Текст книги "Улов на миллиард долларов (ЛП)"

Автор книги: Оливия Хейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

20

Белла

Знание бесповоротно. Оно довлеет над разумом каждую секунду каждого часа, лишая меня сна, отдыха, возможности учиться. В ту ночь я лежу, уставившись в потолок, и пытаюсь примириться с этой неожиданностью.

Беременна. Ребенок.

Через девять месяцев я стану матерью, а Итан – снова отцом.

И прямо сейчас я единственный человек во всем мире, кто об этом знает.

Это знание кажется почти удушающим, смешиваясь со страхом. Как я справлюсь? Как быть хорошей матерью и при этом не бросить учебу?

Но я довольно легко отбрасываю эту мысль. Учеба может подождать несколько месяцев, если потребуется, – дети ждать не могут. И разве я не хотела всегда когда-нибудь родить ребенка... Неужели это так важно – сейчас или через пять лет? Маленький, робкий огонек счастья начинает зарождаться во мне, существуя бок о бок со страхом и паникой. Я стану матерью.

Я должна сказать Итану. Это первое, о чем я думаю на следующее утро, пытаясь выстроить стратегию. Сказать отцу ребенка – шаг первый. Позвонить маме – шаг второй. Найти жилье – шаг третий.

Проще простого. Что может пойти не так?

Я завтракаю и продумываю тактику для первого шага, когда звонок в дверь заставляет дыхание перехватить. Неужели он меня опередил?

Опередил, потому что, когда открываю калитку, кто идет ко мне с прямой спиной и решительным лицом? Никто иной, как Итан.

Руки начинают дрожать, и я бесполезно прижимаю их к своему все еще плоскому животу. Я крепко сцепляю пальцы в замок.

– Привет, – негромко произносит Итан. – Можно войти?

– Да, конечно, – я шире распахиваю дверь, и он входит, замирая, сильный и статный, посреди коридора. Что ж, скоро Итан перестанет быть моим.

Мы несколько мгновений смотрим друг на друга.

– Ну, – говорит он, и губы кривятся в ироничной усмешке. – Ну и натворили же мы дел, да?

Облегчение, настолько сильное, что подгибаются колени, захлестывает меня. Возможно, он мне не доверяет, но пришел сюда не для того, чтобы сказать, что больше никогда не хочет меня видеть.

– Да, – отвечаю я, – хотя это была моя вина.

– Да, но я тоже отреагировал не так, как следовало, – он замолкает, хмурясь. – Белла, ты в порядке? Выглядишь уставшей.

Отлично, спасибо. Я всего лишь последние четырнадцать часов переживаю экзистенциальный кризис. Я заламываю руки и киваю в сторону диванов в гостиной.

– Хочешь присесть?

Озадаченный, Итан следует за мной. Складка между его бровей стала глубже, чем когда-либо.

– Белла?

– Я должна тебе кое-что сказать. Кое-что еще, – я сцепляю руки на коленях и молю всех богов, которые могут меня слышать, о силе. О том, чтобы найти нужные слова. Потому что, возможно, если я просто правильно все сформулирую...

– Хорошо, – говорит Итан. Его голос словно океан осторожности. – Говори.

– Вчера я кое-что узнала. И знаю, что ты можешь подумать, когда услышишь это, но первое предположение будет неверным, потому что я этого совсем не планировала, – мой голос дважды срывается, но в глазах пока нет слез. Однако я чувствую, что те затаились за кулисами, ожидая сигнала, известного только им.

– Что такое, Белла?

Я делаю глубокий вдох, страх ворочается в моем животе.

– Я беременна, – произношу я, и слова начинают натыкаться друг на друга, срываясь с губ. – Видишь ли, я все лето принимала это травяное снотворное, и, судя по всему, оно повлияло на действие противозачаточных. Я погуглила, и в медицинском сообществе это известный факт, но я не знала и не прочитала мелкий шрифт как следует.

Итан снова превращается в статую, застывший мрамор, резкие черты увековечены в неподвижности. Он не производит впечатления человека, который собирается заговорить в ближайшее время, а может, и вообще когда-либо.

Мои ладони становятся влажными.

– Я сделала тесты только вчера. Целых четыре штуки. Для меня это тоже полная неожиданность. Итан, я не хочу, чтобы ты думал... это не было намеренно, – это, видимо, и есть сигнал, потому что глаза наполняются слезами сами собой. Мой выход!

Проходит вечность, прежде чем Итан заговаривает, и в этой тишине слабая надежда, которую я лелеяла, угасает и окончательно гаснет. Его голос звучит измученно.

– И я отец, полагаю. Чертов ад, Белла, я не хотел больше детей, особенно сейчас.

– Я знаю, – я яростно киваю. – Это худшее время из всех возможных, я это знаю. Для меня с учебой тоже.

Он снова замолкает, так надолго, что я успеваю дважды сосчитать до шестидесяти. Гадаю, стоит ли продолжать объясняться, смогу ли заставить его увидеть... Но когда Итан открывает рот, я понимаю, что он просто копил гнев.

– Ты сказала, что пьешь таблетки, – это тот самый голос, которым он пользуется, когда имеет дело с людьми, от которых хочет избавиться, – я слышала, как Итан общался так со своей бывшей женой.

– Да. Но трава в составе снотворного снижает их эффективность. Это вообще-то было на флаконе, но я не прочитала мелкий шрифт. Это моя вина, – отчаянно, так отчаянно желая быть понятой, я продолжаю: – Это называется зверобой. Та трава. Ты можешь поискать в интернете.

Он снова кивает. Затихает.

Сердце колотится в груди, как военный барабан.

– Куда ты собираешься поехать? После того как съедешь отсюда? – спрашивает Итан. В голосе вежливый интерес, и ничего больше.

– В субботу я иду смотреть варианты. Если ничего не найду сразу, поживу у подруги.

– Хорошо. Что ж, мой номер у тебя есть. Позвони, если не выйдет или если тебе что-нибудь понадобится, – он встает и достает из заднего кармана бумажник. Пересчитывает купюры. Кладет стопку на журнальный столик.

– На все медицинские приемы, – говорит он, – и на витамины, на все такое прочее. Я знаю, это дорого стоит.

Я едва вижу купюры сквозь слезы, едва слышу его из-за отчетливого звука того, как разбивается сердце.

Этого не может быть.

– Итан...

Он замирает в прихожей. Как успел оказаться так далеко за то мгновение, пока сердце давало трещину?

Его взгляд учтив, но на лице нет никаких эмоций, словно Итан полностью от меня отгородился. Словно я теперь чужая.

Словно я его предала.

Слова выплескиваются из трещины в душе.

– А как же мы? – спрашиваю я. – Есть ли какой-то способ, чтобы ты меня простил? За то, что лгала, будто я их племянница...

Итан отводит взгляд, челюсти сжимаются.

– Та ложь теперь кажется почти незначительной в сравнении с этим, – спокойно говорит он. – Тебя вдохновила история Лайры или таков был план с самого начала? Ты метила в это с самого первого раза, когда пришла представиться? Вынужден полагать, что так оно и есть, раз уж ты начала со лжи, чтобы подобраться поближе.

Мне не хватает воздуха. Его весь выкачали из комнаты, из пространства между нами, превратив в пустоту.

– Итан, это совсем не...

– Избавь меня от этого, Белла, – он качает головой. Брезгливость на его лице... она может быть направлена на меня, на него самого или на нас обоих. Скорее всего, на нас обоих. – Ты, может, и носишь моего ребенка, но я не собираюсь снова тебе доверять. Я буду на связи.

Он направляется к входной двери и распахивает ее. Я спотыкаюсь, следуя за ним, но дохожу только до фойе, прежде чем дверь захлопывается. Где-то в глубине дома я слышу, как кот вскрикивает от этого звука.

Медленно, очень медленно я сползаю на пол. Камень холодит кожу, а слезы, когда они падают, блестят на твердой поверхности.

В жизни неизбежно одно: время никогда не стоит на месте. Дни продолжают сменять друг друга, несмотря на состояние внутренней паники.

Большую часть времени я провожу, игнорируя диссертацию в пользу изучения информации о беременности, поиска квартиры, упаковки вещей и заботы о том, чтобы дом Гарднеров был в идеальном состоянии к их приезду. Я должна съехать за день до их возвращения, что включает в себя координацию работы клининговой службы для финальной уборки дома.

Все эти задачи приносят пользу. Они держат меня в тонусе – слишком занятой, чтобы зацикливаться на том, что отец моего ребенка меня ненавидит. На том, что понятия не имею, как сообщить эту новость родителям и друзьям.

И на том, что со временем может начаться преэклампсия или то, что называют «стреляющие боли в паху».

Визит к гинекологу состоится лишь через несколько недель – она рассмеялась, когда я сказала, что стоит прийти немедленно. Между шестой и восьмой неделей, сказала она, милости просим на первый прием. Раньше я все равно мало что увижу. А затем, став первым человеком, сказавшим это, добавила: И поздравляю, Белла.

Я плакала после того, как повесила трубку, но в эти дни вообще много плачу.

Самым трудным было молчать при Уилме и Трине. Однажды вечером я выбралась с ними выпить, чтобы отпраздновать назначение Трины ассистентом преподавателя, и пришлось списать выбор напитка на головную боль.

– Как там Итан? – спросила Уилма, протягивая руку и накрывая мою ладонь своей. – Тебе удалось до него достучаться?

– Нет. Этот корабль уплыл окончательно, я думаю.

– Упрямый, невыносимый мужчина, – вставила Трина. – Хочешь, мы вправим ему мозги? Могли бы, сама знаешь.

– Охрана Гринвуд-Хиллс доберется до нас раньше, – задумчиво произнесла Уилма. – Придется идти инкогнито.

– Точно. Белла, если одолжишь свой тренч, мы пойдем и отлупим твоего мужика.

Я засмеялась, чувствуя умиление, тепло и грусть одновременно. Сердце ныло от желания рассказать правду, но она все еще казалась слишком масштабной, чтобы я могла осознать ее сама. Я даже не могла представить, как произнесу эти слова вслух.

Я стану матерью.

Остаток вечера я держала руку на животе, и с каждым разом, когда повторяла эти слова про себя, во мне росла тихая решимость. И я справлюсь как нельзя лучше.

Так что к тому моменту, когда пора съезжать из особняка Гарднеров в Гринвуд-Хиллс, все это кажется реальным – таким же реальным, как новая и мучительная утренняя тошнота, которая начала давать о себе знать. Надеюсь, это временно и она не задержится надолго.

Я держу багажник «Хонды Цывик» открытым и ношу сумку за сумкой. Втискиваю сверху сумочку, и мне едва удается закрыть багажник.

Вот и все. Целое лето – и целая жизнь, как мне кажется – упаковано.

По ту сторону живой изгороди ни звука. Там пусто и тихо, совсем как в телефоне. Итан не выходил на связь, а я слишком боялась связаться с ним сама. Он поступит правильно, но знание того, что сделает это через силу, считая, что я его обманула...

От стыда горят щеки.

Я в последний раз обхожу дом, от чердака до подвала, проверяя, все ли на своих местах. Дорогие вазы там, где должны быть, – есть. Кухонные шкафы свободны от моих продуктов – есть. Попрощаться с Тостом... нет.

– Тост? – его нет наверху, нет ни в одном из его привычных мест.

– Тост? – его нет внизу, он не развалился на диване и не ждет у мисок с едой.

Я выбегаю за входную дверь и плотно закрываю ее за собой. Неужели я забыла это сделать, когда носила вещи? Неужели ему наконец удалось совершить великий побег?

– Тост? Тост! – весь двор обнесен забором, но он же кот. В схватке между этими двумя я знаю, на кого бы поставила деньги. Я обхожу территорию, выкликая его имя, и паника нарастает с каждой минутой. Этого не может быть, не сегодня, не тогда, когда нужно уезжать, и только не с Тостом.

Это уже выше моих сил.

– Тоооост!

Я заглядываю под шезлонги и к бассейну. В садовый сарай тоже. Нигде нет. Исчез.

Густой голос доносится из домика на дереве.

– Кот пропал?

Итан. Наблюдает за мной со своей стороны лужайки, совсем как в первый раз, когда мы увидели друг друга.

Я несчастно киваю.

– Думаю, он выскользнул, пока я загружала машину.

– И ты его не нашла?

– Нет.

Он скрывается в окне, чтобы через секунду вернуться.

– Я приду, помогу поискать.

Сердце бешено колотится к тому моменту, когда он оказывается у калитки. Итан входит, коротко кивнув мне, и решительно зашагав по периметру участка. Я следую за ним.

– Его нет как минимум час.

– Полагаю, твои «дядя с тетей» будут в ярости, если он пропал?

– Да, – слово «ярость» – еще мягко сказано. Благополучие Тоста было ключевым пунктом в инструкции по присмотру за домом, которую мне дали. Все указания начинались и заканчивались им. Как я могла быть такой дурой?

Мы с Итаном ищем молча. Своего рода перемирие, даже если тело кажется натянутым проводом, гудящим от его присутствия.

– Как девочки? – спрашиваю я, любопытство берет верх над осторожностью.

– Хорошо, – голос Итана отрывист. И затем, нехотя: – Спрашивают, почему ты перестала приходить.

– Что ты им сказал?

– Что ты готовишься к переезду и очень занята.

Я медленно киваю. Логично. И все же, когда-нибудь придется поговорить с ними. В конце концов, у них появится братик или сестренка.

Возможно, Итан слышит мои мысли в этой тишине, потому что проводит рукой по волосам.

– Я не знаю, Белла, – говорит он. – Не знаю.

– Все в порядке, – отвечаю я. Будем решать проблемы по мере поступления.

Сегодня кот. Завтра ребенок.

Но к тому времени, как солнце начинает садиться, Тоста все еще нигде не видно. Итану пора возвращаться к девочкам, и я провожу его до калитки, прямо мимо битком набитой «Хонды».

– Дай знать, если смогу чем-то помочь, – говорит он.

– Ты уже помог, – отвечаю я. – Спасибо, что искал вместе со мной.

Он кивает один раз, взглянув на машину.

– Напиши, когда обустроишься на новом месте. Я приду как-нибудь. Нам нужно... многое обсудить. Логистику. Подготовку.

– Хорошо. Да, я напишу, – морщинка на его лбу убивает, заставляя чувствовать себя личной неудачницей. Я ни капли не помогла ее разгладить – сделала только глубже.

Все у нас будет хорошо, говорю я себе и ребенку. Твой папа – очень хороший человек. Он смягчится. Но как бы ни старалась подавить крошечное зерно сомнения, его тень остается.

– Белла... – произносит Итан.

– Да?

– В твоей машине что-то шевелится.

– О! – я открываю багажник и тут же начинаю рыться в сумках, и да... раздается недовольное шипение, а затем из одной из сумок высовывается серая голова.

– Тост!

Оскорбленный кот позволяет взять его на руки.

– Ты прятался в моих вещах, негодник?

Он не подтверждает и не опровергает, предпочитая хранить молчание – хитрый ход.

– О, слава богу, – выдыхаю я. – Спасибо, Итан. Я правда не знаю, как тебя благодарить.

Он снова кивает.

– Не за что. Езжай осторожно, Белла.

– Хорошо. Итан?

Он замирает у калитки, большой, основательный, настоящий и более недосягаемый, чем когда-либо прежде. Его взгляд тяжел.

– Да?

– Мне правда жаль, что все так вышло. Веришь ты мне или нет во всем остальном, надеюсь, ты поверишь в это. Я никогда не хотела, чтобы между нами все было вот так.

Он долго молчит.

– В это, – говорит он наконец, – я, думаю, могу поверить.

Итан скрывается, выходит с моей подъездной дорожки и возвращается к своему дому, где жизнь пойдет своим чередом, как и было до того, как я появилась на горизонте.

Тост довольно мурчит, когда я несу его обратно в роскошный дом. Я прижимаюсь поцелуем к мягкой, теплой шерстке на его макушке.

– Прощай, – шепчу я. – Я буду по тебе скучать.

21

Итан

– Папочка! – ноет Ив из автокресла. – Ну по-е-ехали.

– Секунду, – я выпрямляюсь во весь рост, заглядывая поверх живой изгороди. Я едва-едва способен различить очертания лощеного серебристого «Ягуара» на подъездной дорожке. Та самая машина, что всегда припаркована там, когда соседи дома.

Никакой побитой «Хонды Цывик» и в помине нет.

– Па-а-апочка.

– Да, да, иду, – я закрываю дверь Ив и устраиваюсь на водительском сиденье. Хэйвен на заднем притихла, возится с куклой в руках.

Я вижу их, когда сдаю назад со двора, прямо сквозь планки забора. Мистер и миссис Гарднер идут по знакомой подъездной дорожке к гаражу.

Они замечают меня. Я поднимаю руку в знак приветствия – мы никогда раньше так не делали. С чего я вообще начал?

Машина ползет вперед.

Мистер Гарднер – седина которого уложена волосок к волоску – неуверенно машет в ответ. Машина катится дальше по улице. Общайся я с ними побольше, с самого начала знал бы, что Белла лжет.

Хэйвен картинно вздыхает.

– Мне не нравятся наши новые соседи.

– Они не новые, – поправляю я. – Они живут там годами, ты просто не замечала.

Дочь сверлит меня взглядом через зеркало заднего вида.

– Новые, – протестует она, – потому что раньше там жила Белла.

Мои пальцы крепче сжимают руль. Белла – мое спасение, и Белла – моя погибель.

– Она жила там только временно.

– Вре-мен-но, – произносит Хэйвен, вкладывая в это слово столько пренебрежения, сколько вообще под силу шестилетке. Очевидно, мои доводы кажутся ей неубедительными.

– Да, я знаю, – говорю я. – Как бы то ни было, я с тобой согласен. Они мне тоже не очень-то нравятся.

Не по сравнению с ней – даже сейчас, когда знаю то, что знаю, когда имя Беллы превращается в пепел на языке, а воспоминания кажутся ранами.

Хэйвен довольно ухает на заднем сиденье, празднуя победу. Ив, внимательно следившая за разговором, спрашивает о единственном, что уловила.

– Белла вернется?

Хэйвен избавляет меня от необходимости отвечать.

– Нет, глупенькая, – говорит она. – У них с папой была ссора.

– Плохой папочка, – произносит Ив тоном, полным глубокого укора.

Иногда мне кажется, что отцовство – это как на годы застрять в сумасшедшем доме, отчаянно пытаясь сохранить рассудок.

– У нас не было ссоры, – лгу я, нарушая еще одно правило, по которым так долго старался жить. Будь честен со своими детьми.

– Тогда почему ты такой ворчливый? – спрашивает Хэйвен и спустя долю секунды восклицает: – Ага! Видишь?! – будто только что получила подтверждение.

Я качаю головой, сворачивая на улицу, где живет моя мать. Слава богу, она живет в Гринвуд-Хиллс столько же, сколько и я.

– Прости, если я ворчал, – говорю я, паркуясь у обочины. – Мы с Беллой были хорошими друзьями, а потом ей пришлось уехать.

Это Ив понимает.

– Папе грустно?

Я медленно выдыхахаю. На самом деле папа в бешенстве. В ярости. Оскорблен. Шокирован. Но вынужден снова лгать, потому что Белла позаботилась о том, чтобы остаться в их жизнях – теперь уже в качестве матери будущего брата или сестры.

– Да, – говорю я. – Папе грустно.

Хэйвен тянется вперед и кладет здоровую руку мне на плечо.

– Не грусти. У тебя все еще есть мы.

Я накрываю ее ладонь своей и чувствую себя нерешительным воздушным шаром, застрявшим между «надуться» и «сдуться». Гнев рассеивается, как дым на ветру.

– А вы двое – это все, что мне когда-либо будет нужно, малышка.

Рука Хэйвен выскальзывает из-под моей.

– Бабуля!

Секунду спустя она уже отстегнула ремень и борется с дверью, а моя мать, смеясь, открывает ее с той стороны.

– Привет, радость моя!

Девочки весело машут на прощание и вприпрыжку бегут по дорожке к дому матери, держа ее за руки. У меня есть все, что нужно, правда. Потрясающая мать, две прекрасные дочки, процветающая компания и работа, которую я обожаю. Я справлюсь еще с одним ребенком.

Черт, эта часть, вероятно, самая легкая; я по опыту знаю, что значит иметь ребенка, видеть его в первый раз... да, это совсем не трудно.

Нет, трудным будет снова и снова, и снова сталкиваться с Беллой. Это не как с Лайрой. Нет, каждый раз, когда я буду видеть Беллу, это будет похоже на встречу с собственной обреченной надеждой.

Она никогда не станет насмехаться надо мной или хохотать, как Лайра.

И почему-то от этого только хуже.

Ворота особняка Коула разъезжаются при моем приближении, позволяя припарковаться у дома. Взгляд на часы говорит, что я опоздал на несколько минут; я нахожу его и Ника на задней веранде. На столе стоит ноутбук, но это единственный признак того, что встреча рабочая – эти двое развалились в креслах в солнечных очках.

Я качаю головой, глядя на них.

– Вам двоим не хватает только пары пина-колад с крошечными зонтиками.

Коул сдвигает очки на лоб.

– Ты предлагаешь нам их приготовить, Картер?

– Мечтать не вредно, – я сажусь в шезлонг напротив. – Скай здесь?

– Наверху, работает, – говорит он. – У нее дедлайн на следующей неделе.

– Новая книга?

– Новая глава для редактора, – отвечает он. – Книги пишутся не так быстро. Мне ли не знать – я как-то ляпнул подобное и чуть не схлопотал по голове.

– Твои отели тоже не за день строятся, – замечает Ник. – Поучись скромности.

Коул вскидывает руки.

– Это мой единственный недостаток.

– Единственный?

– Да, единственный. Без скромности я бы никак не смог признать наличие остальных.

Я фыркаю.

– Ты сказал, что это деловая встреча. Насколько мне известно, у нас нет общего бизнеса. Да и наши сферы не пересекаются.

Ник криво усмехается.

– Пока нет.

– Мы тут толковали, – продолжает Коул, – о создании холдинга.

Я подаюсь вперед.

– Вот как?

– Да. Что-то вроде венчурного фонда. Не такого, как у Ника, а с бóльшим упором на инвестирование. У всех нас, конечно, есть свои вложения, – говорит Коул. – Это же будет скорее для собственного удовольствия. Позволит инвестировать в компании в стороне от проторенных путей.

Я провожу рукой по челюсти.

– В совместном владении?

– Да, мы все вложимся в равных долях. Руководство будет отчитываться перед нами, так как составим совет директоров.

Ник кивает.

– И наймем известного, опытного инвестора, чтобы он всем заправлял. У него будет своя команда.

Я ловлю себя на том, что согласно киваю. Мои собственные инвестиции надежны, высшего класса. Долгосрочные, и все при поддержке частного финансового управляющего. А это... это было бы интересно. Мы могли бы иметь право голоса при размещении средств.

– Он? – повторяю я. – У вас уже есть кто-то на примете на должность председателя и управляющего?

Коул ухмыляется, будто уже рассказал шутку.

– Твой младший брат.

Мой смех полон удивления.

– Нет, исключено.

– Он один из лучших инвесторов в стране, – говорит Коул. – Думаешь, он не согласится?

– Я бы не был в этом так уверен, нет. Он годами держится в стороне и никогда не бывает в Сиэтле. Его по-настоящему волнует только заколачивание денег.

Ник выгибает бровь.

– И в чем тут минус?

Я тру лицо ладонью. Видеть самодовольную физиономию Лиама на постоянной основе...

– Смешивать семью и бизнес никогда добром не кончается.

– Мы возьмем удар на себя, – говорит Коул. – Любые плохие новости будут исходить от нас.

– Подумай об этом, – предлагает Ник. – В конце концов, решать тебе. Мы просто решили, что это может быть хорошим вариантом.

– Ладно. Спасибо, – я смотрю мимо них двоих на теннисный корт вдали, на идеально подстриженный газон, на запредельный уют дворца Коула.

– И чего ты такой мрачный, в самом деле? Я думал, ты пустишься в пляс от этого предложения, – говорит Коул. – С девчонками все в порядке?

– Да, абсолютно, – я провожу рукой по затылку. – Слушай, тут такой замес из всего подряд. Я даже не знаю, с чего начать.

– Начни с начала, – говорит Ник.

Но это невозможно.

Девушка из соседнего дома обманом заставила меня снова стать отцом. Более того, она все это время лгала о том, кем является. Весело, да?

Я ни за что не смогу вывалить весь позор на серебряном блюдечке и поделиться с ними, пока тот все еще стоит поперек горла.

– Белла, – просто говорю я. – Она оказалась не той, за кого я ее принимал.

– А-а, – голос Коула звучит деликатно. – Надо было сразу узнать это выражение на твоем лице.

– Ты и сам его достаточно долго носил, – напоминает Ник.

Коул поднимает руку.

– Ты носил его дольше всех нас. То, что я не смог узнать его тогда, не отменяет факта.

Ник игнорирует будущего зятя и поворачивается ко мне.

– Не та, за кого ты ее принимал? Да эта девчонка была прозрачной как стекло, мужик.

– И она явно была от тебя без ума, – добавляет Коул. – Милая к тому же.

– Ты пробовал извиниться? – спрашивает Ник. – Чертовски больно признавать вину, но это каждый раз срабатывает, даже если ты ни при чем.

– Последнее можно было и не озвучивать, – замечает Коул.

Я стискиваю зубы от благонамеренных советов.

– У этой проблемы нет решения. Она в некотором роде манипулятор.

– Белла? – переспрашивает Коул. – Мы говорим о той самой девушке, которая краснела, когда мы шутили о том, что вы оба одиноки?

Я тянусь к компьютеру на столе.

– Разве мы не собирались создавать инвестиционную компанию?

Они обмениваются взглядами, и разговор о моем унылом состоянии, к счастью, остается позади. Но не забыт. Без сомнения, они будут спрашивать снова, и снова, и снова, пока я в конце концов не буду вынужден заново пережить все это унизительное испытание.

Прозрачная как стекло.

Я тоже когда-то так думал, глядя на то, как прелестно вспыхивают ее щеки.

Оказалось, тело тоже лгало.