Текст книги "Муза художника"
Автор книги: Паула Вин Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)
КОПЕНГАГЕН, 1905–1906 ГОДЫ
Понедельник, 18 декабря.
Мы переживаем разгар зимы, которая уже к середине дня погружает Данию в сумерки, а вскоре после этого – во тьму. Поэтому прибытие Свена с длительным визитом словно принесло яркий – чуть ли не чересчур яркий! – солнечный свет в наши апартаменты. Свен приехал вскоре после визита советника Алстеда; он гостит у нас уже три недели. За все это время я не написала здесь ни строчки, а вместо этого открыто разговаривала обо всем со Свеном. Хоть из молчаливой страницы собеседник намного хуже, чем из моего брата, я решила не отказываться от дневника полностью. Мне действительно помогает, когда я признаюсь этим страницам в том, что, возможно, живу так, как этого ожидают от меня другие, и пытаюсь разобраться с их помощью в запутанных вопросах.
Начну с того, что, к нашему величайшему удивлению и явному неудовольствию Виктора, Свен приехал не один. Он привез с собой ту цыганку, хотя, как мы вскоре узнали, на самом деле она американка, мисс ван Дорен, которая однажды ночью сбежала от своей семьи, остановившейся в одном из отелей Парижа. Да, ни с того ни с сего она решила уйти от богатых родителей, которые повезли ее, вместе с двумя старшими сестрами и младшим братом, в большое путешествие по Европе. Сказала Свену, что больше не может выносить тиранию своего отца. Мне кажется, ей просто хотелось пожить богемной жизнью среди художников, занимаясь псевдогаданием и вплетая ленты с монетками в свои длинные волосы. Тогда она называла себя цыганским именем Грасиела, но сейчас представляется более скромно – Грейс. Я не знаю, настоящее это ее имя или нет.
Пока нежданная гостья стояла в прихожей, вглядываясь в комнаты, я обратила внимание на ее необычный рост и юность. Она несуразная, но ее нельзя назвать некрасивой, и ей, наверное, не больше шестнадцати. Ее наряд был довольно смешон и состоял из остатков от цыганских будней вперемешку с одеждой из чемодана, с которым она путешествовала по Европе. Все это дополняли какие-то самодельные вещи, сшитые без особого терпения или умения. Еще через плечо у нее висела черная коробочка на ремне, и это была, наверное, самая странная дамская сумочка из всех, которые я когда-либо видела. Мне оставалось лишь предположить, что в Америке это сейчас писк моды.
В то время как Грейс топталась на пороге, все еще не получив приглашения войти, Свен деловито направился прямо к мольберту, за которым работал Виктор. Несколько минут они разговаривали вполголоса, при этом Виктор сидел, а Свен склонился над ним. Пару раз Виктор, зловеще нахмурив брови, мрачно покачал головой, но в конце концов посмотрел Грейс прямо в глаза и неохотно пробормотал стандартное приветствие на датском, явно не заботясь о том, может она его понять или нет. Как я узнала той ночью от мужа, во время этого маленького тайного совещания Свен горячо поклялся, что с Грейс его связывают исключительно платонические отношения и он считает ее милым ребенком из приличной семьи, чье присутствие ни в коем случае не может опорочить наш дом; что нет ничего плохого в том, чтобы радушно принять ее в качестве нашей гостьи.
Хорошо зная о богемных наклонностях Свена и о том образе жизни, который он вел в Париже, мы с Виктором посчитали это утверждение вряд ли заслуживающим доверия. Но с другой стороны, Свен такой непостоянный человек, он так часто и ревностно принимает новую философию, что, возможно, подобное заявление, исходящее именно от него, может быть правдой. А узнав Грейс за время их визита, мы с Виктором были вынуждены признать, что ее естественная и открытая манера поведения, включая нескрываемую любовь к Свену, согласуется с отзывом моего брата о ней как о невинном ребенке. Тем не менее, само собой разумеется, мать Виктора не осчастливила нас ни единым визитом, пока наши гости оставались здесь.
Общаться было нелегко. Словно в противовес своему голосу, который несколько ниже и громче нормы, Грейс очень плохо говорит по-французски и практически ни слова по-датски. Как мы заметили, она неразлучна с черной квадратной коробкой, которую называет «мой кодак». Она машет руками, объясняя, что взяла из дома в Новой Англии практическое руководство по ландшафтной фотографии для тех, кто хочет подражать стилю картин из академии. Однако сейчас ее больше увлекает портретная съемка. Все это не располагает к девушке Виктора, не большого любителя фотосъемки. Не раз завистливый критик высмеивал его творчество за «излишнюю фотографичность» из-за черных и серых оттенков, а также точно переданных деталей. Виктору не польстила даже похвала, напечатанная в этом году в современном журнале. Писатель Адам Моллер – Свен его знает, ну конечно, он знает всех – настоятельно убеждает современных фотографов в том, что им есть чему поучиться у «искусства Рииса», как он это назвал: устранению лишних предметов с заднего плана и, прежде всего, пониманию, насколько важна геометрия света.
Мы узнали, что в рыбацком поселке, где они со Свеном живут, ей стоит больших усилий доставать пленку, а также устраивать темную комнату в сарае, но Грейс, несомненно, не единственный фотограф в поселении художников. Разумеется, вся эта информация доносилась до нас с помощью жестов и фраз, произносимых на помеси разных языков, с предварительным инструктажем и последующими поправками Свена. Мне кажется, за его наносным весельем скрывается больше уважения к этому своеобразному явлению женственности, чем он когда-нибудь проявлял по отношению к какой-либо девушке, грубой ли, утонченной ли, будь то в Париже или в Копенгагене. Естественно, неугомонная Грейс возжелала сделать наши портреты, и, естественно, Виктор наотрез отказался, продемонстрировав такое отвращение, которое не оставило ей возможности для спора даже на языке жестов.
Вторник, 19 декабря.
В эти дни Свен много говорит о какой-то разновидности витализма, [30]30
Витализм (от лат.vitalis – «жизненный») – идеалистическое философское направление, утверждающее наличие в организмах сверхъестественной нематериальной силы, управляющей жизненными явлениями.
[Закрыть]с которой он познакомился в кругу новых друзей. Человек должен вступать в контакт с энергией земли, заново открывая свою исходную связь с природой. На смену богемному разгулу, который последовал за смертью дяди и получением наследства, позволившего ему вести беспечную жизнь в Париже, пришло теперь поклонение силам природы. Мы слушаем о солнечных ваннах, ношении тог, плавании нагишом. Все это, как утверждает Свен, должно улучшить плодовитость, так сильно подавленную нашей городской средой. В продолжение его речей Грейс широко улыбается; мы с Виктором не знаем, насколько хорошо она понимает услышанное.
Четверг, 21 декабря.
Милый Свен… У него точно такое же лицо, рыжеватые брови и высокие скулы, какими я запомнила их с детства. И все же как он не похож на школьника, который сидел в соседней комнате при свете лампы, склонившись над тетрадью и делая уроки, пока его младшая сестра принимала водные процедуры под наблюдением фру Эльны Моерх. Мне вспомнился поток воды из медного котла, вскипяченной давно и уже остывшей, так что ванна была неприятно прохладной. Конечно, я подскочила, как только фру Моерх ослабила свою мыльную хватку. Я припоминаю легкость, с которой бежала, голая и мокрая, по направлению к комнате с ярким кругом искусственного света, где прыгнула в кресло, обитое каким-то грубым, но теплым и сухим материалом, и принялась раскачиваться на нем взад и вперед, в полной мере наслаждаясь свободой как от ванны, так и от одежды.
Свен тогда оторвался от своей тетради и сказал: «Ты слишком необузданная, Северина». Слово «необузданная» он произнес четким и высокомерным тоном. Я не поняла его смысла, но смутно почувствовала, что это какое-то отрицательное качество. В проеме показалась тень фру Моерх, а затем и она сама, размахивающая большим полотенцем. Экономка остановилась, опершись одной рукой на дверной косяк, чтобы перевести дух, а затем – и это было для меня самым странным – ее гнев, которого я вполне ожидала, сменился веселостью, никогда ранее не звучавшей в голосе этой женщины. Отказываясь от преследования, она ушла, бросив напоследок: «Просто послушай, что говорит тебе наш маленький джентльмен!»
Но Свен давно перешел от осуждения младшей сестры за ее невыдержанность к откровенному исследованию природы человеческих страстей. Я могу указать дату этой перемены с большой точностью. Когда мой брат приезжал домой из Парижа, получив известие о смерти дяди Мелькиора, его поведение во время похорон было безупречно выдержанным. Но потом он вернулся в Париж, а в свой следующий приезд осенью, на этот раз уже по случаю нашего с Виктором венчания, предстал перед нами совсем другим человеком. Освободившись от ответственности за младшую сестру, которая теперь переходила под опеку мужа, и не завися более от морального одобрения и финансовой поддержки нашего дяди, Свен не терял времени, исследуя свободы, которые открываются перед мужчиной, вступившим в права наследства. Мой брат осуществил желание (которое, возможно, вынашивал долгие годы) примерить на себя роль представителя богемы, отбросив всякие правила приличия, внушаемые нам с детства.
Я помню, как, приехав в Копенгаген на нашу свадьбу, Свен нанес визит мадам Гоген, благородной даме, которая когда-то давала ему (как и многим его товарищам-художникам) уроки французского языка, готовя молодых людей к обучению в Париже. Меня ей никогда официально не представляли. Сейчас она глава женской школы, но раньше проживала в Париже и поэтому имела возможность написать для Свена несколько рекомендательных писем, адресованных тамошним художникам, которые могли быть ему полезны. Так вот, прибыв к нам на свадьбу, Свен посетил мадам Гоген, чтобы передать привет от какого-то ее парижского знакомого. Но насколько я поняла, та приняла его с беспощадной холодностью. Я думаю, она заметила и не больше Виктора одобрила превращение моего брата из серьезного, вежливого датского ученика в беспутного и чванливого эготиста и любителя цыганок. Очень может быть, что этот новый богемный Свен слишком сильно напомнил мадам Гоген ее французского мужа, который, о чем осведомлен весь Копенгаген, больше десяти лет назад уплыл на Таити, оставив свою бедную жену в одиночку справляться со всеми делами их многочисленной семьи.
Пятница, 22 декабря.
Как человек, поклоняющийся нетронутой красоте природы, Свен теперь выступает против нашей неврастенической городской жизни, считая, будто в городе сам воздух разносит болезни. Они с Виктором допоздна не ложились спать несколько ночей подряд, разговаривая и выпивая, в то время как Грейс очень рано уходила на кухню, чтобы погрузиться в глубокий, довольно громкий сон на кушетке, застеленной для нее накрахмаленным бельем. (Интересно, ей известно, что это традиционное место прислуги? Если да, то она не выказала ни малейшего признака обиды.) В результате мне было трудно найти возможность делать записи в моем дневнике, оставаясь незамеченной.
Товарищи пускаются в спор о сравнительной ценности скандинавских и классических богов для сюжетов живописи. Виктор, конечно, отстаивает греческих и римских, а Свен выступает на стороне нашего местного наследия – и, как обычно, их дискуссия превращается в обсуждение стремления Виктора к безупречности и совершенствованию и веры Свена в творческое изобилие и мощь. Благоразумнее было бы решать этот вопрос посредством их творчества, а не диспутов. В связи с этим мне вспоминается «философская игрушка», которую принес нам давным-давно коллега дяди Мелькиора. Этот джентльмен, являвшийся обладателем самых пышных и роскошных усов из всех, виденных нами когда-либо, осторожно извлек из полированной деревянной коробки, обитой изнутри зеленым бархатом, цилиндрический прибор и очень торжественно разрешил каждому из нас понаблюдать в окуляр за тем, как меняются картинки, когда его вращаешь. Это было похоже на чудо. Я думаю, Виктор и Свен – двое самых дорогих для меня мужчин, каждый по-своему, – подсознательно понимают, что у них нет повода для спора: искусство, которое оба они любят, – это прекрасный калейдоскоп, предназначенный для того, чтобы переупорядочивать элементы наших жизней, создавая бесконечно разнообразное отражение узоров.
Так, например, Виктор, мастер точности и сдержанности, всегда начинает писать на полотне, размер которого значительно превышает тот, какой, по его предположениям, понадобится для законченного произведения. В процессе работы он иногда решает раздвинуть границы пространства картины. С помощью куска картона, к которому крепит свое полотно, Виктор может манипулировать площадью изображения – увеличивать или сокращать ее, менять соотношение между высотой и шириной, – даже если процесс идет уже полным ходом. А что касается Свена, так выставляющего напоказ свою спонтанность и свободу: нет человека более терпеливого, чем мой брат, если нужно, к примеру, дождаться полного высыхания нижних слоев краски. Он не прикоснется к ним кистью, пока не будет абсолютно уверен в том, что его драгоценные краски преждевременно не потрескаются и не осыплются после завершения картины.
И все же именно Свену, пока оба они продолжали пить, нужно было отклониться от темы, чтобы рассказать непристойную историю о прославленной парижской даме, чей кавалер хотел приколоть ей букетик к корсету, а вместо этого проколол одну из надувных подушечек, которые она засунула себе в декольте, дабы улучшить природные чары! К счастью, я в тот момент занималась шитьем в соседней комнате и, услышав подобное, могла просто покачать головой. Виктор попытался сделать какой-то глубокомысленный вывод из рассказанной ему истории, но хохот моего брата его заглушил. Через некоторое время я услышала, как Свен проворчал, что уже «слишком поздно и чертовски холодно выходить во двор, Риис… у тебя здесь где-нибудь не припрятан горшок?». Затем он пожаловался на то, что у него опухли ноги и ступни, из-за чего ему больно ходить. Объяснил это грязью и нечистотами Парижа, которые нашли способ проникнуть в его кровь, но поспешил выразить уверенность: чистый свежий воздух и солнечный свет нового места обитания помогут ему полностью восстановить здоровье, которым он мог похвастать ранее.
По мере того как ночь продолжается, Свен становится все более шумным и оживленным, а Виктор делается тихим и замкнутым, жалуется на неудовлетворительное к нему отношение в академии и презрительно отзывается о тех, кто выигрывает призы и стипендии на путешествие, в то время как ему не дают даже выставлять свои работы.
– У тебя ведь две картины экспонируются в этом году, – прервал его Свен и потянулся, чтобы заново наполнить свой бокал. – Давай выпьем за успех.
– Мне следовало бы сейчас работать, – пробормотал Виктор и попытался отодвинуть свой стул от стола, чуть не опрокинув при этом лампу.
Свен засмеялся и опустил свою большую руку Виктору на плечо, толкая его обратно на стул.
– Ты не можешь сейчас работать, тут недостаточно света! – воскликнул он. – Северина наверняка уже спит. Подожди до завтра.
– У меня осталось так мало… времени…
– Ерунда. Такой молодой мужчина, как ты…
– Скоро п-придет тот день, когда я больше не смогу работать, – сказал Виктор, стараясь произносить слова быстрее, словно те могли опередить мышцы рта.
Следующие несколько фраз были несвязными, и, прежде чем он продолжил, я подумала, что мне лучше оставить шитье, пойти в соседнюю комнату и помочь мужу отправиться в постель.
Свен сидел, откинувшись на спинку стула, пил и смотрел на нас проницательным взглядом.
– Друг мой, тебе нужно научиться контролировать себя, чтобы привести в равновесие искусство и другие удовольствия, – наставлял он, тряся толстым пальцем и явно забавляясь происходящим. – Почему он говорит, что у него осталось мало времени? – спросил он, обращаясь ко мне.
– Это причуда, – осторожно ответила я, в то время как Виктор, опершись на меня, поднялся, а затем пошел шатаясь, уже без посторонней помощи, – потому что его отец заболел и прекратил работать в том самом возрасте, какого Виктор достигнет в следующем году.
– Серьезно? И что он думает делать?
– Он надеется усиленно поработать, чтобы создать запас картин. Тогда нам будет на что жить дальше.
– Никогда не думал о Викторе как о человеке, способном поставить творчество «на поток». Он, несомненно, был самым неторопливым и дотошным среди нас, – заметил Свен, глядя в темноту дверного проема, в котором скрылся мой муж.
– Если бы ты его видел, Свен; да, он работает медленно, но напряженно, на грани нервного срыва, – сказала я. – Мне кажется, он сам доведет себя до того состояния, которого опасается. Если бы он больше отдыхал, устраивал иногда выходные…
– Он никогда не отдыхал, даже когда был студентом.
– Только вспомни!.. – донесся из дальнего конца коридора голос Виктора, и мы с братом опасливо переглянулись. – Помнишь, как в Париже мы говорили о гениальности – и творческой искре? У кого она есть, а у кого нет.
– Ты сказал, что подходишь к своему творчеству как к науке, как к набору навыков, которым нужно обучать и учиться, а не как к дару, посланному Богом, – прогремел через длинный коридор голос Свена, говорившего в сторону смутно видневшихся полуоткрытых дверей.
– Или дьяволом! Правильное обучение… – раздался в ответ голос Виктора, сопровождаемый глухим стуком чего-то, возможно туфли, упавшей на пол. – Платон Афинский однажды заявил…
– Я пойду к нему, – быстро сказала я и, поспешно пожелав брату спокойной ночи, удалилась.
Мне нужно было помочь Виктору надеть ночное белье, а кроме того, помешать ему выглядеть смешным в глазах старого друга, который, даже пребывая в таком же состоянии, не смог бы постичь умозаключения этого нестандартного творческого разума.
Воскресенье, 31 декабря.
С улицы доносятся звуки ракет и китайских пистолетов, из которых уже палят вовсю в честь Нового года, хотя до полуночи остается еще час. После ужина Свен укутался в пальто и отправился на улицу, чтобы воочию увидеть празднество, – где бы ни имел место выброс жизненной энергии, мой брат не мог оставаться в стороне, – но свою американскую Грейс, как называет ее Виктор, с собой не взял. Она сидела в кабинете на диване с жесткой спинкой, грациозно подогнув под себя тонкие ноги и упершись ладонью в подбородок, а локтем – в подлокотник. Я думаю, ей хотелось бы пойти со Свеном. Со времени своего пребывания в Париже он был любителем поразвлечься с дамами сомнительной репутации, и это явно огорчает его маленькую подружку, богатую американскую девочку, корчащую из себя цыганку. Даже несмотря на их вроде бы невинные отношения.
Я пыталась объяснить, что сегодня ночью лучше оставаться дома, поскольку поведение людей на улицах может стать непредсказуемым или даже опасным. Они будут надевать свои пальто наизнанку, расхаживать в карнавальных костюмах, запускать ракеты, шутить над ничего не подозревающими прохожими и даже прыгать в общественные фонтаны с целью искупаться. Трудно поверить, что в городе всего-навсего царит праздничное настроение, если владельцам ресторанов приходится в эту ночь закрывать досками выходящие на улицу окна, иначе те будут разбиты.
Виктор сослался на боль в спине и рано ушел спать. Я развлекала Грейс, с помощью жестов рассказывая ей о традиционных способах украшения juleträ [31]31
Елка (дат.).
[Закрыть]позолоченными сосновыми шишками, марципаном и шоколадными конфетами, хотя у нас нет ни детей, ни денег для оправдания подобной расточительности. Я поймала себя на том, что говорю таким тоном, будто рассказываю ребенку сказку на ночь. Сначала Грейс смеялась, потом улыбалась и наконец, обернув шаль вокруг плеч, начала клевать носом. Убедившись в том, что она спит, я достала дневник и уже почти полчаса пишу.
Только что до меня донесся звонкий смех, прорезавший холодный ночной воздух двора. Я подошла к окну и увидела Свена, который стоял внизу, поддерживаемый высокой женщиной в грязном пальто и шляпе набекрень; еще одна, более хрупкая, дама в шляпе с цветочками, не соответствующей времени года, повисла на руке первой. Свен с грубым хохотом отмахивался от женщин. Проверяя, не разбудила ли эта суматоха бедную Грейс, я слышала тяжелые, неравномерные шаги Свена, поднимавшегося по лестнице.
Среда, 3 января.
Праздники добавили нам столько хлопот, что за прошедшие несколько дней я не прикасалась к дневнику, хотя Свен и Виктор прекратили вести ночные дискуссии. Мы гасим лампы и без промедления отправляемся в кровать, как только день подходит к концу.
По собственному выбору мы с Виктором живем, не принимая участия в fêtes, [32]32
Праздники, празднества (дат.).
[Закрыть]банкетах и театральных торжествах. Просто отметить наступление нового года стоит нам некоторых усилий и времени. Ощипать гуся, чтобы запечь его с яблоками и черносливом к рождественскому ужину, приготовить что-нибудь вкусненькое накануне (на «малый сочельник»), украсить сосновыми ветками камин и стол, поставить вдоль веток зажженные свечи – мы бы не стали заходить так далеко, если бы у нас не было гостей из деревни. Свен пребывает в хорошем настроении, и сегодня я не жду его возвращения домой до поздней ночи. Но днем видно, насколько городской воздух и шум истощили его силы. Из высказываний, которые он обращает к Грейс, нам становится ясно, что мысленно он уже возвращается к рисованию и товарищам в поселении художников.
Пятница, 5 января.
Сегодня утром Свен и Грейс распрощались с нами и вернулись на север. Свен еще раз сказал, что настоящую Данию в городе не найти, а вот среди деревенских жителей… что наше здоровье пострадает здесь, как это случилось с ним, и поэтому нам нужно подумать о переменах. Он намекает (к неприкрытому раздражению моего мужа), что Виктор писал бы в более возвышенном и ярком стиле, если бы его жизнь не была ограничена этими городскими стенами.
Я пошла провожать Свена вниз. Я знала, что, когда они несколько минут назад раскланивались с Виктором, тот дал им денег, но не стала заговаривать об этом. Грейс уже ждала, взгромоздившись на сиденье повозки, которая должна была отвезти их вместе с чемоданами на железнодорожный вокзал. По улице, взявшись за руки, плелись два мальчика, одетые в пальто из грубой шерсти и вязаные шапки; один повыше, другой пониже. Вид этих двоих, по-видимому братьев, пробудил во мне воспоминания. В детстве у нас со Свеном был уговор защищать друг друга, но между нами также существовало соперничество, которое оставалось невидимым для окружающих нас взрослых.
Когда дядя Мелькиор работал над своими научными статьями, ему очень мешали наши игры, и в какой-то момент его осенила мысль сажать нас рисовать за столом в своем кабинете. Он велел нам делать рисунки ботанических образцов, привезенных ему коллегами-коллекционерами, которые плавали в экспедиции по всему миру. Наш дядя обнаружил, что это занятие заставляет нас сидеть тихо в течение продолжительного времени, и был этому необыкновенно рад, поскольку ему нравилось думать, будто он способен решить любую проблему, даже если она связана с такими юными созданиями, как мы.
Его обычной практикой было дать нам по образцу для рисования. В тот день, выбрав первый экземпляр, дядя, кажется, забавлялся, наблюдая, как мы затачиваем карандаши и немедленно приступаем к соревнованию. Комната с теплой печкой должна была погрузиться в тишину на час, чтобы Мелькиор мог хорошенько подумать и записать свои мысли. Но когда мы сползли со своих мест и стремительно помчались к нему с нашими рисунками, произошло нечто такое, о чем я помнила еще долго. Дядя быстро посмотрел на рисунок в моей руке, неопределенно хмыкнув, а затем взял листок Свена и закивал, явно довольный. Я до сих пор вижу его большую руку с кольцом на среднем пальце, указывающую на достоинства лучшего рисунка, и слышу, как он говорит моему брату, что у него «настоящее видение – определенно есть талант». Все время, пока он рассуждал в том же духе, мы кривлялись и корчили друг другу рожи, а когда уже больше не могли терпеть, то одновременно загалдели, один в одно дядино ухо, вторая – в другое, что мы подшутили над ним, поменявшись рисунками, и на самом деле он говорит сейчас о моем рисунке.
Дядя Мелькиор выглядел явно разгневанным тем, что его обманули. Ему нравилось, чтобы все было как положено.
– Обманывать недопустимо, – упрекнул он и строго на нас смотрел, пока мы не унялись.
Затем дядя еще раз взглянул на оба рисунка, теперь уже более внимательно.
– В конце концов, это неудивительно, – произнес он спустя какое-то время. – Способность к подражанию и видению мельчайших деталей – признаки женского дара. Недостаточная аккуратность должна была насторожить меня. Ладно, дети, прекрасно, вы меня обманули. Привычка, должен сказать, которая не доведет вас до добра, если будете продолжать в том же духе. А сейчас ступайте к фру Моерх. У нее для вас кое-что есть.
Я указала Свену на двух маленьких братьев, шагающих по улице, напомнила, как дядя разрешил нам обоим учиться, когда мы умоляли его об уроках рисования, и спросила, не знает ли он, часом, что стало с тем объемистым альбомом, над которым я склонила голову в тот день, фиксируя каждую деталь Epidendrum oerstedii [33]33
Вид орхидей.
[Закрыть]в яростном и нешуточном соревновании с братом. Но Свен засмеялся и рассказал, как однажды поздно ночью он бросил эту тетрадь с детскими упражнениями в камин. Это произошло во время ссоры с Мелькиором из-за карманных денег, которая, как мне теперь ясно, уже тогда могла бы внушить дяде совершенно обоснованные опасения относительно того, не повлияет ли дурно на Свена вступление в права наследника. Безусловно, всем нам жилось бы сейчас намного легче, если бы мой брат, в течение года или двух после дядиной смерти, был несколько менее великодушным, компанейским и гостеприимным по отношению к большому кругу своих неимущих друзей-художников.
– Ну что ж, я снова отдаю себя в руки природы.
Свен обхватил меня за талию своими ручищами и с необычайной напряженностью смотрел мне в лицо сверху вниз, будто хотел что-то на нем прочитать или убедиться в том, что я его поняла.
– Северина, что ты думаешь о моей маленькой Грейс? – спросил он.
– Она вернется в Америку, – ответила я мгновенно.
Увидев, как лицо брата исказила гримаса неприкрытой боли, я тут же пожалела, что не оставила эту догадку при себе, хоть и привыкла говорить с ним откровенно обо всем.
– Нет!
Голос его был глухим, как раскат грома, но мне он почему-то напомнил писклявые крики маленькой дочки Сусси в момент, когда не исполнялись какие-нибудь ее детские капризы.
– Разве ты не видишь, что мы связаны обещанием? Мой врач говорит, что в один прекрасный день я смогу жениться на ней, когда она станет достаточно взрослой и когда я… полностью восстановлю здоровье.
Но я знаю Свена лучше, чем кто-либо другой в мире. Я почувствовала, как по моему телу пробежала дрожь. Произнеся эти слова, он растянул губы в улыбке и заморгал своими рыжеватыми ресницами, как делал всегда, пытаясь убедить себя в том, во что и сам не верил.
– Почему бы тебе не поехать с нами прямо сейчас? – настаивал он, обхватив меня рукой. – Виктор держит тебя в этом лишенном жизненной энергии месте. Я знаю, о чем ты мечтаешь днем и ночью. Может быть, тебе суждено жить на новом месте… даже с новым мужем? Поехали с нами.
Но такую идею я бы даже рассматривать не стала.
– Придет время, – сказала я, – когда я буду готова, даже если Виктор – нет.
– Ты знаешь, он, может быть, никогда не будет готов.
– Тогда я сделаю все возможное, чтобы жизнь повернулась так, как нужно мне.
У меня есть такие мечты и планы, которых даже мой родной брат не понял бы или, возможно, не принял, не важно, как сильно он хочет, чтобы я нашла свое счастье.
Смирившись, Свен своей медвежьей походкой направился к повозке, где сидела Грейс. Я помахала им на прощание рукой. Когда повозка повернула за угол и скрылась из виду, меня посетила странная мысль: даже после первого знакомства Грейс стала мне более близкой подругой, чем те, которых я знала всю свою жизнь. Но, вернувшись в помещение, освободившееся от гостей, я почувствовала сильное желание приступить к нашим обычным занятиям. Мольберт установлен, и все готово для того, чтобы начать работу.
