган.

– За время пути наган мог подрасти.

Майор открыл рот. В этот момент сзади, от эшелона, кто-то заорал «идут!». На площади все повернули головы на восток, и майор тоже, и я тоже. По дороге с востока никто не шёл. Через минуту все повернулись обратно, а где-то слева послышались затрещины – инициатор ложной тревоги получил внушение.

– Так, – сказал майор. – Лейтенант – на грузовик. Вы двое – с ним, будете пулемётным прикрытием колонны. Колонна идёт на Березино, дальше – Могилёв. Там фронт. Там разберутся.

– Есть.

– Пулемётчик Федя, – сказал майор и покачал головой. – Иди уже, пулемётчик Федя.

Грузовиков было девять. Полуторки, ЗИСы, один автобус с выбитыми стёклами. В кузовах – ящики, мешки, раненые, бабы с детьми, красноармейцы без частей. Нас посадили в третий ЗИС, на ящики, между двумя ранеными и женщиной с мальчишкой лет пяти. Мальчишка смотрел на ДТ.

– Не трогать, – сказал Вятка.

Мальчишка убрал руку.

– Вятка, ты чего ребёнка пугаешь?

– Я не пугаю. Я предупреждаю.

– Это пулемёт, – сказал мальчишка.

– Пулемёт, – согласился я. – Танковый. Из танка вытащили.

– Танк сгорел?

– Сгорел.

– А вы?

– А мы – нет.

Он подумал.

– А вы пулемётчик?

– Пулемётчик Федя.

Он кивнул, как будто это всё объясняло, и отвернулся к матери. Мать смотрела в борт и ничего не говорила.

Колонна тронулась в четыре часа дня и до темноты прошла километров тридцать. Дорога была песчаная, узкая, и на каждом подъёме ЗИС останавливался и стоял, пока передний не вытянет. По обочинам шли люди – с узлами, с коровами, с тачками. Никто из них на грузовики не смотрел.

Вятка сидел на ящике, положив ДТ на колени, и крутил в руках кусок проволоки. Толстой, телеграфной. Где он её взял, я не спрашивал.

– Вятка.

– Ну.

– Ты что делаешь?

– Сошки.

Он гнул проволоку об угол ящика. Молча, с усилием, высунув кончик языка. Получалось что-то вроде буквы «П» с загнутыми концами.

– Не выдержит, – сказал Кожемяко с соседнего ящика.

– Выдержит.

– Прокудин, это проволока.

– Это, товарищ лейтенант, телеграфная проволока. Она сто лет на столбах висит и не гнётся. – Он примерил своё «П» к кожуху ДТ. Не подошло. Согнул ещё. – Двенадцать килограммов выдержит, чего ей.

– Двенадцать – это если не стрелять.

– А если стрелять, я его сверху придержу.

– Кого?

– Пулемёт. Федю. Кого надо.

Лейтенант посмотрел на меня.

– Товарищ лейтенант, он вчера жердь резал, позавчера бочку возил. Сегодня проволока. Многогранная личность. Завтра он нам станок отольёт.

– Из чего?

– Из того, что найдёт. Правда, Вятка?

– Ну, – сказал Вятка и ещё раз согнул.

К темноте сошки были готовы. Кривые, разной высоты, но стояли, и ДТ на них стоял, и Вятка смотрел на это, как на телёнка, которого сам принял.

Ночевали в кузове. Раненые стонали, мальчишка спал у матери на коленях, а мать не спала – я видел её глаза, когда луна выходила. Вятка спал сидя, с ДТ в обнимку. Лейтенант не спал и делал вид, что спит, потому что нога.

– Довнар, – сказал он шёпотом, часа в два.

– Товарищ лейтенант.

– Вы майору про наган.

– Было.

– Это – что было?

– Это правда, товарищ лейтенант. Нагана у вас нет.

– Был. Я его при выходе от Лиды отдал сержанту, который прикрывал.

– Значит, наган делает своё дело. А вы – своё. Спите.

– Не могу.

– Тогда лежите. Это тоже дело.

К Березине вышли на второй день к обеду.

Река была шире Немана и медленнее, и мост через неё был деревянный, на сваях, длинный – метров сто. Перед мостом дорога спускалась с пригорка, и на этом спуске стояло всё, что могло стоять. Грузовики, подводы, трактор с прицепом, санитарный автобус, две пушки на тракторах, люди пешком – всё это ползло вниз к мосту со скоростью, с которой мост пропускал, а пропускал он по одной машине. На том берегу, в Березино, торчала церковь и горело что-то у станции.

Наша колонна встала в хвост.

На въезде на мост, у самой воды, боком к дороге стояла полуторка с открытыми бортами. В кузове, на тумбе, торчали четыре пулемёта – «максимы», четыре сразу, стволы кверху, и при них три человека в касках. Один сидел на сиденье наводчика, крутил рукоятки, два других таскали в кузов из-под колёс жестяные коробки и вёдра с водой.

– Вятка, смотри.

– Вижу.

– Четыре «максима».

– Вижу. – Он помолчал. – И все пить хотят.

Кожемяко посмотрел на зенитчиков, потом вверх, на небо. Небо было чистое, синее, с висящим на высоте, где аисты не летают, силуэтом.

– Довнар.

– Вижу, товарищ лейтенант. Это разведчик. Он посмотрит и улетит.

– А потом?

– А потом прилетят те, кому он расскажет.

Прилетели через сорок минут.

Мы к этому времени продвинулись метров на сто – до середины спуска. Мальчишка с матерью сошли и шли пешком, вдоль борта. Вятка стоял в кузове с ДТ. Кожемяко сидел на ящиках, держа MG-34 стволом вверх, как будто это чему-то могло помочь.

Сначала стало тихо. Не совсем – кричали внизу, у моста, кто-то ругался, лошади, – но самолёт, который до этого зудел высоко и далеко, вдруг перестал зудеть, и в этой дыре стало слышно другое. Из-за реки. Гул. Много.

– Из машины! – заорал я. – Все! Под откос!

Не все поняли. Раненые не могли. Женщина с ребёнком побежала. Вятка спрыгнул с ДТ в руках, я скинул ему лейтенанта, лейтенант ахнул, и мы втроём покатились с дороги вниз, в кусты, в осоку, в грязь.

Их было шесть. Они шли с той стороны, с востока, с солнца, строем, и потом первый перевернулся через крыло и пошёл вниз, и оттуда, с него, пришёл вой.

Сирена. Я знал, что это сирена, и всё равно она забралась под каску и туда, где сидит страх, и там осталась.

Бомба легла на спуске, метрах в семидесяти выше нас. Ударило в спину, стало нечем дышать, и сверху посыпалась земля и что-то ещё. Вторая – ближе к мосту. Третья – в реку, у свай, и фонтан встал выше моста.

Внизу, у моста, застучали четыре «максима». Ровно, длинно, как швейная машина, и в небо пошли четыре ряда трасс.

Четвёртый самолёт пошёл вниз прямо на полуторку. Я смотрел на это из осоки. Он шёл ровно, «максимы» били в него, и трассы уходили за ним, за ним, отставая – наводчик не успевал. Он вышел из пике над самым мостом, бомба легла в воду перед полуторкой, и когда фонтан осел, «максимы» молчали.

Вятка рядом сопел, лёжа на ДТ.

– Вятка.

– Ну.

– За мной. Товарищ лейтенант – лежите.

– Довнар!

– Лежите!

Мы побежали вниз. Мимо горящего ЗИСа – нашего, второго, – мимо лошади, которая лежала поперёк дороги и била копытами, мимо людей, которые лежали и не били. Сирена пошла снова – пятый.

Полуторка стояла. Кузов был залит водой, на полу лежал один из зенитчиков, лицом вниз, второй сидел у борта, держа руку, из которой текло. Третий, наводчик, висел на сиденье, свесив голову, и куска спины у него не хватало.

Я вскочил в кузов. Снял наводчика с сиденья – он был лёгкий – и сел сам.

Четыре рукоятки. Две у левой руки, две у правой. Кольцевой прицел перед лицом. Четыре ленты, из четырёх коробок, и все четыре целые. Четыре кожуха, и по кожухам текло – не вода. Всё в мелкие дырки от осколков.

– Как⁈ – заорал я тому, что с рукой. – Как наводить⁈

Он поднял голову. Молодой, курносый, белый.

– Правые – по горизонту! Левые – по высоте! Кольцо – упреждение, три кольца на пикирующий!

– Спасибо!

Пятый шёл на мост. На нас. С сиреной. Я поймал его в кольцо и повёл – три кольца вперёд, как сказано, – и нажал.

Четыре «максима» ударили разом, полуторка присела, мне в лицо полетела вода из кожухов, и трассы ушли вверх – четыре ряда, красные, и первые пять секунд они шли мимо. Он рос в кольце. Я довернул правыми, ещё, и трассы легли на него – по крылу, по крылу, я это видел, – и он дёрнулся. Не упал. Дёрнулся, вышел из пике раньше, чем надо, и бомба ушла далеко, в лес за мостом, и он потянул вверх, и за ним потянулась серая полоса.

– Есть! – заорал курносый.

– Вятка! Воды!

Вятка был внизу, у колеса. Он посмотрел на меня, посмотрел на кожухи, из которых текло, и побежал к реке с ведром, которое не знаю где успел взять.

Шестой пошёл на мост.

Я его вёл от начала – три кольца, как учили полминуты назад. Он не долетел. Он увидел трассы, или увидел, что стало с пятым, и вышел из пике на полпути, а бомба легла в реку, далеко, и он ушёл за своими.

Гул ушёл на запад. Стало слышно, как кричат.

Я отпустил рукоятки. Руки тряслись. Не как у лейтенанта – мелко, изнутри, как после отбойника. Пулемёты стояли с задранными стволами, и из кожухов текло на пол, и пар – еле-еле, четыре тонких струйки.

Вятка влез в кузов с полным ведром и стал лить в первый кожух. Вода уходила и тут же выходила снизу, через дырки.

– Дырявый, – сказал он.

– Лей больше, значит.

– Ну.

Он лил. Курносый сидел у борта, держал руку и смотрел на меня.

– Ты кто?

– Пулемётчик Федя. – Я слез с сиденья. – Ты чего с рукой?

– Осколок. Ничего.

– Ничего – это когда не течёт. Вятка, перевяжи. Бинт у него в сумке, у всех зенитчиков сумки.

Вятка поставил ведро, достал у курносого из сумки бинт и стал мотать. Курносый шипел. Я слез с полуторки и посмотрел на мост.

Мост стоял. У ближнего пролёта была дыра, в которую заглядывали трое сапёров с досками. По мосту уже шли – пешие, потом подвода. На спуске горело три машины и лежали бывшие люди.

По откосу спускался Кожемяко. На костыле, с MG-34 на плече, медленно, по одной ноге. Дошёл до полуторки, остановился, посмотрел на кузов, на пулемёты, на Вятку с бинтом.

– Довнар, я приказал лежать.

– Вы не приказывали, товарищ лейтенант. Вы кричали «Довнар», но это же не приказ.

Он смотрел на меня. Потом – на серую полосу дыма, которая всё ещё висела над лесом за рекой, там, куда ушёл пятый.

– Это вы?

– Это четыре «максима». Я только крутил.

– Прокудин, – сказал он. – Это он?

– Он, – сказал Вятка, не отрываясь от бинта. – Три кольца.

Капитан зенитчиков пришёл через полчаса. Пешком, с того берега, по мосту, который уже пропускал грузовики. Он был в фуражке с синим околышем, злой, с бумагами, и первое, что он сделал, – посмотрел на кузов, на наводчика, которого мы уложили у колеса и накрыли брезентом, и на второго, которого тоже.

Потом на курносого.

– Лапшин, кто стрелял?

Курносый показал на меня здоровой рукой.

Капитан посмотрел.

– Кто такой?

– Пулемётчик Федя, он же ефрейтор Довнар. Расчёт ДП. Идём от Лиды на Могилёв. По приказу майора из Столбцов.

– Какого майора?

– Круглого, с тетрадкой.

Капитан посмотрел на кузов ещё раз. На четыре ствола. На воду на полу.

– Из зенитного стрелял раньше?

– Никак нет.

– Врёшь.

– Никак нет, товарищ капитан. Лапшин объяснил. Правые – по горизонту, левые – по высоте, три кольца.

Лапшин закивал.

– Расчёт у меня, – сказал капитан, – был три человека. Остался один, и тот с рукой. Установка дырявая, но стреляет. Ты остаёшься.

– Никак нет.

– Что?

– У меня лейтенант, товарищ капитан. – Я показал на Кожемяко. – Раненый. И приказ – Могилёв.

– Приказ я тебе перепишу.

– Лейтенанта тоже перепишете?

Капитан посмотрел на Кожемяко. Кожемяко стоял на костыле, с MG-34 на плече, в очках с треснувшей линзой, и смотрел на капитана так, как учитель смотрит на директора.

– Товарищ капитан, – сказал Кожемяко. – Ефрейтор Довнар и красноармеец Прокудин – мой расчёт. Единственный. Я их от Лиды вывел, и я их доведу. Куда – не важно.

– Довели? – спросил капитан. – Это они вас довели.

– Это одно и то же, – сказал Кожемяко.

Капитан молчал. Потом плюнул под ноги.

– Так. Установка идёт на Могилёв, с колонной. Всё равно тут стоять уже не с чем. Ты, Федя, едешь на ней. Наводчиком. До Могилёва. Лапшин – с тобой, будет учить, пока рука. Лейтенант твой – в кабину, там мягче. Второй твой – в кузов, вода на нём. В Могилёве сдашь установку в зенитный дивизион, кому скажут, и иди к своей пехоте. Понял?

– Так точно.

– И чтоб к Могилёву у меня из этого ещё один расчёт был. Из кого хочешь. Хоть из баб.

– Из баб не надо, товарищ капитан, а от они воду лучше Вятки носят – ему будет обидно.

Вятка засопел.

Капитан посмотрел на него, на меня, на Кожемяко, на четыре ствола.

– Пулемётчик Федя, – сказал он. – Ну-ну.

И пошёл обратно на мост.

Тронулись через час. Полуторка шла в голове колонны – капитан так приказал, «чтоб стреляла первой», – и мост под ней скрипел, а сапёры у дыры кричали «медленней». Кожемяко сидел в кабине рядом с новым водителем, которого капитан выдернул откуда-то, и держал MG-34 между колен. Я сидел на сиденье наводчика. Вятка сидел на полу кузова с ДП, ДТ на проволочных сошках, коробкой, дисками и двумя вёдрами воды, которые он придерживал ногами. Лапшин сидел напротив с перевязанной рукой и объяснял.

– Кольца – на скорость. Пикирующий – три. Горизонтальный – одно. Который на тебя – ноль, просто держи.

– Понял.

– Ленты – когда кончится, мигом, они в ящиках справа. Не перепутай, у каждого своя.

– Понял.

– Кожухи…

– Дырявые.

– Дырявые. Лей и стреляй.

– Понял. Лапшин, а ты чего такой белый?

– Я не белый.

– Ты как этот мост. Ты рукой не маши, сядь спиной к борту, и вода рядом. Вятка, ведро ему.

– Это пулемёту, – сказал Вятка.

– Ему тоже. Не пить – лицо.

Вятка плеснул Лапшину в лицо. Лапшин закашлялся и стал розовее.

Мост кончился. Полуторка съехала на тот берег, и дорога пошла через Березино, мимо церкви, мимо станции, где горел склад, и дальше на восток, в поле.

Вятка сидел на полу, обняв ДТ, и смотрел на четыре ствола над головой.

– Федь.

– Ну.

– Это же четыре «максима».

– Четыре.

– А мы с одним ДП были.

– С одного.

Он помолчал.

– Это как с телеги на паровоз.

– Только паровоз дырявый.

– Ну.

Глава 4

Зенитный дивизион в Могилёве стоял у вокзала. Старший лейтенант, принимавший технику, обошёл полуторку, ткнул пальцем в кожух и посмотрел на палец. С пальца капало.

– Это что?

– Дырки, товарищ старший лейтенант. Березинские. Установка стреляет, вчера «юнкерса» сняла. Наводчик при ней – Лапшин, вот он.

– Она течёт.

– Течёт и стреляет. Одно другому, как выяснилось, не мешает.

Он посмотрел на меня. На Лапшина с рукой на перевязи. На четыре ствола. Достал планшет и стал писать.

– Принято в неисправном состоянии. Наводчик – при установке. Остальные свободны. Пехота – там. – Карандаш показал за вокзал, за крыши, где над городом висела пыль. Не дым – пыль, ровная, длинная, до горизонта. Так пылит, когда копают тысячи людей сразу.

Лапшин слез с борта последним и стоял, пока Вятка снимал из кузова коробку, диски, ДП и ДТ на проволочных сошках.

– Ну, – выдавил он.

– Ну.

– Ты это… три кольца не забудь.

– Не забуду.

– И воду.

– И воду. Руку свою дай перемотать кому-нибудь. Кому-нибудь, кто не Вятка.

Вятка за спиной засопел. Лапшин посмотрел на него, на меня, на стволы над кузовом, развернулся и пошёл к дежурному – не оглядываясь и стараясь не шевелить перевязью.

– Хороший парень, – Вятка взвалил коробку.

– Хороший. Пошли туда, – я кивнул на пыль. – Где пыльно, там жизнь.

Шли через город. Могилёв не горел – ещё. Бабы копали поперёк улицы траншею, и было видно, на каком участке копали другие: мужики копают глубже, а бабы ровнее. Мимо прошло ополчение – человек двести, в кепках и шляпах, с винтовками на верёвках через плечо. Кожемяко смотрел им вслед и молчал так, что было слышно.

За городом, у поля, торчала дощечка на колу: «388 сп. Штаб».

– Кожемяко. Командир взвода. Выхожу от Лиды с расчётом. Двое.

Дежурный посмотрел документы. Потом на MG-34 у лейтенанта на плече.

– А это?

– Личное оружие.

Дежурный пожевал губами, вернул документы и показал вдоль траншеи:

– К комбату второго. Там пулемётная рота без пулемётчиков. Комиссар там же. Гурьев.

Комиссар сидел на снарядном ящике у блиндажа, который ещё копали, и держал жестяную кружку, из которой шёл пар. Лет тридцати пяти, широкий, коротко стриженный, одна шпала, орден со сбитой в углу эмалью. Кожемяко доложил – он выслушал, не перебил. Посмотрел на ногу, на трофей, на Вятку с двумя пулемётами, на меня.

– Ефрейтор?

– Пулемётчик Федя, товарищ батальонный комиссар. Довнар.

– Федя. – Он попробовал это, как воду. – Хижняк мне звонил, пока вы через город шли. Сказал: пулемётчик Федя, Юнкерс сбил, и наглый.

– Первое и второе – правда.

Он отпил с образцовым покерфейсом.

– Лейтенант – к комбату, вон он орёт. Ефрейтор – в роту, к старшине Гмыре. Вечером, ефрейтор, я тебя позову. Есть работа.

– Какая?

– Бумажная.

* * *

Пулемётная рота второго батальона состояла из старшего лейтенанта Зайцева, старшины Гмыри, шести «максимов» на станках и людей, которых на шесть «максимов» не хватало.

– Твой – третий слева.

Третий слева был плох. Не сломан – сильно поюзан. Кожух с вмятиной, щит с дыркой от чего-то, что не пробило до конца, резина на колёсах стёрта до обода. Я вынул замок, посмотрел, вставил.

– Люди, товарищ старшина?

– Людей нет. – Усы у Гмыри висели, и голос висел тоже. – Настоящих пулемётчиков четверо, все по расчётам. Остальных вчера разобрали. Что не разобрали – лежит где лежит. Столяр был хороший – сапёры увели, накаты вязать. Ездовой с лошадью в обозе, обоз не отдаст. Шофёр приблудный при санбате, машину ждёт, к нам не хочет. Ну и мелкий этот. Смоленский.

– Что за мелкий?

– У артиллеристов сидит. Под охраной.

– За что?

– За ведро. – Гмыря повернулся уходить. – Зайцев сказал: к утру – расчёт и позиция. Как – дело твоё.

Он ушёл. Вятка поставил коробку.

– Чето мало нас,

– Ты да я.

– Как под Лидой.

– Как под Лидой. Пошли богатеть.

У ротной повозки крутился парень лет двадцати, с чубом. Увидел нас и пошёл рядом.

– Вы – который пулемётчик Федя?

– Слава летит впереди меня, Вятка, – поделился я со вторым номером. – Ты кто?

– Зыков. Михаил. Возьмите к себе.

– О как! А что умеешь?

– Кино крутить. Передвижка при клубе была. Сгорела на перегоне. Вместе с «Чапаевым».

– А руками?

– Руками – звук. Я голоса могу. – И голосом Гмыри, точно, до висящих усов: – «Расчёт без людей я тебе уже выдал».

Вятка засопел. Я – нет.

– Мне таскать надо, а не разговаривать. Не возьму.

– Ну-ну, – фыркнул он.

* * *

Артиллеристы стояли у дороги – две сорокапятки, расчёты ровняли бруствер. У передка на снарядном ящике сидел мелкий, лет восемнадцати, в гимнастёрке не по росту, а рядом стоял часовой, которому было скучно.

Пока я подходил, мимо пронесли термос, и часовой на термос оглянулся. На полторы секунды. Когда он повернулся обратно, у мелкого в руке образовался сухарь, и тот убрал его за пахузу. Часовой не заметил.

Такому не учат. С таким рождаются. Надо брать.

– Кто старший?

Старшим был сержант, пожилой, с лицом человека, которого смертельно оскорбили кражей ведра.

– Твой, что ли?

– Мой. Подносчик. Самовольно ушёл за водой. Что взял?

– Ведро взял. Вон стоит.

Ведро стояло у колеса – цинковое, с замазанной надписью.

– Надпись чья?

– А я знаю? Замазана же.

– Вот. Значит, до него это ведро уже кто-то брал. Он у вас взял взятое. Это не кража, это круговорот армейского имущества.

– Ты мне зубы не заговаривай. Вечером к комиссару поведу.

– Комиссар занят, у него чай стынет. Давай так. Ведро – мне, оно пулемёту нужно, вода в кожух вёдрами ходит. Тебе – брезент на замки, у тебя ж чехлы сгорели, вон замки тряпкой обмотаны. И бумага.

– Какая ещё бумага?

Я достал огрызок карандаша и листок.

– Акт. Ведро цинковое, одна штука, сдано пулемётной роте. Подпись твоя, подпись моя. Ведро с чужой замазанной надписью – это вопрос. А бумага – это ответ. Спросят, откуда было и куда делось, – покажешь.

Сержант посмотрел на мелкого. На ведро. На листок.

– А брезент где ты возьмёшь? Брезента ни у кого нет.

– Есть брезент, – подал голос мелкий.

– Где?

– А там вон лежит, – показал сразу везде и никуда мелкий.

Чует свободу.

– Через час принесёт, – пообещал я. – Он у нас по штатному расписанию подносчик.

Сержант махнул рукой. Часовой отвернулся с облегчением.

Отошли. Мелкий шёл рядом с ведром и косился.

– Ты кто?

– Федя. Пулеметчик. Командир твоего расчёта.

– У меня нет расчёта.

– Теперь есть. Звать как?

– Шилов. Васька. – Он покосился ещё раз. – А чего это я сразу подносчик?

– Потому что когда нечего нести, подносчик и не нужен. А ты знаешь, где что лежит, вот и подноси для расчёта. Это как для себя, только под трибунал идти не надо.

Он подумал. Достал из-за пазухи сухарь, разломил на три части и угостил нас с Вяткой.

* * *

Санбат стоял в берёзах за штабом. У приёмной палатки рыжий лет двадцати семи спорил с санитаром.

– … полуторка из дивизии до четырёх придёт. Полпачки.

– Да с чего ей до четырёх?

– С того, что вчера в четыре пришла и позавчера в четыре. Шофёр – человек привычки. Он и заводит со второй, я по разгрузке видел.

– Ну, спорим.

Полуторка пришла без четверти четыре. Рыжий на часы даже не взглянул – часы, большие, с чёрным циферблатом, сидели у него на руке, а смотрел он на дорогу. Санитар отдал полпачки и ушёл злой.

Наблюдательный.

– Привет, добрый человек, – поздоровался я.

Рыжий обернулся, оглядел меня, Вятку, пулеметы, ведро и подтвердил мой домысел о славе:

– А, который Федя.

Вятка засопел.

– Который Федя, – улыбнулся я. – Слава о нашем героическом расчете сегодняшним утром достигла Лондона, а до завтра перевалит через Атлантику. Хочешь, чтобы о тебе заговорили в Америке?

Вятка чертыхнулся – сопля вылетела.

– Я шофёр, мне машину обещали, – с независимым видом сунул рыжий руки в карман. – Санбату на той неделе полуторку дают – моя будет.

– Славе наш будущий запасной номер чужд, – поделился я со своими и повернулся обратно. – Не будет у тебя полуторки.

– С пулемета попортишь? – фыркнул рыжий.

– Не доедет до нас, – заявил я. – Обещанная машина на войне – как обещанная баня. Помыться успеют все, кроме тебя.

– Придёт машина.

– Спорим, что нет? На пачку: до темноты ты сам придёшь ко мне записываться в расчет.

Глаза рыжего округлились, лицо расползлось в азартной ухмылке:

– Сам⁈ Я⁈

– Ты. До темноты. Пачка.

– Пачка. – Руку он пожал крепко, как дверь захлопнул. – Это самая лёгкая пачка в моей жизни.

– Тогда ходи рядом и следи, чтобы я не мухлевал.

– Уж прослежу.

И пошёл рядом. Нас стало четверо, из которых трое – в штате.

* * *

Сапёры вязали накат над комиссарским блиндажом. Сержант махал рукой, двое тащили бревно, клали, бревно не ложилось, сержант махал снова. Сбоку стоял невысокий седовласый мужик лет сорока пяти и молчал. Потом подошёл, переставил колышек на ладонь влево, подтесал торец четырьмя движениями – и следующее бревно легло само.

Руки у него были столярные: плоские ногти на больших пальцах, древесная пыль под остальными.

– Гринюк?

– Ну.

– Пулемётная рота. Забираю.

– Забирай, – согласился он и не сдвинулся с места.

– Э. – Сапёрный сержант встал между нами. – Куда – забираю? Он мне два наката должен. Приказ – к завтрему, а вяжем проволокой, как лапти: ни скобы, ни гвоздя. Он один тут понимает, где у бревна начало.

– Гвозди будут – отдашь?

– Гвозди? – Сержант хмыкнул куда-то в сторону войны. – Будут гвозди – с песней отдам. Только гвоздей нет ни у кого. Я у вашего Гмыри спрашивал.

– Плохо спрашивал.

Гмыря выслушал про гвозди и неожиданно расщедрился:

– Гвозди? Бери. Хоть сотню.

И выдал две доски от снарядного ящика. Гвозди в них были – гнутые, ржавые, по самую шляпку, штук по пятьдесят на доску.

– Выдёргивай, – разрешил он. – Сколько выдернешь, всё твоё.

Отошли за повозку. Вятка посмотрел на доски, потом на меня.

– Ты чего злой?

– Не люблю, когда мне сразу навстречу идут. Подвох обдумать не успеваю.

– Дай, я повыдергаю.

– Не дам. Тебя жалко. И времени.

Доски я отнёс артиллеристам. Они как раз сколачивали из снарядных ящиков нары в щели – забивали старые гвозди камнем, потому что молотка у них тоже не было. Шилов заодно отдал им брезент, и я вообще не знаю, где и как он умудрился его найти, ни разу не пропав из поля моего зрения.

– Меняю. Две доски с гвоздями – на десяток прямых.

Сержант посмотрел на доски.

– Тут же под сотню.

– А мне новые нравятся.

Он поворчал для порядка, полез в ящик под передком и отсчитал десяток прямых. Через четверть часа они лежали у сапёрного сержанта на ладони. Он их пересчитал, попробовал один на изгиб и спрятал так же быстро, как Шилов – сухарь.

– К вечеру накаты довяжет – забирай своего столяра. С песней.

– Песню оставь себе. Мне он молчаливый нравится.

Коробов шёл рядом и смотрел на часы.

– Час двадцать, – сообщил он. – От «гвоздей нет ни у кого» до «забирай». Час двадцать.

– Записывай. Вечером предъявишь.

* * *

Начальник обоза в чине сержанта был мрачен, и мрачность изливал не абстрактную., а конкретную: перед ним стояла повозка с треснувшей осью, а в кармане лежала разнарядка – сдать одну лошадь артиллеристам на тягу.

Лошадей у него было четыре. Три возили: кухню, боепитание, санитарное. Четвёртая стояла у сломанной повозки – рыжая, невысокая, с белой звездой во лбу – и прижималась ухом к плечу человека, рядом с которым повозка казалась тачкой.

Пока мы подходили, человек взялся за угол повозки и поднял. Один, без ваги: взялся и поднял, и держал, пока обозный пробовал, ходит ли колесо на треснувшей оси. Лошадь стояла ухом к его плечу и не шевелилась.

Такой станок с водой унесёт в одну каску.

– Как зовут? – подошел я.

– Нюрой, – представил большой лошадь и замолчал.

Ясно. Разговаривать будем с сержантом.

– Слышал, лошадь отдаёшь?

– Тебе-то что? – обозный даже не обернулся.

– Мне – ничего. Артиллеристам, я так понимаю, свою лошадку поведешь?

Большой медленно выпрямился. Повозка встала на место, и мне показалось, что земля качнулась.

– Почему «свою»?

– Потому что три лошади при деле, а её повозка – вон, с осью. Кого отдают? Кто без дела стоит.

Обозный повернулся и посмотрел на меня с интересом человека, за которого сейчас скажут вслух то, что он думал молча. Большой смотрел. Я на всякий случай прикинул расстояние.

– А можно по-другому, – продолжил я. – Ось сегодня чинит мой столяр. Повозка живая. Живую повозку с лошадью и ездовым передаёшь пулемётной роте – станковому расчёту повозка по штату положена, спроси Гмырю, он ещё спасибо скажет, что свою отдавать не пришлось. А по разнарядке уводишь другую лошадь.

– Какую другую? У меня три, и все при деле. Мне что, кухню распрячь?

– Зачем кухню? Лошадь будет. Отдельная. Шилов.

Шилов вытянул шею из-за Вятки.

– Лошадь есть?

Все посмотрели на него. Он подумал.

– Ходит одна. У станции. Третий день ходит, её кухонные подкармливают. С обозом каким-то шла, обоз разбомбило.

– Чья?

– Была чья-то. Теперь ничья.

– Приведёшь – казённая будет. – Я повернулся к обозному. – Тебе – лошадь под разнарядку и целая ось. Мне – большой со своей лошадкой и повозкой. Всем хорошо, а лучше всех – артиллеристам, но им положено, у них работа нервная.

Обозный пожевал губами. Посмотрел на треснувшую ось, на разнарядку в кармане, на Шилова.

– Приведёт – по рукам.

Большой всё это время стоял и слушал, наклонив голову к лошадиному уху, как будто переводил ей.

Считай, механизировались.

– Как звать? – спросил я его еще раз напоследок.

– Баранчук.

* * *

Кожемяко вернулся от комбата, когда солнце пошло вниз. Шёл без костыля, с MG-34 на плече, и лицо у него было как после педсовета.

– Довнар. Взвод есть. Три расчёта, ваш – первый. Комбат сказал: позицию выбирать вам. Так и сказал – «пулемётчику Феде». Откуда он знает?

– От комиссара. Комиссар – от зенитчиков. Зенитчики – от Лапшина. Тут все всё знают, товарищ лейтенант, потому что делать больше нечего, пока не стреляют.

Он посмотрел на поле.

Поле было ровное. Скошенная не до конца рожь, за рожью луг, за лугом лес, до которого было километра полтора. Слева, у дороги, пушки. Справа, где траншея заворачивала, копали ополченцы. Между нами и лесом – ничего. Ни бугра, ни куста.

– Здесь? – Он показал на выемку в бруствере, которую кто-то уже начал.

– Нет.

– Почему?

– Потому что здесь её любой дурак поставит. Отсюда всё поле простреливается, и все это знают. Первая же мина – сюда. – Я показал левее, метров на шестьдесят, где траншея делала небольшой излом. – Там.

– Там ничего не видно.

– Там видно вот это. – Я провёл рукой вдоль траншеи. – Вся наша линия, сбоку. Они пойдут через поле, в лоб. Упрутся в проволоку. Встанут. И вот тогда – сбоку, вдоль. Как по коридору.

– А в лоб кто?

– В лоб Зайцев поставит второй расчёт, туда, где я не хочу. И пушки. В лоб есть кому.

– Это не по наставлению. По наставлению станковый пулемёт ставится с задачей…

– Товарищ лейтенант, у вас вместо личного оружия немецкий пулемет.

Он снял очки. Протёр целую линзу. Надел.

– Я скажу Зайцеву, что это моё решение.

– Скажите. Это правда. Вы командир взвода.

– Это неправда, Довнар. Но я скажу.

* * *

Брёвна нам достались от разобранного сарая – ротная повозка свалила их у дороги, в полутораста метрах от излома. Таскали и копали: Баранчук, который пришёл с Нюрой «попробовать, как ей у нас», копал за троих. Шилов копал плохо, но принёс откуда-то вторую лопату, и никто не спросил откуда. Вятка таскал. Я таскал. К пятому бревну таскали уже со вкусом.