Текст книги "Следы на стекле (СИ)"
Автор книги: Олич Кода
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)
Глава 16
Женя
Когда думаешь, что хуже уже быть не может, становится вообще отвратительно.
Плохо всё. По всем фронтам.
Алекс и Артём куда-то пропали. Который день не появляются в школе.
Мама «обрадовала» меня тем, что дом в Приморском она всё-таки продаёт. Сказала, что после нашего разговора поняла, что отдыхать там вместе с Витей всё равно не получится, что сдавать его тоже нельзя, потому что там нужно делать ремонт, и что, в целом, это не недвижимость, а одна сплошная проблема.
Ни Милка, ни Васдушка мне не отвечают.
Словом, я осталась одна.
Мои волосы, от привычки нервно теребить их, превратились в паклю, а тихая, притаившаяся в груди истерика, рвётся наружу с завидным упрямством.
А в четверг происходит то, что окончательно выбивает у меня почву из-под ног.
Это случается уже под конец учебного дня, в пропахшем куревом женском туалете с отвалившимся в нескольких местах со стен кафелем.
– Ну привет, подруга…
Поднимаю глаза, в замызганном, забрызганном холодными каплями зеркале различаю отражение спортивной формы, а затем и желтоватое пятно с чертами лица бывшей (или всё-таки не?..) девушки Артёма, и тут же улавливаю убойный аромат её парфюма.
Не глядя на меня, она неспешно мажет губы ядрёного цвета помадой и тщательно поправляет своё отдающее в синеву блондинистое каре усыпанными стразами нарощенными ногтями.
– Как дела?
– Нормально, – настороженно отвечаю я, завинчивая не завинчивающийся, упорно капающий в ржавую раковину кран.
– Как там твой парень?
– Мой… кто? – И я вспоминаю, что в её глазах я вроде бы встречаюсь с Алексом…
– Я про Свирида, он же твой парень?..
По намазанному неподходящим тоном лицу ползёт не предвещающая ничего хорошего ухмылка, и, убрав помаду в сумку, Наташа переводит на меня надменный взгляд.
– Аа… я не в курсе! – выкручиваюсь я. – Мы с ним больше не вместе.
Сдёрнув сухое полотенце, я быстро вытираю руки и делаю шаг, чтобы пройти, но бывшая девушка самого безобидного парня во вселенной, также шагнув в сторону, решительно преграждает мне дорогу…
Признаться честно, меня изначально удивляло, почему такой парень, как Артём, выбрал себе в пару такую, мягко говоря, не сильно утончённую девушку.
Да, у неё довольно неплохая, атлетического типа фигура, но при этом она сама по себе настолько крупная, мощная и высокая, что назвать её «миленькой» или «нежной» (а именно такая, как мне кажется, подошла бы ему) как-то язык не повернётся.
С Артёмом они прилично смотрятся лишь за счёт того, что он сам довольно высокого роста, хотя на каблуках она всё равно его переплёвывает.
Что уж говорить обо мне. С моими ста шестьюдесятью пятью и детскими запястьями на фоне Наташи я просто анорексичная пятиклассница…
– Что так? – язвительно продолжает она. – Неужели и ты не та избранная, которая однажды снимет чары заклятья с нашего заколдованного звезданутого мальчика?
– Что? – не поняв, переспрашиваю я.
– Да так, забей! Просто думала, раз уж видела тебя с ним как минимум дважды… В общем, да, забей. Значит, ты всё-таки не с ним была…
Она задумывается, проводит по мне снизу вверх оценивающим взглядом, а затем её неприятное лицо принимает прежнее холодное и хищное выражение.
– С Севастьяновым что у тебя? – спрашивает резко и, предвосхитив мою реакцию, додумывает что-то самостоятельно: – Только не включай мне здесь идиотку! Я знаю, что между вами что-то было. Говори, что было? Сосались? Или что-то ещё?
– Да ничего между нами не было! – начинаю заводиться я, но тут меня резко дёргают за волосы и больно прикладывают затылком о холодный кафель.
«Так вот почему здесь отваливается плитка!» – пролетает в моей голове.
– Не нннадо врать мне! – в лицо мне рявкает Наташа. – Хотя ладно... – К счастью, вспышка её гнева гаснет так же быстро, как появилась. – На исповедь я пока и не рассчитывала. Просто знай: увижу вас рядом, плохо будет обоим. И на этот раз никакой Свиридов вам не поможет… Он мой, это ясно? – напоследок добавляет она. – И я никому. Никогда. Его. Не отдам… До встречи, подруга! Свириду привет! Подари ему там от меня подорожник!..
Уже на ходу выкрикивая что-то и жутко виляя обтянутыми спортивными брюками бёдрами, она скрывается в дверном проёме.
Алекс
– Ко-лум-барий… – Развалившийся в кресле Сева задумчиво проматывает ленту «Типичного Н-ска» «ВКонтакте». – Слышь, Алекс, а ты знал такое слово: «колумбарий»?
– Знал. Это такая типа штука, где прах хранят.
– Ага. Прикольное, правда? Вроде и красивое, сразу клумбы с цветами представляются, а вроде бы какое-то…
– Диссонасное? Гротескное?
– Чччего? – Он ищет чем бы швырнуться, но ничего подходящего под его свободной от моего смартфона рукой не оказывается, и она благополучно возвращается к наглаживанию блохастика. – Иди ты… гротекстное… Слышь, а помнишь, мы хотели типа группу замутить?.. «Когда ты сломанный, но не сломленный», – сдерживая улыбку, зачитывает он строчку из какого-то нашего совместного «шыдевра», – помнишь, да? Ну и всё… надо было назвать её «Колумбарий».
– Так есть же уже «Крематорий», – сквозь полусон бормочу я. – Хотя… в целом, да… зачёт… жизнеутверждающее такое название.
– Как и наши красивые рожи на плакатах. – Сева с трудом сдерживает смешок.
Представляю эту картину – и мне тоже становится весело…
Говорят, бойся своих желаний. Так вот, в понедельник моё исполнилось, походу, с перебором. Вместе со мной выхватил и Сева, каким-то дьявольским промыслом нарисовавшийся в том же клубе, причём в компании Петровны, да ещё и оба в хлам. Как и зачем они там вообще оказались, и почему вдвоём, я не выяснял до сих пор. Если честно, уже не интересно даже. Однако теперь у нас с ним один на двоих огромный бланш, у него перебинтована рука, ведущая, кстати, левая, и, в добавок, при малейшем движении трескается губища.
– Ай, блин, не смейся! – зажевав выступившую на ней кровь, стонет он. – Ааа! Больно-то как!
– Сам виноват, – брюзжу я, – не надо было у взрослых дяденек микрофоны отнимать.
По пьяни Сева часто творит дичь, но вырвать микрофон у орущего «Рюмку водки на столе» неандертальца даже для него было перебором. Особенно, если учесть тот факт, что сделал он это исключительно ради того, чтобы принародно признаться мне в чувствах.
Мне, мать его, даже не Петровне!..
Кароч, это не Сева со мной выхватил, а, походу, я с ним. И мой «счастливый» кепарик с цветочком остался не у дел.
– Алекс… Алекс! – Страдалец тянет ко мне покалеченную конечность: – Обещай мне, что когда меня не станет, ты похоронишь меня в колумбарии!
– Да это не клумба с цветами, Сев!
– Да ну и что! Я хочу в колумбарий! Засунь меня в колумбарий, братишка, пожалуйста! Только колумбарий! Ну пожааалста, колумбааарий!!!
– Чёт ты рано на тот свет собрался, – усмехаюсь я.
А потом на миг отлипаю от кресла, чтобы отжать у истерички смартфон, и, заполучив его без боя, плюхаюсь обратно.
– Мы ещё на моря с тобой не дёрнули, – добавляю, улыбаясь над повисшей в гаражном смоге паузой.
– И с Женькой? – С Севы мгновенно слетает маска акрисульки погорелого театра.
Приходится конкретно оторваться от экрана, чтобы в полной мере заценить масштабы безответственности того, кто всего сутки назад полночи лобызался с Петровной.
– Я уже обещал ей, что мы вместе поедем... – умоляет он.
На что я решаю промолчать. Погружаюсь в мессенджер, какое-то время просматриваю сообщения. Но вспомнив, наконец, что был здесь не один, осторожно поднимаю глаза.
Сева по-прежнему в кресле, его пальцы по-прежнему терзают блохастика… Только взгляд его при этом мне не нравится – он потух и упёрт в пустоту. А по расцвеченному, расквашенному лицу, теперь лишённому не только наигранных, но и всяких живых эмоций, ползут влажные блестящие дорожки.
Глава 17
Женя
В последнее время я заметила за мамой странность. Если раньше она практически никогда не срывалась с работы пораньше и, тем более, не прибегала в обеденный перерыв, то теперь стала часто так делать.
Сначала я не придавала этому значения. Потом стала думать, что мама переживает, что её молодой ненасытный жених может от неё загулять. Теперь я не знаю, что и думать…
«Надень юбку подлиннее, иначе в школе решат, что ты пришла туда не за знаниями».
«Не сиди так, это некрасиво».
«Погуляй лучше до моего прихода, Витя там спит».
Вот лишь несколько чуднЫх маминых фраз, на которые я бы, наверное, не обратила внимание, если бы не разговор, случившийся в пятницу вечером.
К нам снова припёрся Валентин. Кстати, в воскресенье он так и не провожал меня до дома. Как только Артём, которого я, к сожалению, в порыве эмоций довольно грубо отшила, скрылся из поля зрения, я так же невежливо распрощалась и с Валентином. Уж его компания мне была точно не нужна.
За всё то время, что мы с ним, как престарелые, прохаживались по станции, ничего ценного из него выпытать у меня так и не получилось. Ни почему он расстался с Милкой. Ни за каким чёртом он вообще с ней встречался. Ни каким образом он вдруг стал моим потенциальным родственником… Ни-че-го! И поэтому общение с ним отныне не представляет для меня ни малейшей ценности. Более того – он мне вообще противен!
Гнусный тип, по каким-то неведомым, одному ему, вероятно, понятным причинам вечно пытающийся мне насолить или выставить меня перед важными в моей жизни людьми не в самом лучшем свете…
А всё-таки, для чего он внедрился в нашу семью?..
Как раз это я и собиралась снова попытаться выяснить, когда мы, опять все вместе поужинав, разбрелись по местам… То есть, мама с Витей остались на кухне греметь тарелками, а нас с Валентином выпихнули в единственную в этой квартире комнату, так как, несмотря на «тонкие» намёки мамы, на сей раз выгуливать его я не собиралась.
Мне всё равно, кто там хочет уединиться. Мне вообще на всех и на всё теперь параллельно…
* * *
Сначала, ничего не спрашивая, я падаю на диван и впериваю выжидающий взгляд в проступающий под чёрной водолазкой хребет Валентина.
Застывший над старым трюмо, служащим мне больше в качестве письменного стола, чем по назначению, он долго и нудно молчит, пока наши взгляды не пересекаются в отражении заляпанного (на это мне теперь тоже параллельно!), немытого зеркала.
Я вздрагиваю, обнаружив, что он опять за мной наблюдает.
По фарфоровому лицу Валентина ползёт косая ухмылка.
– У тебя трусы видно, – равнодушно произносит он.
И, развернувшись ко мне, складывает руки на груди и присаживается на треснутую столешницу.
И, хотя вогнать меня в краску, если честно, у него получилось, я лишь слегка меняю позу и отчаянно стараюсь сохранять настрой.
«Хоть бы ты провалился!» – повторяю про себя, но вслух воспроизвожу следующее:
– А ты не смотри!
– Да мне как-то… А вот мамка твоя, похоже, ревнует.
– Что?! – возмущаюсь я. – Моя мама ревнует?! Кого? Тебя?!
Уже выпалив жуткую глупость и мгновенно о ней пожалев, я проглатываю язык и почти уверена, что Валентин не упустит такой возможности поглумиться. Однако он реагирует на удивление сдержанно.
– Витька, а не меня. – Даже не усмехнулся, ну надо же! – К тебе, – пояснил мне, идиотке.
– Почему она должна его ко мне ревновать? – спрашиваю я, немного ободрённая не сильно язвительным тоном. (Я ожидала чего-то вроде: «Ну, ты тупа-а-а-я», но на этот раз он был чертовски снисходителен)
– Может, потому что ты моложе её в два раза? – блуждая по мне взглядом, размышляет он. – И, как минимум, в сотню раз красивей.
– Моя мама… – От возмущения, или смущения, я не сразу нахожусь с ответом. – Она очень красивая, ясно?
– Но ты же не будешь спорить, что ты намного круче?
Наконец он останавливает взгляд на моих глазах, и я, мне кажется, снова краснею и нервничаю от того, что, как всегда, доставляю ему удовольствие загонять меня в тупик… Или от того, что у меня не хватает ума или дерзости из этого тупика выбраться…
– Бред! – вскочив, восклицаю я. – Моя мама круче всех, это ясно?! Круче меня. И красивей! И ревновать ко мне дядю Витю у неё нет абсолютно никакого повода…
– Правда? – Валентин подходит почти вплотную и заговаривает ещё более медленно и тихо, почти шепча. – Ты считаешь, что сорокалетней женщине не стоит быть бдительной, когда её двадцатипятилетний любовник остаётся тет-а-тет с её семнадцатилетней дочерью?.. красавицей с идеальными пропорциями и тонкой девичьей талией?.. и с такой нежной бархатистой кожей, к которой так и тянет прикоснуться...
– Только извращенец!.. – Я смахиваю его руку, подкравшуюся слишком близко к моей шее и щеке. – Только извращенец, ненормальный может заглядываться на дочь своей невесты! И моей маме, чтоб ты знал, совсем не сорок лет!
– Совсем? – усмехается он. – А сколько? Тридцать девять с половинкой?.. Брось, ты сама прекрасно понимаешь, что такой, как ты, она уже никогда не будет. Время безжалостно к женщинам.
Я киплю от злости, и безумно хочется отвесить этому гаду пощёчину, но что-то останавливает меня, возможно даже то, в чём я самой себе давно боюсь признаться… Да, моя мама, похоже, действительно боится, что её ненаглядный Витенька...
Сколько раз я замечала, как она буквально буравит нас взглядами, когда мы, например, вместе ужинаем. Или, опять же, почему она всё время старается сделать так, чтобы я не приходила со школы раньше, чем она с работы, когда он дома?..
Но, боже мой, разве я хоть в чём-то виновата! Разве я давала для подозрений хоть единый повод! Да если маме не нравятся мои юбки, я хоть паранджу на себя нацеплю! Лишь бы только ей было спокойно… Да меня же тошнит даже от мысли о нас с дядей Витей!..
– Моя мама – красивая, самодостаточная и полностью уверенная в себе женщина, – цежу я сквозь зубы. – И не надо говорить про неё… такое.
– Ну не надо так не надо! – неожиданно соглашается Валентин. – Конечно, тебе лучше знать свою маму. Я просто сделал из того, что видел, кое-какие… чисто свои… не факт, что правильные, выводы. Так что извини, если что!
И улыбнувшись мне так, что на душе становится ещё гадливее, он наконец уходит.
Глава 18
Алекс
– Я тебе ща в морду дам, тварь ты бессердечная!!!
– Верни денежку, Тёмочка, сынооок!..
Очередной дождливый понедельник. Я у Севы дома, топчу грязными кедами грязные полы прихожей. Обычно мы встречаемся во дворе, но у Севы опять что-то с телефоном, мне пришлось зайти и в который раз стать свидетелем не слишком приятной сцены.
– Гони, грю, рубь! Иначе, ща на ремни тебя п-порежу! – ревёт Севин отец.
– Не трогай его! – влезает матушка. – Ууу, изверг! Артёмушка, миленький, нам за квартиру платить надо!
– Коммуналку я сам заплачу. И продуктов сам куплю. И только попробуйте здесь ещё что-нибудь тронуть!
– Да как ты разг-гавариваешь, щенок, с родителями!..
Со стороны Севиной комнаты слышится грохот, и я газую туда, вместе с Севой усмирять разбушевавшегося родителя. И, хотя тёть Таня отважно вступается за мужа-собутыльника, справляемся мы с этим довольно быстро.
По дороге до Пыточной пытаюсь привести друга в форму. Судя по тремору пальцев (Сева курит), ему нужна разрядка до того, как мы осчастливим своим присутствием заскучавших МариВанн.
– Что на этот раз?
– Туфли.
– Туфли? Ты носишь женские туфли?
– Для танцев! – Севе не до шуток. – Да блин!..
Вцепившись в башку, он падает на корточки посреди однополосной дороги, на съезде на главную, так что успокаивать его мне приходится, постоянно озираясь.
– Блин, братишка!.. Туфли! Грёбаные бальные туфли! Как они вообще их продать умудрились?! Кому, блин?! Просто – кому?! Кому они, блин, нафик, вообще могли понадобиться?!
– Ну так, Сев… – рассеянно бормочу я. – Всякие фетишисты ж встречаются… – И, вовремя заметив вылезшую из-за угла дома тачку, сигнализирую водиле, чтоб потерпел слегка с выездом. – Кто-то, может, стринги женские тырит, а кого-то штырит от запаха мужицких потников…
Сева шмыгает носом, утирается так и не выронившей сигарету здоровой рукой, глубоко затягивается и с дрожащим хрипом усмехается:
– Да они ж новые совсем были… Я их, может, раз и надел всего…
* * *
За неделю наши боевые ранения почти зажили. Серо-жёлтые пятна в пол-лица, остатки от бланшей, удачно скрыл Натахин тональник. Только губа у Севы по-прежнему кровоточит. Сева врёт, что это я его смешу. Хотя на самом деле это дело рук, вернее губ, Петровны.
Теперь я называю её вампиршей, поскольку Севиной кровью она питается уже не только в переносном смысле.
– Ну вот, как-то так… – Вампирша заканчивает с моим «мейк-апом» и, отступив на шаг, как ценитель перед картиной, попадает в объятия к подпирающему копчиком хрупкую штукатурку Севе.
Так как на первый урок мы всё равно опоздали, отсиживаемся в мужской раздевалке, куда и вызвали «гримёра» с миссией превратить наши лица во что-то приятное глазу и хотя бы отдалённо вписывающееся в школьные правила.
– Красавчик! – подытоживает она. – Все твои прыщи наконец замазала!
– Не все, – дебильничаю я. – Самый главный пропустила. Король всех прыщей.
– Это что, – смеётся она, – нос?
– Нет, не нос. Ниже.
– Ниже? Кадык?
– Нет, не кадык.
– Ещё ниже?..
Иногда мне по кайфу смущать Натаху. Так она становится женственней, что бывает с ней редко, и даже начинает мне нравиться.
Поправка – как человек.
Сева никогда не ревнует, поскольку уверен, что я ни за что всерьёз не буду подкатывать к любой его девушке. Будь то Петровна, либо та, с которой он замутит на один вечер, поссорившись с Петровной. Либо даже мифическая, гипотетическая, хоть нано-долей вероятная, но его девушка…
Сева точно знает, что я больше не подойду к Жене.
И спокойно зажимает Натаху, ведь у него в запасе ещё вагон времени.
Я издевательски-медленно, чуть ли не по миллиметру, приподнимаю перед зрителями край своего красного джемпера.
– Ух ты! – восторженно пищит Натаха, рдея на фоне своих пергидрольных локонов. – Тём, он раздевается?.. Тём, он раздевается! Это нормально вообще? Алекс, ты реально решил продемонстрировать мне свой… прыщ?.. А если я не хочу на него смотреть?.. Да не хочу я на него смотреть! Не нужен мне твой прыщ, всё, расслабься!.. И стриптиза тут нам на не надо!.. Бляха муха, Свирид!.. – выругавшись, как сапожник, она ошеломлённо замолкает. – Где это ты так приложился?.. Это, это… кто так тебя? Это что, тогда в караоке?..
Сева, в массовой драке тоже упустивший момент, когда о мои рёбра ломали барный стул, удивлённо присвистывает:
– Нифига себе синячелло, братишка! Круто!..
Женя
После визита Валентина я долго не спала. А когда уснула, мне приснился сон. В нём я видела большое зеркало с моим отражением, и оно разбилось. Я подбирала отколовшиеся части и разглядывала, постепенно узнавая в них лица людей, без которых меня самой, – прежней, целой, той, что была до падения зеркала, – уже не было.
Помню, там был кусок с отражением Милки. Милку я всегда считала лучшей подругой. Мы делились секретами, поддерживали друг друга, жевали одну на двоих жвачку и носили по очереди шмотки...
И во сне, как наяву, я задавалась вопросом, почему «моя Милка» от меня откололась.
Был ещё кусок с мамой. Большой, резной. Подняв его, я долго размышляла, как давно пролегла между нами трещина. И пришла к неутешительному выводу. Давно. Очень давно. Ещё при папе, когда они ссорились, я почему-то всегда вставала на папину сторону… Но, всё же, для меня стало неприятным сюрпризом то, что теперь «её» фрагмент вообще лежит отдельно.
«Папин» осколок там тоже был. Самый крупный. Над ним я сидела дольше остальных...
И так я перебирала и перебирала в темноте эти осколки, ловила в их глубине дорогие сердцу образы и задавалась всё теми же вопросами, что истязали меня во время бодрствования: почему и когда моё зеркало разбилось? можно ли его вообще как-то склеить?..
А ещё… пыталась разглядеть отражение в последнем, самом мутном его фрагменте.
* * *
В понедельник я наконец-то увидела Алекса. Они с Тёмой явились ко второму уроку, получили выговор от нашей классной и предоставили одну на двоих справку, написанную собственной (не сомневаюсь, что это сделал Алекс) рукой. В справке было сказано, что у первого «расстройство внутреннего ребёнка», а у второго «абсцесс совести» и «крах левостороннего подреберья», или как-то наоборот (расстройство подреберья и крах ребёнка, а, может, абсцесс ребёнка и крах совести…) В общем, в итоге Вера Васильевна пообещала, что пригласит и тех, и других родителей к директору и вынесет свой собственный «диагноз».
* * *
Непогода за стеклом окрашивает бледно-голубые, без того не способствующие аппетиту стены школьной столовки во все оттенки скорби. И даже надрывного света потолочных ламп не хватает, чтобы хоть немного разогнать мрак.
И оттого так неестественно и чужеродно выглядит весёлый калейдоскоп младшеклассников у линии раздачи. Все эти цветастые рюкзачки, брелочки, пайетки, резиночки… И весёлый смех, как признак беззаботности и веры в чудо…
А я тоже верю! Пусть по мне это и не особо заметно. Я сама сделаю себе «чудо»!
И если уж на этот раз у меня ничего не выйдет…
Мои мысли обрываются с приходом тех, кого я жду. Вскакиваю с места, спешу занять очередь.
Мне не нужны булки с мармеладом и чай, мне нужен лишь единственный разговор с одним человеком.
– Эй, мелюзга, разойдись! – высокая блондинка разгоняет малышню и вместе с подругами втискивается в начало очереди.
Мне приходится тоже влезть в толпу.
– Эй, ну вы чё, совсем уже! – возмущаются дети.
– Вообще-то, здесь занято!
Кто-то дёргает меня за рукав. Пытаюсь не реагировать, пробираюсь сквозь рюкзачки и успеваю схватиться за стакан с чаем за долю секунды до того, как по нему царапает длинный ноготок со стразами.
– Что за… Ты куда лезешь?! – громко возмущается Наташа, но разглядев, кто перед ней, на миг столбенеет. – Ты?! Это что за выходки, подруга?! Ты ничего не попутала? Здесь стою я!
– Да не ори ты! – обрываю я, поглядывая, как бы нас не услышали её приспешницы.
К счастью, им обеим пока приходится сражаться с возмущёнными уже их наглостью малолетками, и вокруг стоит такой гвалт, что до нас никому нет дела.
Единственная, кто нас прерывает, это повариха, ожидающая от меня ответа по поводу первого.
– Ну, так что, щи берём?!
– Нет, спасибо, – отказываюсь я. И тут же переключаюсь на Наташу: – Разговор есть. Отойдём в сторонку?!
– Что? Какой ещё разговор? Я что, должна, по-твоему, без обеда остаться?
Быстро сгребаю на свой поднос всё, что под руку попадается: вырываю у обалдевшей поварихи суп, ставлю чай, сверху булку и что-то ещё, забрасываю всё это собранными в охапку столовыми приборами.
– Вот твой обед, я заплачу. Ты мне нужна буквально на пару минут, это касается Артёма.
Я нарочно упоминаю его имя, зная, что это сработает безотказно, как заклинание, и Наташа, хоть и постарается выглядеть так, словно делает мне одолжение, побежит на этот разговор едва ли не вперёд меня. Так и выходит – уже через пару минут мы остаёмся один на один у тёмного спуска в подвал, куда редко кто заглядывает.
– Я решила подружиться, – нервно усмехаюсь я. – Как ты на это смотришь?
Выдавливая из себя внешнюю невозмутимость и даже дерзость, я старательно скрываю жуткое волнение, вопреки решимости завладевшее мной. Оказывается, я пока не готова говорить с Наташей. Не знаю даже, чего я теперь боюсь больше: того, что она снова применит силу, или что откажется мне помочь. А что, если она высмеет меня?.. Что, если завтра о моём позоре будет знать вся школа?
Как бы то ни было, отступать уже поздно.
– Ты головой ударилась? С чего бы нам с тобой дружить?
– А почему нет? Ведь наши парни лучшие друзья, я подумала, почему бы и нам не стать подру…
– Подругами?! Ха! Так-то смешно! Ты меня за дуру принимаешь? Думаешь, я не знаю, что у вас с Севастьяновым…
– Да ничего у нас с ним не было! Мне вообще не интересен твой Артём! Я хочу помириться с Алексом! Правда! И я надеюсь, ты мне в этом поможешь.
Видя сомнение в Наташиным глазах, я ободряюсь:
– Ну сама подумай, если б мне и вправду нравился Артём, подошла бы я к тебе сейчас? Я что, себе враг? Зачем мне это надо?
– Так ты реально по Алексу сохнешь? – наконец прозревает она.
– Да!!!
Выдав себя с головой, тут же смущаюсь собственной бурной реакции:
– То есть… он нравится мне... немного... В общем, я просто хочу с ним помириться.
По лицу Наташи растекается удовлетворённая ухмылка, руки вальяжно скрещиваются на груди.
– Тогда возьми и поговори с ним, в чём проблема? Зачем тебе я?
– Пыталась, – я наигранно вздыхаю. – Но он слишком гордый, понимаешь? И всё бесполезно. Поэтому… я подумала… может, ты нам поможешь? Ты можешь устроить нам с ним встречу? Ну, вне школьных стен. Чтобы это было… как-то естественно и не выглядело так, как будто я за ним бегаю?
Наташа задумывается.
– Хм… странно... Почему ты так уверена, что я буду тебе помогать?
– Потому что... – Я собираюсь с силами, чтобы выдать свой главный козырь. – Потому что, если не ты, то мне придётся просить о помощи Артёма...
По дороге на урок меня ещё долго потряхивает. Положа руку на сердце, я была почти готова к тому, что после «козыря» Наташа меня уроет. Но на этот раз пронесло. Фух, чего только не ляпнешь ради своей цели!.. Надеюсь, мысль о том, что свести нас с Алексом в её интересах, теперь хорошенько застрянет в её блондинистом мозге…
Наташа ответила, что что-нибудь придумает, сказала, что напишет. Мы обменялись номерами. И теперь мне остаётся только выдохнуть и ждать...
Но почему ж так сложно?
Весь день я тайком поглядываю на Алекса. Ловлю каждый его жест и каждую, увы, адресованную не мне, улыбку, чтобы потом ещё долго видеть её перед закрытыми глазами. Я ужасно скучаю и ревную. Глупо, но моя кровь кипит даже при виде того, как он общается с другими ребятами. Даже с парнями. Даже с Тёмой. Это, наверное, не нормально, но мне очень хочется, чтобы он смотрел лишь на меня. А на меня он как раз не смотрит. Словно нарочно избегает этого. Даже когда я отвечаю у доски. Я специально подмечала: каждый одноклассник, хотя бы мимолётно, хотя бы от скуки, мазнул по мне взглядом, пока я читала «Я тебя отвоюю…» Цветаевой. Кто-то прикалывался, кажется, Фродо, кто-то внимательно слушал. И только один Алекс уткнулся в смартфон! Было жутко обидно, и, наверное, отчасти эта эмоция и добавила выразительности моему прочтению. Так, что класс даже поаплодировал мне в конце. Опять же, все, кроме него.
