Текст книги "Пулеметчик Федя (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Пулеметчик Федя

Глава 1

Ствол сиял вишнёвым. Четыре ленты подряд «Печенег» гудел, как трансформатор, Шмель в наушнике орал, что посадка справа пошла, а я уже тянулся за рукояткой ствола. Рука легла выше. На кожух.

Рукавица зашипела.

– Да мать… – попытался я отдернуть руку, и свет выключили.

* * *

Я потянулся почесать ладонь и не понял. Ладонь была чужая. Широкая, с короткими пальцами, на подушечках – жёлтые мозоли. На тыльной стороне – белый шрамик полумесяцем. Кольца нет. Я сжал её в кулак, разжал, согнул пальцы по одному. Слушались.

Что произошло?

Подо мной был песок – сухой, тёплый, набился в ухо. Пахло хвоей, пылью и горелой резиной. Над головой звенели комары. Где-то далеко за спиной ровно гудело, как большой трактор.

А ведь только что было жарко и сухо. Только что была степь.

Я лежал на боку в канаве. Над канавой – край дороги, песчаной, с двумя колеями. За дорогой – рожь, зелёная, ещё без колоса. За рожью – сосны, ровные и рыжие, до самого неба. В небе кружил аист.

Я сел.

В трёх метрах, лицом вниз, лежал человек в гимнастёрке. Пилотка откатилась к сапогу. Дальше по канаве сидели ещё двое, и один из них смотрел вверх на аиста, не мигая. На дороге догорала полуторка с деревянной кабиной.

Рядом со мной, вплотную, лежал пулемёт.

Дегтярёв. С диском сверху. Рука сама легла на шейку приклада, вторая – под кожух, большой палец сдвинул предохранитель, и я смотрел на это, как на чужую работу. Пальцы нашли защёлку, сняли диск, взвесили. Тяжёлый. Поставили обратно. Щёлк.

– Живой? – спросили сверху.

Над канавой стоял мужик. Большой, красный, с пилоткой на макушке, за спиной – железная коробка на лямках. Он не спрашивал, он смотрел, как я держу пулемёт, и ждал.

– Живой, – ответил я.

Голос был чужой. Ниже моего и с мягким «ж».

Ничего не понимаю. Где я?

В голове что-то щелкнуло и пронеслось почти киношным монтажом: срочная, специальность «пулеметчик», сверхсрочная, слезы жены, война, «Печенег»…

Я умер.

Умер там, а здесь…

Мужик слез в канаву, взял мою голову в ладонь, повернул к свету и посмотрел в глаза – в один, потом в другой.

– Об кузов, – показал он. – Летел ты. Я видел.

– Летел?

– Ну. – Он отпустил голову. – Хома вон не долетел.

Он кивнул на того, что лицом вниз. Я не стал смотреть, что у Хомы со спиной.

– Ты чего с ним? – Мужик показал на пулемёт.

– Проверяю.

– Проверил?

– Проверил.

Он подумал.

– Тебя, Федь, точно об кузов. Ты ж его с закрытыми глазами собираешь, а тут глядишь, как будто он тебе денег должен.

Ну так раритет! Я его только в музеях и однажды на полигоне видел, а в руках держу впервые.

Я полез в нагрудный карман. Книжка – мягкая, с обтрёпанными углами. «Довнар Фёдор Антонович. 1919 года рождения. Уроженец деревни Заболотье Бобруйского района. Белорус. Призван в октябре 1939 г. Ефрейтор. Пулемётчик. Холост. Мать – Довнар Ганна Яковлевна, там же». Убрал.

Полный тёзка, но год рождения другой. И мама моя в 99-м умерла. А жена…

Я втянул воздух. Хвоя, пыль, резина, сожженное ВВ. Прислушался – знакомо. Я снова на войне и, судя по пулемету и прочей матчасти – на той самой войне. Смерть, похоже, от контракта с Родиной не освобождает.

Мысль меня развеселила, и пришлось закусить губу – этот вот красноармеец и так подозрительно смотрит. А кто это, кстати?

– Ты кто? – спросил я.

Мужик сел на край канавы, как на завалинку.

– Ну всё, – вздохнул он. – Приехали. Прокудин. Вятка. Год я за тобой диски таскаю, Федь. Год. – Он снял коробку, поставил между ног. – Три диска тут. Один на нём. Хома ещё один набивал, у него в мешке.

– Возьмём.

– Возьму. – Он не двинулся. – А ты меня правда не помнишь, или это ты так?

– Не помню.

– Ну. – Он встал, отряхнул штаны. – Значит, заново. Мне не жалко.

Он пошёл к Хоме, снял с него вещмешок, достал диск, взвесил в руке точно так же, как я, и сунул себе за пазуху. Коробка была полная.

Я поднял пулемёт за ручку сверху, как чемодан. Рука сама нашла, где брать.

– Вятка, нас сколько?

– Ты, я, лейтенант. – Он показал вперёд по канаве. – Кожемяко. С ногой беда. Сидит.

– Из скольких?

– Шестнадцать от Лиды шли. – Он поправил лямки. – Ну как шли? Кто с кем встретился.

Лида. Я посмотрел на дым за соснами.

– Число какое?

– Двадцать пятое. Со среды идём.

Я просто не мог не спросить:

– Год сорок первый же?

– Хоть это помнишь, – хмыкнул Вятка.

Двадцать пятое июня 41-го. Минск – двадцать восьмого.

– Пошли к лейтенанту.

* * *

Лейтенант сидел у сосны, привалившись спиной, с вытянутой левой ногой. Выше колена – ремень, ниже ремня галифе чёрное от крови. Вроде старой. Лет сорок. Худой, длинная шея, очки с треснувшей левой линзой. На коленях – планшет, на планшете – карта.

– Довнар, – сказал он. – Слава Богу. Идти можете?

– Могу. – Я остановился перед ним и машинально представился как привык еще там. – Федя. Пулеметчик.

Очки на меня посмотрели. Потом на Вятку, который как раз запихивал диск поглубже за пазуху.

– Об кузов, товарищ лейтенант, – сказал Вятка, не оборачиваясь. – Летел.

Лейтенант помолчал.

– Пулемётчик Федя, – повторил он. – Хорошо. Садитесь, пулемётчик Федя. Немцы вот здесь.

Мы сели. Он развернул карту ко мне. Зелёная, старая, на плотной бумаге.

– Мы здесь. Дорога на Новогрудок. Немцы, – карандаш обвёл там, где дымило, – это Дятлово. Оттуда они пойдут на Новогрудок, больше некуда. Значит, по этой дороге. Часа через два. Может, три. Самолёты всё утро туда-сюда, значит, колонна большая.

– Через два часа нас тут быть не должно.

– Да. – Карандаш пошёл на восток, через зелёное. – В лес. Тут болото, летом сухое. Потом Неман, брод. За Неманом – Столбцы. Там наши. – Он помолчал. – Я думаю.

– Сколько?

– Тридцать два километра.

Я посмотрел на его ногу. Он тоже.

– Довнар, я не дурак. С ногой – это двое суток. У вас двоих двух суток нет. Поэтому слушайте приказ. Пулемёт – единственное ценное, что у нас есть. Вы – единственный, кто с ним умеет. Прокудин – единственный, кто донесёт. Вы двое идёте к Неману. Я иду за вами, сколько смогу. Всё.

Вятка засопел.

– Товарищ лейтенант, разрешите вопрос? – козырнул я.

– Разрешаю.

– Полуторка эта – наша была?

– Наша.

– А что в кузове?

Он посмотрел на меня как на ученика, спросившего не по теме.

– Ящики. Штабное имущество. Я не заглядывал. Ещё бочка. Прокудин, там же бочка была?

– Была. Из-под керосина. В Лиде за так взяли, мало ли.

– Пустая?

– На донышке.

Я встал.

– Вятка, пошли посмотрим.

– На бочку?

– На неё. Товарищ лейтенант, вы пока сидите. Вы у нас сегодня штаб.

Полуторка догорала. От ящиков остались чёрные углы и россыпь жестянок. Я поворошил сапогом – консервы, закопчённые, половина вздутых. Три целых сунул Вятке.

– Штабное имущество, Вятка.

– И че?

– Имущество всегда штаб переживет – подумай на досуге о величии этой мысли.

Он кивнул и убрал банки в коробку, к дискам, и я понял – не подумает.

Бочка лежала в канаве на боку, двухсотлитровая, ржавая, с пробкой. Я пнул. Гулкая. Обошёл её. Ещё раз.

– Федь. Ты чего?

– Тачку делаем.

– Чего?

– Тачку. Лейтенант на ней поедет.

Вятка посмотрел на бочку. На лейтенанта. На бочку.

– Не поедет. Она круглая.

– Она – колесо. Две жерди по бокам, палку насквозь – ось. Ты спереди, я сзади. Лейтенант сверху. Пулемёт сверху.

Он думал. Долго.

– Жердей нету.

Я показал на сосны.

– Топора нету.

– Штык есть. У Хомы. У Лапина. У меня.

– Дырки в бочке чем?

Я вытащил из-за голенища финку с наборной ручкой. Вятка посмотрел на неё с уважением.

– Ладно, – сказал он и встал. – Я жерди. Ты бочку. Лейтенанту сам скажешь.

– Скажу.

– Спорить будет.

– Пусть. Он учитель, ему положено.

Вятка ушёл в сосны. Оттуда донеслось «хек!» и хруст. Он рубил молодую сосну штыком так, будто она его лично обидела.

Я взял финку и стал ковырять в бочке дырку.

– Довнар, это нарушение приказа.

– Так точно, товарищ лейтенант. – Я затянул ремень на жерди и попробовал на излом. Держала. – Я бы даже в личное дело себе занес, да писать нечем.

– Я приказал вам идти.

– Мы и пойдем. – Я кивнул на бочку. – Мы – пойдем, а вы – поедете. В армии это называется «на транспорте».

Вятка, стоявший спереди между жердями, засопел.

– Прокудин, а вы чего сопите?

– Смеюсь я так, товарищ лейтенант.

Лейтенант снял очки, протёр целую линзу об рукав, надел.

– Довнар, вы всегда такой были?

– Не могу знать, товарищ лейтенант. Об кузов. Летел. Вятка видел.

– Видел.

– До кузова я, говорят, молчал. – Я подошёл, взял лейтенанта под мышки. – Вятка, бери ногу. Целую. С другой сам разберётся.

– Которая целая?

– Которая не ругается, когда трогаешь.

Мы его подняли. Он сжал зубы и не сказал ничего, пока не сел на шинели поперёк жердей. Бочка скрипнула, присела, покатилась. Я положил ему на колени ДП.

– Держите, как журнал. Обеими руками.

Он посмотрел поверх очков.

– Откуда вы знаете, что я учитель?

– А вы на меня так смотрите, как будто сейчас к доске вызовете. – Я встал сзади. – Вятка, поехали. Только не быстро, а то лейтенант решит, что мы его в Минск на экзамен везём.

– В Минск не надо, – сказал Вятка и потянул. – Там немцы.

– Вот. Значит, в Столбцы.

Бочка загремела так, что с сосны вспорхнула ворона. Лейтенант вцепился в пулемёт.

– Слышно.

– Слышно. Зато не скучно. Съедем с дороги – обмотаем чем-нибудь, и будет тачанка без коня. Вятка, ты за коня.

– Овса не дают.

– Овса нет. Есть три банки тушёнки из штабного имущества. Товарищ лейтенант, вы не замечали, у вас в кузове трех банок лишних не было?

Лейтенант помолчал.

– Я не заглядывал.

– И правильно. Кто нашёл, того и имущество. Это ещё до устава придумали.

Через двести метров Вятка нашёл прогал, и мы свернули в сосны. Песок сменился хвоей, хвоя мхом. Я обмотал бочку ветками и травой, скрепил веревками и тряпками, накрутив, как бинт. Стало тише. Комары стали громче.

Лейтенант держал перед собой компас, маленький, в латунном корпусе.

– Правее. Ещё правее. Так.

Шли час. Вятка молчал и вёз. Гул за спиной не стихал.

– Довнар, – окликнул лейтенант с бочки. – Я всё-таки хочу понять. Вы это всё – серьёзно?

– Товарищ лейтенант, у меня четыре диска, один лейтенант и один Вятка. Куда уж серьёзнее?

– Три с половиной, – поправил Вятка.

– Чего?

– Диска. Хома тот не до конца набил.

– Вятка, ты мне это раньше сказать не мог?

– Ты не спрашивал.

Я посмотрел ему в спину. Спина ехала дальше.

– Товарищ лейтенант, запишите. Прокудин, за утаивание сведений о боеприпасах – замечание.

– Писаря нету, – фыркнул Вятка.

– Тогда устно. Считай, что записали.

Гул за спиной изменился. Стал ближе. Я поднял руку.

– Стоп.

Вятка встал, как будто ждал.

Лес кончался. Дальше – луг, мокрый, в осоке и жёлтых кочках, а за лугом, метрах в четырёхстах, – дорога. Песчаная, с двумя колеями, из леса в лес. Та же самая или другая – не разобрать.

По дороге ехали три мотоцикла.

Медленно. Один впереди, два сзади. У каждого коляска, в каждой коляске человек, и над каждой коляской на дуге – пулемёт. Длинный, с дырчатым кожухом.

Водитель головного смотрел не на дорогу, а по сторонам.

Я вернулся к сосне.

– Три мотоцикла. Идут вдоль опушки. Дорога петлёй – выйдут вон туда, метров сто от нас.

Лейтенант побледнел. Вятка – нет.

– Обойти? – спросил лейтенант.

– С бочкой по лугу?

Он посмотрел на бочку.

– Тогда лежать.

– Лежать. Вятка, бочку в орешник. Товарищ лейтенант, с неё вниз. Аккуратно.

Они сделали быстро. Бочка ушла в кусты, лейтенант съехал на землю сам. Я снял пулемёт с жердей.

След от бочки шёл через мох двумя полосами, шириной с телегу, от самой дороги.

– Товарищ лейтенант, разрешите изменить план?

– На какой?

– Они этот след увидят. Не увидят – я тогда сам дурак. А увидят – повернут сюда, и у них три пулемёта на нас троих. Я лучше первым.

– Довнар…

– Первый выйдет из-за поворота вот сюда, боком, в ста метрах. Второй и третий ещё в лесу, они его не видят. Я снимаю первого. Пока те двое поймут – они тоже вылезут, тоже боком. Дальше как пойдёт.

Он смотрел на меня долго.

– Прокудин.

– Я, – отозвался Вятка из орешника.

– Вы с ефрейтором давно?

– Год.

– Он всегда так?

Вятка подумал.

– Не. Раньше молчал больше.

Лейтенант закрыл глаза.

– Разрешаю. Прокудин – диски. Я с винтовкой. Довнар – огонь по вашему решению.

– Есть. Товарищ лейтенант, вы только в меня не попадите. Я тут единственный, кто помнит, где Столбцы.

– Я помню, где Столбцы.

– Тогда в Вятку не попадите – он основа нашего механизированного взвода.

Между двумя соснами, за кочкой с кустом черники. Сошки в мох, кожух на кочку. Луг слева направо, справа – поворот дороги. Руки выставили прицел на «1» без меня.

Вятка лёг слева и сзади, открыл коробку, положил два диска на брезент. Лейтенант лёг справа с трёхлинейкой, и я увидел, как у него дрожит ствол, и как он это увидел и упёр винтовку в корень.

Стрекот из-за деревьев. Ближе.

Головной вышел из-за поворота.

Ехал медленно, боком, метров девяносто. Водитель в каске и очках смотрел вперёд. Пулемётчик в коляске сидел без каски, локти на борту, курил, оставляя за мотоциклом шлейфик дыма.

Второй и третий стрекотали в лесу.

Я подвёл мушку под пилотку курящего и подождал, пока след от бочки останется у него за спиной.

Очередь. Четыре. ДП бил мягче и медленнее, чем я привык, как будто кто-то стучал в дверь ладонью. Пулемётчик упал вперёд, на свой пулемёт. Водитель дёрнул руль, мотоцикл вильнул, я дал ещё четыре, он лёг в осоку на бок, а водитель остался под ним.

Второй вылетел из-за поворота на газу. Увидел первого в осоке, ударил по тормозам, встал – боком. Пулемётчик в коляске уже разворачивал дугу.

Длинная. Восемь, десять, по коляске, потом по водителю. Щёлк. Пусто.

– Диск!

Сверху щёлкнуло, рука Вятки ушла с крышки, и пулемёт снова стал тяжёлым.

Третий не вышел. Мотор взвыл, стрекот ушёл в лес, дальше, дальше.

В небе с возмущенным клекотом летел аист. Снова стало слышно комаров.

– Всё? – спросил лейтенант. Винтовка так и стояла упёртой в корень.

– Всё. Ненадолго. Вятка, за мной, быстро!

Первые двое лежали, как легли. Водитель второго сидел, привалившись к колесу, держался за живот и смотрел на меня. Молодой. Он что-то сказал, тихо, по-своему.

– Вятка. Пулемёт снимай. Ленты. Всё, что есть.

– Ну.

Он полез в коляску. Я пошёл к первому мотоциклу. Сзади хлопнула трёхлинейка, один раз. Я не обернулся.

Через десять минут на брезенте лежало: два пулемёта, чёрных, тяжёлых, в чужом масле; три коробки лент и два барабана по пятьдесят; сумка с гранатами на длинных ручках; две каски; три банки с надписью, которую я прочитать не мог; фляга, которую Вятка понюхал и одобрил.

И мотоцикл. Второй. Целый. С коляской.

Мы подкатили его к соснам. Лейтенант посмотрел на мотоцикл. На бочку в орешнике. На меня.

– Довнар, вы водить умеете?

– Разберусь.

– Вы «разберусь» уже говорили. Про бочку.

– И доехали же.

– Мы доехали до немцев.

– Так война – тут главное до врага добраться.

Вятка засопел.

Лейтенанта посадили в коляску. ДП – ему на колени, оба немецких – к ногам. Ленты – Вятке за спину, вместе с коробкой. Он сел сзади, и мотоцикл присел так, что коляска приподнялась.

– Вятка, ты полегче быть не мог?

– Мамка не могла.

Бочку оставили. Вятка оглянулся на неё с сожалением.

Гул за спиной стал ближе. И стрекот, третий, тоже. Возвращался.

Я ударил по стартеру. Завёлся с полоборота.

– Товарищ лейтенант, держитесь, но штабное имущество держите еще крепче.

– Довнар, это тушёнка.

– Вот я и говорю.

Вятка обхватил меня сзади так, что я не мог вдохнуть.

– Ну что, Федь. Живём?

– Живём.

Я дал газу.

Три с половиной диска. Три ленты чужих. Тридцать два до Немана.

Глава 2

Просека кончилась через три километра. Дальше мотоцикл шёл по колее лесовозной дороги, и колея была такая, что коляска с лейтенантом взлетала на каждом корне.

– Довнар.

– Товарищ лейтенант.

– Тушенка скачет все сильнее.

Я оценил, но трясти ногу лейтенанта поменьше нельзя:

– Тише не могу, сзади стрекочет.

Сзади не стрекотало уже минут десять. Я это знал, лейтенант это знал, Вятка сзади сопел на каждой кочке.

– Довнар, он отстал.

– Он не отстал, он за друзьями поехал. Друзья на грузовиках. Грузовики по лесу не ходят. Значит, идём по лесу, пока лес есть.

– А потом?

– А потом лес кончится.

Лес кончился ещё через два километра. Колея вышла на опушку, и дальше была картошка – ровная, зелёная, до самой деревни. Деревня стояла на пригорке: хаты серые, крыши соломенные, над одной – аист на колесе, ещё один. Между нами и деревней – ни души.

Я заглушил мотор.

Тишина. Комары. Далеко слева, за деревней, что-то ухнуло – один раз, глухо, как дверь в подвале.

– Костёл видите? – спросил лейтенант, разворачивая карту на коленях.

– Вижу. – Белый шпиль торчал за крышами.

– Это Ятра. Значит, мы правее, чем я думал. – Он повёл карандашом. – Неман – вон там, за деревней. Восемь километров. Мост вот здесь, у Щорсов.

– Мост нам не надо.

– Почему?

– Потому что мосты сейчас у всех одни и те же, товарищ лейтенант. Кто первый приехал, того и мост. А приехали не мы.

Вятка за спиной потянулся, и мотоцикл качнуло.

– В деревню? – спросил он.

– В деревню. Только не на этом. – Я слез. – Вятка, ты с лейтенантом здесь. Пулемёты под брезент. Если что – лейтенант командует, ты сопишь.

– Я и так соплю.

– Вот и не останавливайся.

Лейтенант посмотрел на меня поверх очков.

– Довнар, а если в деревне немцы?

– Тогда я вернусь быстрее, чем ушёл. Пулеметчики, товарищ лейтенант, бегают лучше, чем стреляет, а если кто иное скажет – не верьте.

– Это неправда, – сказал Вятка.

– Вот видите, – развел я руками, взял трехлинейку Хомы и пошел по картошке.

Мужик стоял у крайней хаты, у колодца, и смотрел, как я иду. Не прятался, не махал. Стоял, опершись на журавль, в кепке, в пиджаке поверх рубахи, лет сорока пяти, с усами и лицом, которое ничего не выражало. Рядом с ним на срубе стояло ведро.

Я подошёл. Он подвинул ведро.

– Пей, солдат.

Я напился. Вода была ледяная, с привкусом железа.

– Немцы были? – спросил я.

– Утром. Три мотоцикла. Проехали, не останавливались. – Он посмотрел мимо меня, на лес. – Обратно проехало два. Быстро ехали.

– Ну и ладно.

– Ну и ладно, – согласился он.

Мы помолчали. Он рассматривал меня, не торопясь, сверху вниз, как смотрят на лошадь, которую не собираются покупать, но всё равно интересно.

– Откуда сам?

– Заболотье. Бобруйские.

– Знаю. – Он кивнул. – Далеко тебе.

– Ничего, я не спешу.

– Спешишь, – не поверил он.

Я поставил ведро на сруб.

– Мне на Неман надо. Не через мост.

– Через мост тебе не надо, – согласился он. – Там ихние с обеда стоят. Пушку поставили. – Он показал подбородком за хаты. – По дороге до Щорсов, а перед самой деревней, где ольха, – направо, тропой. К вечеру выйдешь на брод. Там коровы ходят, там и ты пройдёшь. Вода по пояс.

– Спасибо.

– Не за что. – Он не сдвинулся с места. – Патронов нет лишних? Винтовочных.

– Зачем?

– От бандитов. Мало ли кто теперь по лесу пойдёт.

Я посмотрел на него. Он на меня.

– Че бы нет, – пожал я плечами и подарил деду обойму.

– Благодарствую, – убрал он в карман. – Живы будете – свидимся. Ты как звать?

– Пулемётчик Федя.

– Бригадир Костюк. – Хмыкнув в усы, отзеркалил он, наконец отпустил журавль и взял ведро. – Демьян. Бригадиром тут был, до колхоза. Ну, и при колхозе тоже.

Попрощались. Когда я обернулся с середины картошки, он всё так же стоял у колодца с ведром в руке и смотрел мне вслед. Потом повернулся и ушёл в хату.

– Мужик как мужик, – сказал Вятка, когда я закончил рассказ.

– Мужик как мужик.

– Зря патроны дал, – пожадничал лейтенант.

– Может и зря, а может и нет, – развел я руками.

– Подозрительный. Стоял, не боялся, – заметил лейтенант. – Кто от бандитов патроны просит, тот бандитов боится.

– Я, товарищ лейтенант, больше вас подозреваю, – заявил я. – Вы – с картой, а мы с Вяткой – без.

– Это устав.

– Вот и подозрительно.

Он засмеялся в нос и сразу сморщился – нога.

Мотоцикл мы завели и повели по краю картошки в объезд деревни, к дороге на Щорсы. Ольху нашли, где сказано. Тропа была коровья, узкая, и мотоцикл в неё не влез.

Я заглушил.

– Ну всё, – вздохнул Вятка.

– Всё.

– Жалко.

– Жалко. Ты его хотя бы в кусты закати, не бросай на виду. Пусть немец думает, что мы дальше поехали.

Вятка закатил. Лейтенанта я поднял из коляски, и он повис у меня на плече, стоя на одной ноге.

– Довнар, восемь километров.

– Семь, а было-то двадцать.

– Я не дойду.

– Дойдёте. Вятка, обеспечь механизацию.

– Че?

– Костыль лейтенанту.

Вятка ушёл в ольху. «Хек». Хруст.

Пулемёты я вытащил из-под брезента и разложил на траве. Два немецких, наш, коробка, три коробки лент, два барабана, сумка с гранатами, тушёнка. Лейтенант смотрел на это с земли.

– Не унесём, – подлил он пессимизма.

– Унесём.

– Довнар, посчитайте. Прокудин – коробка, это шесть кило, плюс диск за пазухой, плюс ленты – ещё девять, плюс ваш пулемёт – одиннадцать. Двадцать шесть. Ему ещё вас страховать, когда вы меня поведёте. Немецкий один – двенадцать, две коробки лент – восемь. Двадцать. Это вы. Второй немецкий – некому.

Я посмотрел на него.

– Товарищ лейтенант, вы географию преподавали или арифметику?

– Географию. Но считать в школе учат всех.

– Второй понесёте вы.

– Я?

– На плече. Вы всё равно на одной ноге, вам вторую руку занять нечем.

Он открыл рот. Закрыл.

– Хорошо, – сказал он. – Только я не знаю, как его держать.

– Как любой инструмент – с любовью.

Вятка вышел из ольхи с жердиной и посмотрел на разложенное.

– Всё берём?

– Всё.

– Правильно, – решил он и начал грузиться.

Семь километров шли до темноты. Лейтенант шёл на костыле, с пулемётом на плече и с моей рукой под мышкой, и молчал так, что было слышно, как он молчит. Вятка шёл впереди, с коробкой, с лентами и с ДП, и сопел ровно, как насос. Тропа шла ольшаником, потом лугом, потом опять ольшаником, и коровьи лепёшки на ней были свежие.

Стемнело, когда мы вышли к реке. Реку было слышно – шелест, и ещё сырость пришла, речная, холодная.

– Здесь, – сказал я.

Легли под ольхой, в яме от вывороченного корня. Лейтенант сел, привалился к корню, и я услышал, как он выдохнул – длинно, со свистом.

– Вятка. Тушёнку.

Вятка достал три банки – наши, закопчённые – и три немецкие. Посмотрел на немецкие.

– Это чего?

– Мясо. Написано.

– Где?

– Не знаю, где. Но должно быть.

Вятка вскрыл одну штыком. Понюхал. Понюхал ещё раз.

– Хер там мясо, сахаром пахнет, – заключил он.

– Поищи еще, – предложил я.

Вятка поискал ножом:

– Фрукт какой-то.

– Тоже хорошо.

Он подумал и стал есть штыком из банки. Мы с лейтенантом ели отечественную тушенку.

– Прокудин, – спросил лейтенант. – Ну?

– Свинья, – сказал Вятка с полным ртом. – Немецкая. Жирная. Но не в банке – на дороге осталась.

Пофыркали, и мы с Вяткой поменялись половинками банок, для разнообразия. Персики в сиропе. Вкусно.

– Значит, живём. – Я вытер штык о траву. – Вятка, фляга.

Он достал немецкую флягу, отвинтил, понюхал третий раз за день. Протянул лейтенанту.

– Товарищ лейтенант. Вам первому. Нога.

Лейтенант глотнул. Закашлялся. Глотнул ещё.

– Это что?

– Шнапс, товарищ лейтенант. Немецкая водка.

– Это не водка.

– Та у этих немцев все через орднунг.

Он протянул флягу мне. Я глотнул – жгло, сладковато, как самогон на чём-то. Отдал Вятке. Вятка глотнул, закрутил, убрал за пазуху, к диску.

– Всё? – спросил лейтенант.

– Всё. Остальное – когда дойдём.

– До Столбцов?

– До Берлина.

Вятка засопел.

– Прокудин, вы опять смеётесь?

– Я, товарищ лейтенант.

– Над чем?

– Над Берлином.

Лейтенант помолчал. Потом снял очки и стал протирать целую линзу, хотя было темно и не видно, чем.

– Довнар, первым дежурите вы. Потом Прокудин. Меня не будите.

– Так точно.

– Это приказ.

– Так точно, товарищ лейтенант. Не разбудим. Вятка, слышал? Лейтенанта не будить.

– Ну.

Я сел под корень с ДП на коленях. Река шелестела. Лейтенант уснул через минуту – дыхание стало ровное, с присвистом. Вятка через две. Комары не спали.

Три с половиной диска. Три ленты. Восемь километров прошли, до Столбцов – двадцать четыре.

Рассвет встал серый и сырой. Река оказалась в пятидесяти метрах – широкая, быстрая, тёмная, с песчаной отмелью на нашем берегу и обрывом на том. Брод угадывался по коровьей тропе: она входила в воду и выходила на том берегу правее, где обрыв понижался.

А на нашей отмели, у самой воды, стоял танк.

Маленький, с одной башней, на песке боком, левая гусеница размотана и лежит позади. Люк открыт. Танк не горел – он уже сгорел, вчера или позавчера, и был чёрный с одного борта и зелёный с другого. У левой гусеницы лежал человек в комбинезоне.

Я подошёл. Вятка за мной.

Человек в комбинезоне лежал давно. Я его обошёл. Залез на гусеницу, заглянул в люк. Внутри пахло гарью и тем, чем пахнут сгоревшие танки. Второй член экипажа был там.

А в шаровой установке лобового листа торчал пулемёт. Целый. С диском.

– Вятка, Родина к нам щедра. Лезь внутрь, у тебя руки длиннее.

– Там мёртвый.

– Его не надо, бери пулемет.

Он посмотрел на меня. На люк. Опять на меня.

– Об кузов, – сказал он. – Точно об кузов.

И полез.

Возился он минут пять. Внутри лязгало, сопело, один раз стукнуло глухо, и Вятка сказал что-то, чего я не расслышал. Потом из люка высунулся сначала пулемёт, потом рука, потом голова.

– Держи.

Я принял. ДТ. Диск сверху, толстый, в три ряда. Приклад выдвинут. Сошек нет – в танке они не нужны.

– Там ещё диски, – сказал Вятка из люка. – Четыре. В укладке. И граната. Брать?

– Всё брать.

– Ну.

Диски полетели один за другим на песок. Я их собрал, взвесил каждый. Полные. Четыре по шестьдесят три.

Вятка вылез, сел на гусеницу, вытер руки о штаны и посмотрел на реку.

– Сошек нету.

– Сделаем.

– Из чего? Из бочки?

– Из проволоки. Или из жерди – ты уже вполне плотник.

Он не ответил. Сидел, смотрел на реку. Потом сказал:

– Мне его видно было. Который внутри. Он на рычагах сидел.

– Знаю.

– Молодой.

– Знаю, Вятка. Пулемёт возьмём – значит, он не зря сидел. Бросим – зря.

Вятка подумал. Долго.

– Ну, – буркнул он и встал.

С переправой вышло не так, как я рассчитал.

Лейтенант сидел на песке у танка, я привязывал диски ДТ к коробке Вятки ремнём с мёртвого танкиста, когда сверху, с того берега, из-за обрыва, пришёл звук. Не гул – вой. Тонкий, как бормашина, и сразу очень близко.

– Ложись!

Лёг лейтенант. Лёг Вятка. Я лёг под гусеницу.

Самолёт прошёл над рекой на высоте сосен – серый, с жёлтым носом, с чёрными крестами на крыльях, – и по воде впереди него встали два ряда фонтанов. Не по нам. По броду. По коровьей тропе, по которой сейчас никто не шёл. Потом он ушёл за наш берег, развернулся, и вой пошёл обратно.

Второй заход – опять по броду. Фонтаны, песок, и ещё по обрыву на том берегу, откуда посыпалась земля.

– Довнар! – Лейтенант лежал на песке и держался за трёхлинейку. – Стреляйте!

– Товарищ лейтенант, по нему из рогатки эффективнее.

– У вас пулемёт!

– У меня пулемёт на сто метров, а он на триста и на четырёхстах в час. Не попаду, а он – обидится.

Третьего захода не было. Вой ушёл на восток, стих.

Лейтенант поднял голову.

– Он что, по пустому броду?

– По пустому.

– Зачем?

– Затем, чтобы по нему никто не пошёл. – Я вылез из-под гусеницы. – Значит, там, куда он полетел, кто-то есть. Наши.

Наши пришли через полчаса.

Сначала – пыль на дороге на том берегу, за обрывом. Потом – голоса, ржание, скрип. Потом на спуск к броду выехала подвода. За ней ещё одна, с пушкой на прицепе, маленькой, с щитом. Потом люди – человек тридцать, в пилотках, с винтовками, вразнобой. Впереди шёл лейтенант – молодой, без фуражки, с планшетом, и махал рукой.

Они заходили в воду. Лошади упирались. Кто-то крикнул, кто-то выматерился, и всё это медленно поползло к нам через реку.

Я вышел на песок и стал ждать.

Молодой лейтенант вылез первым, мокрый по грудь, и увидел танк, потом нас.

– Кто такие?

– Пулемётчик Федя. Ефрейтор Довнар, третий… – я не помнил номер полка и не стал придумывать. – Расчёт ДП, красноармеец Прокудин, лейтенант Кожемяко. Идём от Лиды.

– Артиллерист Гусев. – Он оглядел нас, лейтенанта с ногой, пулемёты. – Богато живёте.

– Не жалуемся.

– Это чьё? – Он кивнул на MG-34, который стоял прислонённым к гусенице.

– Наше.

– Откуда?

– Лежало.

Он посмотрел на меня. Я на него.

– Далеко идёте, товарищ лейтенант? – спросил я.

– Столбцы. Там сборный пункт, говорят. – Он оглянулся на своих. Подвода с пушкой застряла посреди брода, вокруг неё толкалось человек десять. – Если дойдём.

– Дойдёте. Пушка у вас есть, что ещё надо?

– Снарядов надо. Их нет.

– Херово, – посочувствовал я.

Он не засмеялся. Он был мокрый, у него застряла пушка, и ему было не до этого.

– Товарищ лейтенант, – сказал я. – Есть предложение. У вас две подводы. У нас один лейтенант с ногой, который до Столбцов на костыле не дойдёт, и один пулемёт, который нам не унести.

– Какой?

Я показал на MG-34.

– Вот этот. С двумя коробками лент. Триста патронов. Работает.

Гусев посмотрел на пулемёт. Долго. Потом на своих – винтовки, подвода, пушка без снарядов.

– Стрелять из него кто будет?

– Я покажу. Там рукоятка, там курок, там лента. Остальное само.

– А лейтенант ваш – на подводу?

– На подводу. И коробка. И пулемётчик Федя с Вяткой рядом пешком, чтобы вам веселей было.

Он думал.

– А второй немецкий? – спросил он.

– Второго нет.

– Я вижу второй.

Второй лежал у лейтенанта Кожемяко на коленях. Лейтенант держал его как журнал.

– Товарищ лейтенант, второй – это личное оружие лейтенанта Кожемяко. Он учитель географии, и пулеметом дисциплину до войны поддерживал. Он с ним не расстанется, он к нему привык.

Кожемяко поднял голову и подтвердил:

– Я привык.

Гусев посмотрел на него, на очки с треснувшей линзой, на ногу.

– Ладно, – решил он. – Один. И ленты. Грузите.

Подвода с пушкой вытащилась к обеду. Кожемяко ехал на первой, сидя на мешках, с MG-34 на коленях и с моим ДП рядом, потому что ДП на подводе – это тоже пулемёт, а мне на плече хватало ДТ. Вятка шёл рядом с подводой, положив руку на борт, как на плечо. Артиллеристы шли вразнобой и на нас косились – на пулемёты, на диски, на лейтенанта, который сидел, как на экзамене.

Гусев шёл впереди с планшетом.

– Довнар, – позвал Кожемяко с подводы.

– Товарищ лейтенант.

– Вы ему сказали – «личное оружие».

– Сказал.

– Это неправда.

– Это переговорная позиция, товарищ лейтенант. Он хотел два, я хотел ноль. Получилось один. Это и называется договориться.

– В уставе такого нет.

– В уставе много чего нет. Подводы, например.

Он помолчал.

– Довнар. А если бы он не согласился?

– Согласился бы. У него тридцать человек и ни одного пулемёта. Я ему просто дал повод.

Вятка сзади засопел.

– Прокудин.

– Я, товарищ лейтенант.

– Вы над чем?

– Над тем, что он лейтенанту пулемёт оставил. А диски танковые – себе.

– А что, надо было наоборот?

– Не. Правильно. Диски-то легче.

Дорога пошла в гору, в сосны. Сзади, за рекой, далеко, опять ухнуло – раз, другой. Гусев оглянулся, прибавил шагу. Подвода заскрипела.