Текст книги "Следы на стекле (СИ)"
Автор книги: Олич Кода
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)
Глава 34
Алекс
Бывает, с самого начала что-то идёт не так. И тогда лучше бездействовать по ситуации. Это самый чёткий совет, который я однажды дам своим гипотетическим отпрыскам, ибо проверено лично и не единожды: н е ф и к даже пробовать!
Четверг. Грёбанный день самоуправления.
Засранец-Сева, не взявший с утра трубу. Не открывший даже грёбанную дверь, когда я к нему ломился.
Он не объявился и после того, как я тупым карандашом выцарапал «+1» под его новой ёмкой характеристикой на стене в подъезде. Не звонил. Не отвечал на сообщения.
Стараюсь выкинуть тревожные мысли из головы, уговариваю себя, что я ни разу не Мессинг. Из нас двоих как раз Сева всегда отличался непомерной проницательностью. Частенько что-то угадывал, «ванговал». А вот меня интуиция чаще подводила.
Надеюсь, подведёт и в этот раз.
* * *
Ленка Фокина уламывает провести у малышариков ещё и математику. Договариваюсь, что в благодарность за свою феноменальную отзывчивость безвозмездно получу от неё отснятое видео и остаюсь на третий урок. Малышарики ликуют и тихо меня ненавидят. Приставленная в качестве писаря одноклассница разноцветным мелом разукрашивает доску. Звенит звонок – и одновременно с ним вибрирует карман моих моднявых рваных «левисов», в которые я, ко всеобщему «культурному экстазу», вырядился.
Номер не определяется, но не взять – значит, не удостовериться, что это не Сева.
– Внимательно…
– Алекс! – в трубе развесёлый девичий голос: – Брателло, привет!
– Лялька, я перезвоню, чё за номер?
– Нет, не перезвонишь, я телефон посеяла! Срочно подходи к своему дому, я буду тебя ждать!
– Не могу, я пока в школе…
– Ну слиняй, сёдня ж праздник!
– Не могу, говорю, у меня тут урок…
Связь обрывается. А на меня уже таращатся около двадцати пар глаз, не считая камеры. Приходится унять шквал мыслей и вспомнить, сколько будет два плюс два, чтоб хотя бы здесь не облажаться.
Урок больше похож на армянскую свадьбу: мне удаётся разговорить даже самых закомплексованных первачков. Они наперебой отвечают на мои тупоумные вопросы, соревнуются, тянут руки, и всё идёт как доктор прописал ровно до того момента, пока прямо за нашими окнами (если что, мы на втором) вдруг не появляется Ляля!
От такого нежданчика у меня чуть прободная язва не открывается.
Она сидит на дереве, на толстой ветке, свесив ноги в мокрых красных «конверсах» с Джокером, умывается проливным дождём, машет мне одними пальчиками и тянет рот до ушей.
Естественно, урок летит к чертям. Малышарики прилипают к окнам. Галдят ещё громче, чем до этого. Я пытаюсь открыть форточку или хоть что-нибудь… И в этот самый момент в класс врывается МариВанна Намбер Ван.
Взъерошенная не меньше моего.
– Что это такое?! Свиридов, это к тебе опять?! Скажи этой ненормальной, чтоб слезала немедленно! Она же убьётся! – и, охая и ахая, куда-то спешно уносится.
Приходится бесславно завершить карьеру педагога и нестись срочняком спасать дурынду-Ляльку.
От охранника, естественно, который уже порывается стянуть её за ногу.
Когда мы оказываемся за воротами, я включаю режим «очень старший брат»:
– Блин, Ляль, у тебя колпачок опять потёк, ты откуда здесь?!
– К тебе приехала! – довольная, как чёрт, орёт она, перекрикивая шум дороги и дождь. – Ты ведь ко мне больше не приезжаешь!
– Да мы только на той неделе виделись!
– Мне мало!
Препираться под дождём – не лучшее занятие, я беру сестрёнку на буксир и отволакиваю под ближайший подъездный козырёк.
– Ладно, и что мне теперь с тобой делать?
– Ну, либо вымачивать дальше, либо… пригласить к себе в гости? – вопросительным тоном отвечает она.
– Нет, к себе не приглашу, там у меня торнадо прошёлся, а ещё, блин, родственница.
– Тогда давай в караоке?.. Серьёзно, давай, день учителя отметим! Песни поорём! Я ж ни разу так и не слышала, как ты поёшь! Хотя мне все, кому не лень, уже сказали, что это стоит услышать! Ну, давай! Ну, пожалуйста, Алекс!..
Кароч… Ляльке удаётся затащить меня в клуб.
Сегодня будний день, народу минимум. Берём по безалкогольному Мохито, три порции мороженого, поскольку Лялька не смогла выбрать, направляемся за столик, и тут на мою голову сваливаются ещё и одноклассники.
Их оказывается четверо. Пацаны: Фродо и Фил. И две девчонки: Староста и ещё лучшая подруга Тихонова, кажется, Света (в народе Тиша или Тишь) в резиновых сапогах под похожим на свадебное платьем.
Можно было бы подумать, что у ребят двойное свидание, если б все они, радостно разбрызгивая слюни, дружно на нас не бросились.
В итоге приходится взять вип, а Лялька становится Человеком Года на первую половину вечера.
А примерно часа через полтора я начинаю замечать за сестрёнкой странность. С каждым новым походом с девчонками «припудрить носик» она становится всё загадочнее и загадочнее. Но так как обстановка к занудству не располагает, я оттягиваю момент истины до появления железобетонных подтверждений.
За это время выясняется, что Петровны сегодня тоже не было в Пыточной, и она не доступна; что за ЧП на малышковой математике меня ждёт инквизиторский костёр; и что по сравнению с экстрим-вокалом Фродо выступление Мэрилина Мэнсона в лучшие годы – блеяние робкой овечки.
Затем наш церковно-приходской хор пускается в разнос. Девчонки, начиная с оправдывающей своё прозвище Тиши, жаждут грязных танцев, походу, с элементами акробатики, раз уж им ширины випа не хватает.
И мы вываливаемся в общий зал.
А там Севины любимые «Круги на воде»*, и Ленка приглашает на танец. Проверяю взглядом Ляльку (её мокрые «Джокеры» топчутся рядом со свадебными сапогами Тиши), вывожу одноклассницу на танцпол.
И начинается…
Сначала Староста долго, но бессвязно боготворит меня за голос, от которого вся наша гоп-компания словила коллективный катарсис. Потом касаемся темы предстоящей Натахиной днюхи – говорит, что без меня не пойдёт. А к концу трека изначально почти пионерское расстояние между нами радикально сокращается, и я с тоской понимаю, что отлепить от себя обмякшее от возлияний туловище будет сложно.
Но, пока я пытаюсь это сделать более-менее тактично, к нам подбегает Тиша:
– Алекс, твой сестре там плохо! – Это резко ускоряет процесс.
Через мгновение я уже в випе, стою над скрючившейся в непонятной мне позе и истерике Лялькой, пытаясь разобрать, чё она несёт, прошу поднесшую стакан воды Тишу оставить нас наедине.
– Ты нафига так насинячилась, сестрёнка?
– Я… это… эт я… – сквозь пьяные рыдания мямлит она. – Это я… должна была… под «Слот»… под эту… песню…
– Твою ж мамочку, Ляля! – Я помогаю ей выпрямиться и попить, проклиная себя за то, что немного не вовремя «бездействовал по ситуации». – Как я теперь тебя такую домой отправлю?..
– Не отправляй! – Испуганные расфокусированные глаза смотрят прямо мне в совесть. – Не отправляй… ик!.. Алекс… пжалста!..
– Ладно, ладно! – сдаюсь я. – Перекантуешься у меня. Утром поедешь…
Лучше б я её отправил…
Глава 35
Алекс
Кое-как доволакиваю пометившую чуть ли не весь путь (видать, чтобы в следующий раз не заблудиться) содержимым своего желудка Ляльку до дома, на глазах у Родственницы затаскиваю в свою комнату, укладываю на диван.
– Ой, мне так плохо… Алекс… Я так люблю… ик!.. тебя… – бормочет она.
– Взаимно, – цежу я.
Стаскиваю с неё промокшие кеды, затем носки, затем куртку, джинсы, заворачиваю её всю в одеяло и оставляю почивать до рассвета.
А сам газую в батину комнату.
Я намерен умолять, угрожать, убивать – делать что угодно, лишь бы эта стукачка снова не звонила матушке.
Батя, как обычно, задержался в автосервисе, и его я, скорее всего, теперь увижу только на смене, а вот у его пассии в его отсутствие руки развязаны…
А там такая фантазия... Стивен Кинг нервно курит в сторонке.
– Оччень добрый вечер, мадам!
Вхожу без стука, но одновременно со вселенской гармонией и божественной благодатью на лице.
Падаю к ней под бочок.
Она вся в какой-то чухне и в халате, лежит, ковыряет фисташки, втыкает в телек.
– Чё зырим? – Перевожу взгляд с блестящей чёрной жижи с глазами в экран, загребаю горстку фисташек, принимаюсь щёлкать. – А, я такое смотрел, голуби выживут, это точно.
Жижа цыкает:
– Это, вообще-то, классика… И там не о голубях.
– А о чём? – кинув в себя фисташку, уточняю я.
– Блин, Алекс… – не раскрывая рта шипит она, почему-то теряя терпение. – Тебе чё надо? Не видишь, я не могу сейчас разговаривать! Оставь меня в покое… Пжалста!
– А чё так… болеете? – сочувственно киваю на засыхающую на её ангельском лике мазутоподобность.
– Сск, уррод, – матерится чуть слышно.
А «Брат-2» она, значит, не смотрела…
– Да лан те, тётушка Олечка, я, может, подружиться с тобой решил, а ты ругаешься!
– Отвали от меня, Алекс!!! – взрывается она и отлипает от подушек, готовая мне глотку перегрызть. – Ты достал меня! Я тебя не трогаю, и ты меня не трогай! Иди шпиль своих баб!!!
И тут я смекаю, что она то ли сослепу не разглядела, то ли просто не помнит, как выглядит Лялька, и, походу, приняла её за какую-то левую мадам, коих я, кстати говоря, приглашаю к себе раз в столетие примерно.
А значит, мне сегодня не нужно её убивать.
Аллилуйа!
Советую добавить к жиже чесночку и кетчупа, чмокаю её ручку – единственное доступное глазу чистое место, сваливаю.
* * *
Вернувшись в свою комнату, обнаруживаю, что Лялька перебралась на пол, – видать, так удобнее, – соскребаю её оттуда, укладываю обратно на диван.
Затем плетусь в душ, переодеваюсь в домашние брюки, снова возвращаюсь и, присев рядом с сестрёнкой на край, долго уговариваю себя черкануть матушке, чтобы не волновалась. А ещё думаю, где взять что-нибудь постелить на тот же пол. И вообще, как там уместиться, не отрезав себе ноги... Так долго, что мысли постепенно расползаются, как обдолбавшиеся слизни: вспоминаю вчерашний вечер, сюрприз в подъезде, беспокоюсь о Севе, успокаиваюсь, вспомнив о Натахе, опять тревожусь из-за неё же, пытаюсь дозвониться до Севы, матерю аппарат… и в итоге сам не замечаю, как меня смаривает…
* * *
Побудка оказывается бодрой и запоминающейся. По глазам сечёт свет. С меня сдёргивают одеяло. Моментом одупляюсь: мы в одной постели с Лялькой, она в трусах, а над нами остолбеневшая матушка!
Прошибает холодный пот. Я вскакиваю. Губы матушки дрожат.
– Между вами было что-нибудь?!
– Нет, мам, ты чего!
– Было или нет?!!
Она на грани. Краем мозга благодарю всевышнего, что хотя бы наполовину одет, пытаюсь приобнять, но тут же получаю по граблям, и сразу же – по лицу. Звонкая пощёчина оглушает и одновременно приводит в чувства.
– Мам, ты что?! – ошарашенно стонет Лялька. – Мам, не бей его пожалуйста, это я виновата, я перебрала вчера!..
– Живо одевайся, и домой! – приказывает матушка и рвётся на выход.
Но мы с Лялькой в два голоса её не пускаем:
– Мам, ты обалдела, ты чего там себе напридумывала?..
– Да это случайно, мама, правда!..
Уже в коридоре она резко разворачивается ко мне:
– Лучше бы ты так и не был моим сыном!..
Никогда не думал, что человеческие глаза могут вмещать в себя столько ненависти.
Глава 36
Женя
Пальцы неуверенно перебирают связку. Вот он ключ – тот самый, что уже который месяц неустанно открывает чужую дверь.
Дверь чужой квартиры. Без навечно поселившейся на холодильнике маленькой ёлки. Без самодельного стеллажа с детскими книжками. Без физалисов и рябины под окнами…
Два дня я провела в Архангельском, налаживая отношения с Милкой. Сказать по правде, это было нелегко. Она, несмотря на то, что уже успела найти себе нового приятеля, никак не могла мне простить тот поцелуй с Валентином, о котором она, конечно же, узнала. И конечно же, от самого Валентина, то ли решившего поглубже ранить её, то ли по каким-то причинам всё-таки намеренного превратить мою жизнь в ад.
Мы долго разговаривали, чуть было не переругались ещё больше, но как раз в этот момент позвонила мама. Милке, потому что свой телефон я оставила в квартире дяди Вити, когда оттуда сбежала. И когда я продолжила ругаться уже с мамой, и, дойдя до точки кипения, срывающимся на хрипоту голосом кричала ей в трубку, что никогда к ним не вернусь, Милка не выдержала и сама подошла утешать меня. И потом мы весь вечер плакали, просили друг у друга прощение и клялись, что впредь ни один парень не разрушит нашу крепкую, проверенную годами, дружбу.
А сегодня я снова приехала в город. Благодаря той же Милке, заверившей меня в том, что именно я должна пойти маме навстречу.
Ну хорошо, я поговорю с ней. Без криков, на которые я сама сейчас не способна. И ещё раз попробую убедить её в том, что прикосновение дяди Вити мне не привиделось. А если не получится, если моя мама снова встанет на его сторону... что ж, тогда я просто вернусь обратно.
Сегодня суббота, и у мамы выходной, а вот дядя Витя, по моими расчётам, как раз должен быть на смене.
Я вхожу и прислушиваюсь. Странно. Дома тихо. Может быть, мама вышла за продуктами?
Разуваюсь, стягиваю куртку и бесшумно продвигаюсь в комнату. Обращаю внимание на то, что постель моя убрана, а диван сложен. Нахожу глазами свой «Редми», так и висящий на зарядке. Снимаю его и притуляюсь пятой точкой на трюмо, чтобы внимательно просмотреть сообщения.
Я почти уверена, что Артём меня потерял, и готовлюсь написать ему что-то в своё оправдание. Но, смахнув непринятые от мамы и напоминание о дне рождения Наташи, не обнаруживаю в своём, видно очумевшем от передозировки энергией, телефоне больше ни слова.
То есть, абсолютно никаких других уведомлений. Ни сообщений от Артёма, ни пропущенных...
Неужели он так сильно обиделся, что я тогда ему не ответила?..
Из задумчивости меня выдёргивает голос.
– Вот она!.. намотана… – усмехается дядя Витя, повиснув в косяках между коридором и комнатой.
По белеющей под распахнутым пальто майкой и бутылке пива в руках я с досадой понимаю, что просчиталась, сегодня Витя не на смене.
– А я знал, что ты сама прибежишь, зря твоя мать переживала.
– Где она? – полушёпотом спрашиваю я.
– В поезде! – Он скрывается, чтобы раздеться и, судя по звукам, разбросать обувь. – Дом ваш в Феодосии продавать уехала!
– Как дом…
– А так!.. – Вернувшись снова, только уже без пива, зато в залитой им майке и трениках, он целенаправленно шагает ко мне, отчего я непроизвольно вжимаюсь в зеркало. – С тобой ведь по-хорошему не договориться!
И тут я почти беззвучно вскрикиваю: приблизившись вплотную, так, что я вдыхаю только жар и вонь его кожи, он резко хватает меня под бёдра и дёргает на себя, и я оказываюсь стиснутой между ним и трюмо с разведёнными его телом коленками.
Меня пронзает дикий страх. В голове тревожной сиреной гремит мысль о том, что с таким боровом, как дядя Витя, мне не справиться. Уж точно не сейчас, когда недельная болезнь иссушила мои силы, и моё горло осипло настолько, что я даже не способна завизжать и позвать на помощь.
И я пытаюсь оттолкнуть его, но получается только хуже: он наваливается ещё и ещё, в итоге перехватив мои запястья одной рукой и вместе с головой пришпилив их к трюмо.
Моя шея свёрнута набок, под правой щекой гладкая холодная поверхность зеркала, левая горит от необъяснимого стыда и давления, и, не имея возможности пошевелиться, не сломав себе что-нибудь, я с паническим ужасом ощущаю, как пальцы дяди Вити орудуют у меня между ног.
Он торопливо лапает меня и дёргает за пояс джинсы, силясь расстегнуть их и стянуть свободной рукой.
– Не рыпайся! Будешь вести себя хорошо, будет почти не больно…
Но мне больно! Мне уже очень больно! Всё моё тело, все кости, каждая мышца и каждая клеточка мозга звенит от напряжения и едва терпит этот зверский кошмар.
Но тут его суетливые движения прерывает внезапный хлопок входной двери, и до наших ушей долетает повелительный, но в то же время абсолютно спокойный голос:
– Не жести, Витя!
Хватка Вити мгновенно слабеет, настолько, что я в состоянии повернуть голову. Но за его торсом мне не видно, кто пришёл, однако по следующей фразе я безошибочно угадываю обладателя этого вечно скучающего, небрежного тона.
– Мы ж договаривались.
Валентин, как всегда хладнокровный, с ног до головы одетый в чёрное, неспешно направляется к нам. А оказавшись рядом, тихо повторяет, убедительно заглядывая в застланные яростью глаза дяди Вити:
– Мы договаривались, помнишь? Отпусти её.
И Витя наконец-то отцепляется.
Пробурчав что-то невнятное, он перебирается на диван. Грузно падает в него, отвалившись на спинку с разведёнными по сторонам локтями, и в одной из его грязных, нагоняющих на меня ужас одним своим видом, лап я различаю свой «Редми».
– Ну что, не ожидала? – без эмоций бросает Валентин.
– Что вам нужно? – потрясённо шепчу я.
– От тебя больше ничего. Теперь дело только за твоей матерью. Если завтра она без всяких выкрутасов подпишет договор купли-продажи…
– Подпишет! – перебивает Витя. – Куда она денется! Там же Ал-ла! Аллах мой, зая моя…
– Ка-ккая ещё зая...
– Жена моя будущая! – закинув ногу на ногу и крутя мой телефон, поясняет дядя Витя. – Вот как только дом будет наш, сразу и поженимся! Наверно. – И, зыркнув на Валентина, он заливисто смеётся.
Я тоже перевожу на хмурого парня взгляд. Голова не работает. Я ничего не понимаю. Всё происходящее кажется мне каким-то тяжёлым, бредовым сном, продолжением болезни.
Хотя в запястьях и шее ещё пульсирует вполне реальная боль. Жгучая и саднящая боль от грубого захвата дяди Вити.
– За что? – спрашиваю, пытливо заглядывая в холодные, задумчивые «сиамские» глаза.
Словно очнувшись, Валентин встряхивает чёлкой.
– А тебе моя мама ничего не рассказывала разве?
– О чём?
– Ну, например, о моём отце, которого несправедливо лишили свободы. На годы, Женя, на долгие-долгие годы...
– Я не понимаю, – едва слышно выговариваю я, чувствуя, как уже к моим глазам, из которых, как я думала, всё окончательно и бесповоротно выжато, снова подкатывают горячие слёзы.
– Ты тупая, что ли?! – едва не срывается с дивана дядя Витя. – Лёху, пахана его, загребли из-за твоего батона-недоумка, который решил вдруг перебежать дорогу прямо перед его машиной! Какого, тварь, хрена?! Там даже перехода не было! Нихрена там не было! Скк, гнида, тварь!!!
– Успокойся, Витя! – снова затыкает его Валентин.
– Какой успокойся?! У нас только-только всё срастаться начало, мы в долги влезли по самые помидоры! А кто теперь за это расплачиваться должен?!! Кто?!
Но тут я перебиваю их обоих:
– Так этого из-за вашего Лёхи погиб мой папа!!! – И, не знаю, откуда во мне берутся силы, с боем кидаюсь на Валентина. – Это вы нам мстите?! Вы – нам?!! Да я вас ненавижу, вашего проклятого Лёху ненавижу, будь он проклят!!! Будьте вы все прокляты!!! Чтоб вас всех самих завтра кто-нибудь переехал!!!
Но внезапно меня отбрасывают обратно в трюмо. Я ударяюсь затылком, но не перестаю биться в истерике и лупасить уже его, дядю Витю, всё-таки сорвавшегося с дивана и уже навалившегося сверху и снова щипающего меня за бёдра.
– Ваш отец… или… или кто он вам… он хотя бы жив… – задыхаясь, хриплю я. – А моего уже нет… и никогда больше не будет!!!
Я не чувствую боли и даже не понимаю, что Витя едва не стаскивает мои джинсы, пока Валентин буквально не сдирает его с меня.
– Я сказал, не трогать её! Ты что, Витя, тоже в СИЗо захотел?! Ты что творишь вообще, придурок!
– Надо проучить эту тварь!!! – беснуется дядя Витя, порываясь снова до меня добраться. – Надо заставить её раскаяться!
– Да она-то тут при чём?! – встав между нами, прикрывает меня Валентин.
– А ты чё, ты уже жалеешь её?! Ты чё, Валёк, обратку включил? Не ты ли клялся, что заставишь всю ихнюю семейку слезами умыться?! Что, охмурить Малую не вышло, а сам поплыл, что ли?
– Никуда я не поплыл!
– Поплыл, поплыл, повёлся на тёлку, так я и знал!.. – продолжает орать дядя Витя, захлёбываясь от ненависти и брызжа слюной во все стороны.
В конечном счёте Валентин вновь его отшвыривает, сам грубо хватает меня за запястье и выволакивает в коридор, где почти насильно вдевает мои руки в рукава куртки и заставляет обуться. А уже спустя полминуты мы оказываемся в подъезде, а угрозы, пьяный смех и ругательства за дверью стихают лишь по мере нашего удаления.
Глава 37
Женя
– Вы выслеживали нас?
– Не совсем так. Витёк просто на завод устроился. Не специально, просто вакансия хорошая подвернулась, твоя мать сама его резюме нашла. Потом ему кто-то рассказал, тоже случайно, кстати, что она вдова, что муж погиб при таких-то обстоятельствах. На суде тогда ни Витька, ни меня не было.
– Это ваша мама всё придумала?
– Что всё?.. Нет, скорее Алла, Витина подружка. Витёк очень сокрушался, что ему теперь одному придётся все долги отдавать. Вот она и предложила возместить их стоимостью вашего дома. Мама поддержала. Витёк тоже, ясное дело...
– Откуда они вообще узнали про дом?
– У Аллы в налоговой связи, она заранее всё знала.
Я смогла заговорить минут через двадцать. Когда Валентин уже успокоил мою истерику какой-то ошпарившей мне пищевод и желудок жидкостью. Стало намного спокойнее. Как-то параллельно даже. И тепло.
Мы стоим, прячась от выскребающей нас мокрыми когтями из укрытия осени в архитектурной арке, соединяющей относительно тихий двор с прилегающей к вокзалу магистральной улицей. Подпираем влажные, расписанные неприличными словами стены и пьём прямо из горлышка.
– А Милка? – вспоминаю я. – Милка – это тоже… случайно?
Опрокинув в себя прозрачное, с отблесками огней пойло и сделав ещё один продолжительный глоток, Валентин брезгливо морщится и роняет на грудь подбородок.
– Не-а, – с ухмылкой мотает головой. – То есть, да. Она тоже сама попалась. Начала что-то за город топить. Патриотизм из меня выколачивать. Я глянул фотки, а там ты, а на тот момент твоя мамка уже с Витьком вовсю крутила. Он мне все уши про тебя прожужжал…
– В смысле, Валентин?
– В смысле, что ты такая… – Он проводит по мне взглядом, не договаривает.
– Какая такая?! Не молчи, Валентин! Что Витя про меня рассказывал?!
– Да что рассказывал! Внешне описывал тебя. Про волосы зелёные. Красивая, сказал… Аппетитная.
Последнее слово он произносит неуверенно, видимо, боясь мне это в лицо сказать. Или стыдясь за своего похотливого родственника.
– Так что, получается, он изначально всё это задумывал?! – ещё глубже ужасаюсь я. – То, что сегодня произошло! Получается, он вообще… совсем… даже в начале отношений не любил мою маму?
– Не знаю! – гаркает вдруг Валентин. И, отпив ещё, продолжает уже более холодно и как будто даже с отвращением: – Возможно, она ему и нравилась. Но дело не в этом. Меня самого настораживало, сколько и, главное, что он о тебе говорит. И тогда я сказал, что сделаю это сам с тобой… – Он снова кидает на меня косой взгляд, а я стою, придавленная и парализованная его признанием.
Получается, Валентин собирался… меня… вместо Вити…
– Но за что?! – срываюсь тут же. – За что?! – Снова нападаю на него, беспорядочно размахивая руками.
– Я вас ненавидел! – Он отшвыривает меня подальше. И, пошатнувшись, сверкает из-под густой тени капюшона взглядом, полным обжигающего льда. – Так же вот… как ты сегодня кричала…
– Но ведь это твой отец виноват!!! Он сел за руль пьяным, и это было доказано!!!
– Не был он пьяным, он от силы одну стопку пропустил! Между прочим, за дело. Они с Витьком торговую точку наконец открыли, у нас у всех надежда появилась вырваться из этого дерьма…
– Нельзя садиться за руль пьяным! – перебиваю я. – Это уже преступление! За это в аду гореть надо!!! А он выйдет из тюрьмы и будет жить как раньше!!!
Обессиленно падаю на корточки и снова рыдаю. Не думала, что смогу уже, но новая порция боли порождает новую порцию слёз.
Валентин матерится и с размаху швыряет в стену бутылку. Слышится пробирающий до мурашек звон разбившегося стекла.
А через минуту хруст осколков под его тяжёлыми подошвами…
– Да не собирался я ничего с тобой делать! – стонет он, бесцельно кружа взад-вперёд. – То есть, этого делать точно не собирался! Я не знаю, меня разрывало всего! Я и отомстить тебе хотел. И сам понимал, что не за что! Не хотел, чтобы Витёк тебя трогал. И сам хотел наказать!.. Ты не представляешь, во что наша жизнь тогда превратилась. Всё изменилось очень круто. Это был ад, Женя, натуральный ад! Витя спивался, мать пила с ним на пару! Они там дрались постоянно… Проклинали вас каждый день, потому что на суде, как сказала мама, была возможность что-то сделать. Доказать, я не знаю, что он не видел его… скостить срок… Но твоя мама была против! Она сама на рожон лезла всё время! Орала там, как невменяемая, на мою мать орала, проклинала её тоже… Отца моего крыла матом. Хотя он, по сути-то, не виноват был ни в чём… это просто роковая случайность!.. Случайность, Женя, понимаешь?!. Да чтоб её!!! – В итоге, отчаянно взвыв, он тоже падает на корточки.
И какое-то время, стиснув зубы, скулит, а потом наконец затихает.
А ещё через мгновение вырастает надо мной.
– Идём!
Качаю головой, сквозь мутную пелену слёз различая лишь тугую шнуровку его высоких мартинсов с мыслями, что если не повинуюсь, он забьёт меня ими до смерти.
Но он лишь снова требовательно дёргает меня за плечо:
– Идём!
Алекс
На каких бы депрессах после встречи с матушкой я ни был, отказать Петровне я не мог. Прежде всего, поскольку с ней был Сева…
Уже третьи сутки они не разлеплялись. Вместе готовились к субботнему отжигу, почти не вылезали из постели и разминали одну на двоих печень чешским нефильтрованным и семилетним «Старейшиной».
И мне так не терпелось посмотреть в глаза ему…
Но, когда я добрался до снятого Натахиным батей коттеджа, оказалось, что тот уже вовсю стоит на ушах. Что в нём, как в загадке про огурец, полна горница людей, и что до Севы я доберусь как минимум через десяток рукопожатий...
* * *
У порога меня настигает развесёлая именинница и её одноклассницы, толпящиеся в узком проходе, как нагромождение блестящих фантиков.
– Аааалекс! Мы тебя ждали! – Натаха устраивает обнимашки. Я вручаю ей подарочную коробочку с духами. – Ммм, спасибо, дорогой! А ты почему один? Где твоя девушка?
– Кароч, ладно! – Тут же порываюсь на выход, но она вцепляется в меня, как во все сокровища Колчака, и заливается притворным смехом.
– Да куда ты, подожди! Ничего ж страшного, мы тебе тут кого-нибудь подберём! Правда, девки?! Поднимите ручки, кто не против пососаться с Алексом!
– Яаааа!!! – раздаётся со всех сторон, и меня окончательно оглушает взрывом разнокалиберного хохота…
Кароч… не без потерь, но мне удаётся пробиться через первую баррикаду, и я оказываюсь в просторном зале с гуляющими по сплошь знакомым лицам бликами диско-шара и возведённым на пьедестал, тоже знакомым, ди-джеем.
– Где Сева?! – перекрикивая жёсткий бит, спрашиваю у Петровны.
– Чёрт его знает! – орёт она. – Где-то в доме! Ты пить чё-нить будешь?!
– Нет, я не пью!
Петровна отваливает, я принимаюсь бродить по лабиринту трёхэтажного здания, натыкаться на людей, здороваться, здороваться, здороваться…
Наконец, забурившись на кухню, обнаруживаю Севу за столом. Он торчит в одиночестве, подпирает опухший скворечник кулаками, но, как только я вхожу, принимает человеческий облик.
– Здарова, братишка! – дебильничаю я. Плюхаюсь на столешницу, взъерошиваю его гриву. – Чё, как дела? Или дела у прокурора?..
– Привет, Алекс, – его лёгкий ступор сменяется улыбкой, в ответ на которую моя моментом вянет. – Ты, кажется, первый раз меня так назвал.
Обломавшись, соскальзываю на пол и, как тигр в клетке, гуляю от стены к стенке.
– Так чё, как она?
– Нормально. У меня телефон сломался окончательно. А ещё Кот...
– Чё кот? Сдох?
Не дождавшись ответа, резко оборачиваюсь. Вижу Севино лицо – и тут с меня разом слетает всё бешенство.
Приземляюсь на соседний стул, облокачиваюсь на колени, утыкаюсь в ладони рогом…
– Он замёрз, наверное, – слышу бесцветный хрипатый голос. – Я сегодня утром пришёл, а он там… окочурился. Я его за гаражом закопал.
– А где ты был вчера? – Я поднимаю взгляд. – А в четверг где ты был, а, Сев? Чё вообще случилось? Ты же не видел их? Я же тебя домой пихнул! Или ты их видел? Видел, или не видел, Сева, не выбешивай!..
Трое суток, вернее три ночи и два дня, не считая сегодняшний, я ощущал, как разъезжается и скрипит шифером моя дырявая крыша. В среду вечером, вернее, уже ночером, когда нас прервали в подъезде, я первым засёк, кто в него вошёл. И, быстро сориентировавшись, что Севе это лицезреть, если не сказать матом, вовсе не обязательно, что-то наплёл ему про соседей, и, пока они поднимались, практически насильно втиснул его в квартиру.
Но я не был уверен, что он не наткнётся на них позже… Утром, например.
– Я соседа на площадке встретил, – подтверждая мои худшие догадки, наконец-то сознаётся Сева. – С утра перед школой. Он похвастался. Даже фото её показал… у себя в постели.
– Ублюдочный Сквидвард, – шепчу я. А ещё через секунду резко переключаюсь: – Да лан, Сев, ты забей! Я ваще сразу понял, что она из этих… не то леди, не то ляди, знаешь… И ваще, у тебя ж Натаха…
Звучит как издёвка, Сева усмехается.
– Пойдём ща, отожжём? – не сдаюсь я. – Вдарим рок в этой дыре?! Спорим, с тремя замучу сегодня? Одновременно. Спорим, Сев?! – Подзадоривая, я почти силком вытаскиваю его в длинную кишку коридора. – Ща, найду только не самого стрёмного крокодила… – Вытянувшись, как жираф, пытаюсь высмотреть в вывалившейся из комнаты и бредущей в нашу сторону хохочущей компании первую жертву.
Но тут мой настрой перебивает одно внезапное явление.
