Текст книги "Следы на стекле (СИ)"
Автор книги: Олич Кода
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
Глава 27
Алекс
– Свиридов, у тебя с башкой всё нормально? – пылит Натали, прижимая к груди распахнутое пальто и телефон, дымящийся от моих мессенджей.
Оглядываю её с головы до ног и давлю ржаку: на ней сарафан, как у матрёшки.
– Чё ты ржёшь? У нас репетиция вообще-то!
– Я думал, у вас там типа шпильки и короткие секси-платьица, как по телеку, а не это...
– Так то, наверно, латина, а у нас вообще-то хоровод! И, поверь мне, такими каблуками можно по яйцам зарядить ничуть не хуже!..
– Воу-воу, я верю! – тут же сдаюсь я. В том, что Натали давно мечтает оставить меня без потомков, я не сомневаюсь. – Просто хотел одолжить веретено!
Последующая шутливая борьба оканчивается её поражением: я скручиваю её, прижав спиной к себе и шепча разный бред ей в затылок.
– Чё те надо ваще? – запыхавшись, рычит она.
– Какая ты дружелюбная. Обожаю людей, которые искренне мне рады.
– Свиридов, блин!
– Лан, Натах, – приходится ослабить объятия. Она вырывается и отряхивается так, будто я бич и её испачкал. – Я просто соскучился, честно. Давно тебя не видел.
– Вчера в столовке виделись!
– Вот и я говорю, давно...
После долгих препинаний нам удаётся найти компромисс: я отпускаю Петровну распрощаться с остальными матрёшками, сам смирно жду её сарафаншество неподалёку от клуба, в парке, прекратив обстреливать окна здания мелкими камушками.
Она приходит снова насупленная и нахохленная от сырого ветра. Встаёт в позу.
– Ну и что? Чё те надо? Надеюсь, не физику списать?
– Нет, а что, там что-то стоящее внимания?
– Рефераты всем задали.
Матерясь и охая, она забирается, как и я, на спинку скамейки.
– Как ты тут сидишь, блин, это ж не удобно!
– Ну я же не в мини сегодня.
Заметив, куда я смотрю, она поправляет полы пальто.
– Так что? Зачем ты так срочно меня вызвал? О чём так не терпелось поговорить?
– О нас, – напускаю на себя загадочности.
Натали ненадолго ломается, затем её берёт псих:
– Так, хорош! – Она перекручивает мне кепку. – Я не вижу твоих наглых глаз, Свиридов. Повтори-ка, давай, о чём ты там хотел поговорить?
– О ком, Петровна. О нас.
– О нас, это… типа… обо всех нас, блин, о человечестве?!
– Нет, только о нас с тобой.
Она снова ловит баг, и мой томный взгляд стоит мне значительных усилий.
– Тааак… – наконец воскресает она. Нервно заёрзав на месте, тычет пальчиком в кончик моего до того чистого носа. – Учти, Алекс, даже моему ангельскому терпению рано или поздно приходит конец. Говори давай, в чём прикол? Это какой-то пранк, или что?
– Да не пранк, Натах, – расправив спину, я беззастенчиво зеваю. – Я просто спать хочу, а мне пойти некуда.
– Дома спать не пробовал?
– С предками траблы.
– Севастьянов где?
Пожимаю плечами.
– Блин, я тоже позвонить ему пока не могу. Мы в ссоре.
– Нафик вы вообще типа вместе, не утомило?!
– Слушай, если б нас это утомило, мы бы давно разошлись!
– Да вы и так не пара, только грызётесь, как грызуны. Не понимаю я, кому это нужно…
– Да ты и не поймёшь, Свиридов! Ты потому что никогда ни с кем дольше ночи не задерживался! А у нас, между прочим, тонкая эмоциональная связь!
– М, – хмыкаю я, – настолько тонкая, что вы постоянно с кислыми минами ходите.
– Это мы просто так скрываем нашу страсть! А вот ты… – Она делает паузу, смерив меня злющим взглядом. – Хоть бы раз попробовал нормальные отношения! Когда тебя кто-то любит, понимает, разделяет твои…
– Сомневаюсь чёт, что Сева твои разделяет, – бубню я.
– Чё?
– Ничё. Ты меня к себе приглашать думаешь? Я замёрз уже, как цуцик, мать, имей совесть!
Кароч... мне удаётся напроситься к Натахе в гости. Она живёт на улице Ленина, в старом доме с трёхметровыми потолками и арками, в десяти минутах ходьбы от клуба.
Её родители крутыши, ну, по местным меркам. Отец торгаш, в смысле занимается бизнесом, мать сидит дома с мелкими двойняшками. Но, как выяснилось, пока мы шли, сейчас все они укатили в отпуск до Натахиного дня рождения. Очень удобно.
Мы заволакиваемся к ней домой. Я скидываю промокший от мороси вонючий шмот и кеды в прихожей и без приглашения шагаю наугад, ищу её комнату.
– Ээ, ты куда почесал, Свиридов, блин?!
– Ищу место силы.
– А… ну давай… Может, чаю?
– Кофе чёрный пожалуйста… И поп-корна мне!
Найти Натахину берлогу труда не составляет. У неё оказывается не комната, а косметический салон. С бесчисленными пузырьками и баночками, благоухающими на всю квартиру. А ещё с хрустальной люстрой, лепниной на потолке и огромным зеркалом почти во всю стену.
Падаю на кровать, подминаю под себя подушку, отключаюсь ровно на триста секунд.
Заходит Натаха, с дребезжащим подносом в руках, ставит его куда-то, подгребает ближе.
– Свиридов, ты чё, уже спишь?
– Не могу спать один, мне холодно.
Улыбаюсь над тем, как она закатывает глаза, прячу лицо. Через мгновение чувствую, как матрас рядом проминается.
– Поп-корна у меня нет, но я тебе намутила лучший кофе, который ты в своей унылой жизни когда-либо проб…
– Сдурела, что ли, кто на ночь кофе пьёт?
Разворачиваюсь к ней, закладываю руки за голову.
– Знаешь что, Свирид… – Кидаю быстрый взгляд на чашку и ложечку в её руках, ставлю ставки, что из этого полетит в меня первым. – Я б тебя послала, да вижу ты оттуда…
Аллилуйа! Милосердие торжествует.
Со вздохом поднявшись с кровати, Петровна отправляет и кофе, и ложку обратно на поднос. И, проследив за ней, я напарываюсь взглядом на экспозицию фоток на журнальном столике.
Сева, Сева, Сева…
Она реально на нём помешана.
– Ты чё, правда спать сюда припёрся?
– А у тебя есть какие-то другие предложения?
Снова вздохнув, как старый дед, она плюхается обратно так, что я вижу всё, что до того скрывалось под подолом её короткого платьица.
– А то!
По хищной ухмылочке понимаю, что всё пошло по плану, но план был Г. И что чаши весов качаются, мы вот-вот поменяемся ролями. Секунду мешкаю, соображая, как дальше быть.
Этой секунды Петровне хватает, чтобы окончательно завладеть инициативой.
Она наклоняется, её полуобнажённая глубоким вырезом грудь едва не касается моего лица. Вытаскивает из-под моего затылка мою же ладонь и, положив на себя, с силой стискивает её бёдрами.
– Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь, – шепчет горячо, нависнув надо мной. – Давно смотришь. Хочешь меня, да?.. – И сама выжигает на мне узоры взглядом.
Но ещё через мгновение (что кажется мне вечностью), не выдерживает и смачно прыскает со смеху. – Ха-ха-ха!.. Алекс!.. ты б себя видел!.. Ты испугался, блин… ты в натуре, блин… испугался!.. Ха-ха-ха!..
Пока её рвёт от ржача, у меня есть время собрать весь пазл. Спокойно, это была всего лишь игра. И Натали не так проста, как кажется...
– Ты даже позеленел, по-моему, – никак не может успокоиться она. – Алекс… родной… да ладно… не думала… что тебя... реально... можно... этим шокировать! Может, ты вообще ещё девственник, мачо ты наш недоделанный?!
– Ты его любишь? – резко обрываю я.
– Кого? – выдавливает она сквозь потухающий приступ хохота.
– Севу. Любишь?
– Да какая тебе разница! Люблю!
– Тогда отпусти его, Натах. Ему с тобой больно, плохо. Он скоро вздёрнется, если ты его не отпустишь!
– Что?! – Она вскакивает с кровати. – Ты охренел, Свиридов! Займись уже своими отношениями, не лезь куда тебя не просят!
Следую за ней, пытаюсь вразумить:
– Я бы не лез, да вижу, что с ним творится. Я тебе серьёзно говорю, хреново ему, Натах. Ему и так, без тебя, хреново, а с тобой вообще вилы, понимаешь? Отпусти его, пока не поздно, дай ты ему свободу, ты же его душишь!
– Заткнись, блин, Свирид! – Натаха зажимает ладонями уши и пытается от меня отвертеться, бродя по комнате кругами. – Не надо мне ничего говорить! Лечить меня не надо! Ты сам нихрена не понимаешь! Это наши с ним дела, не лезь!..
– Ваши, мать вашу, ваши дела?! Ты ему руку расхреначила!!! Это по-твоему любовь?! Ты из него кровь сосёшь, Натах, он не выдерживает уже!
– Если надо будет, я вообще его прикончу, ты понял!!! – с психом выплёвывает она. – Да, я убью его, если надо, но он будет моим!!!
Тут я затыкаюсь, ошарашенный её словами. А ещё больше – взглядом: ненормальным, зашоренным.
– Понял?! Он мой!!! Мой! Мой! Мой! Мой!!! – с нарастающим озверением ревёт она.
И я понимаю, что с таким припадком мне уже не справиться, что лучше самому свалить, она быстрее успокоится.
Вылетаю в коридор, срываю с крючка шмот, на ходу обуваюсь, и, по-прежнему слыша оглушающее «Мой!», хлопаю дверью.
Глава 28
Женя
Я не знаю, о чём с ним говорить. В голову лезут совершенно ненужные сейчас, «неправильные» мысли. Вспоминается наш поцелуй: шершавость влажного бинта на щеке, металлический привкус его губ, мятное дыхание, ласка холодных пальцев. И меня всю выкручивает от туманного сплетения чувств вины и тоски, от желания немедленно обнять его, такого хорошего, тёплого, доброго, почти родного, и понимания, что не стоит этого делать.
Но, то ли оттого, что Артём сам как-то слишком обречённо молчит, то ли оттого, что мы с ним двинулись той же дорогой, что и в день знакомства, мне удаётся на время отбросить все загоны и попытаться завести непринуждённую беседу.
– Как ты себя чувствуешь? Выспался?
– Дааа, – усмехается Артём с явным облегчением. – Ещё как. Я столько не спал, наверное, никогда в жизни.
От бессменно милой улыбки становится как-то легче и как будто даже светлее, несмотря на дрянную промозглую погоду и густые осенние сумерки.
– Везёт же! А как там твой котёнок поживает? – вспоминаю я.
– Нормально. Ест только много, – бодро отвечает Артём. Но, вздохнув, продолжает уже не так весело: – Я вот не знаю, что с ним делать. Холодно становится, ночью вообще уже холодно. Нужно найти ему какой-то дом.
– Хочешь, я его себе возьму?! – не подумав, выпаливаю я.
И тут же корю себя мысленно. Зря я это сказала. Вряд ли дядя Витя обрадуется ещё одному приживальцу, и моё желание просто порадовать Артёма может в итоге дорого мне стоить.
– Правда, возьмёшь? – переспрашивает он с сомнением.
– Ну, или если хочешь, можешь ты… – мямлю я.
Дура! Если он мог бы, он бы его уже давно взял!
– Да я-то и сам дома редко ночую, – вздыхает Артём, и я ещё сильнее проклинаю себя за тупизм.
Ситуацию выправляет неожиданно вспомнившийся мне стишок. Откуда он в моей голове, я сама не знаю, но почему-то именно сейчас меня распирает прочесть его наизусть:
В чистом поле, в белом поле
Было всё белым-бело,
Потому что это поле
Белым снегом замело...
– А дальше не помню, – смеюсь я. – А, кажется, вспомнила! Ла-ла-ла, а концовка там такая:
И в белейшем в мире зале
Спал без горя и забот,
Спал на белом одеяле
Совершенно чёрный кот.*
Я своего добилась: на лице Артёма снова расцветает улыбка, а в глазах загораются привычные ясные искорки.
– Это что, твои стихи? – с каким-то искренним уважением интересуется он.
– Нет, конечно! – восклицаю я. – Не мои. Какого-то писателя детского. Но я когда-то тоже что-то подобное сочиняла. А ты?
– Что я? – Он как-то сразу напрягается.
– Ну, писал когда-нибудь? Мне кажется, просто, что все люди когда-нибудь писали стихи. Хотя бы в детстве. Разве нет?
– Я… ну, нет… – тушуется он. – Стихи, это не ко мне, это, если что, к Алексу. Я на гитаре только… могу, короче, полабать немного, и то, в общем, три блатных аккорда. А насчёт стихов, то есть текстов… это Алекс, к нему, в общем, если что...
– К Алексу? – нарочно повторяю я.
Ещё одно подтверждение, что Алекс и есть Васдушка, мне уже не нужно, но я не могу не поддаться искушению узнать о нём чуть больше, даже несмотря на тут же колыхнувшуюся где-то глубоко внутри обиду.
– Да, раньше он часто что-то выдумывал, прямо на ходу зачитывал какие-то строчки… Просто идём с ним в школу, например, и он начинает, типа… – Артём задумывается, пытаясь что-то вспомнить, но в итоге роняет голову и смущённо усмехается: – Ну, в общем… Всё подряд рифмовал… У нас с ним даже союз такой творческий был, типа группа, знаешь. Рэпчик, всё такое… На компе аранжировки простенькие клепали, мечтали трек записать в настоящей студии.
– Почему, мечта-ли? Забросили почему?
– А, это всё Поэт один, – морщится Артём.
– Чего? То есть, какой поэт?
– Да это… так, рэп-исполнитель один, короче. Алекс, когда на него подсел, сказал, что то, что делаем мы, всё фигня. А фигню делать – лучше вообще не делать. Иии... в общем, забросили мы музыку, так и начав... Хотя… перспективы у нас были, мне кажется, по крайней мере, на районе...
– Ого! – не дождавшись его взгляда, язвительно восклицаю я. – А мне казалось, Алекс из тех, кто никогда не сдаётся! Он же такой… инициативный весь, всегда везде первый.
Тут я осекаюсь. Мне кажется, что я слишком ярко среагировала и могла выдать свои неутихающие в груди эмоции. Но Артём, как ни странно, этого не замечает.
– Это правда, – подтверждает он. – Он сам как-то ляпнул, что на соревнованиях, где куда-нибудь нужно влезть без мыла, он бы занял первое место… А по поводу музыки… Так он и не сдаётся. Это гибкость. Он говорит, зачем расшибать лоб о закрытую дверь, когда где-то есть точно такая же открытая… В общем, сейчас он вроде как ищет ту самую дверь. Пробует. Недавно вот видеоблогингом решил заняться. И вроде всё неплохо там получается у него…
– Да уж, – вздыхаю я, мгновенно вспомнив все пересмотренные за ночь ролики. – А ты точно хороший друг! – заявляю громко и твёрдо. И останавливаюсь, чтобы лучше видеть его «тёплые» глаза.
В эту минуту меня снова распирает от чувств: от безграничной любви, тоски, нежности, ревности, злости… Какие из них к кому – я сама не понимаю, но, поймав растерянный взгляд этих, сто пудов, ещё и самых трогательных в мире глаз, уже не способна держаться. Тянусь к нему и буквально повисаю на нём, прижавшись щекой к сырой дутой куртке и вдыхая какой-то родной, смутно знакомый мне аромат безмятежного детского счастья...
Возможно, это запах табака.
Мой папа тоже курил.
Артём несмело, одной рукой, но всё же тоже меня приобнимает. И мы долго так стоим, прижавшись друг к другу и просто забыв обо всём на свете. Пока в какой-то миг холодная липкая материя под моей щекой не вибрирует от его хриплого голоса.
– А ты когда-нибудь качалась на качелях под дождём?
– Не помню, – пожимаю плечами я. – Вряд ли. У моей мамы была какая-то странная фобия. Она, как только начинался дождь, сразу загоняла меня домой.
– Тогда сейчас у нас, кажется, есть шанс исправить эту чудовищную несправедливость! – улыбаясь, Артём указывает в сторону мокнущей, как и мы, под усиливающейся моросью детской площадки.
*строчки из стихотворения Бориса Заходера
Глава 29
Женя
Так как одни из качелей оказываются сломанными, а вторые подозрительными, мы решаем не рисковать и впасть в детство на другом аттракционе: большой облезлой карусели, которая, к счастью, хоть и такая же старая, но вполне рабочая.
Артём раскручивает меня, потом запрыгивает на противоположное сидение сам, и мы кружимся, смеясь и визжа от восторга.
– Слушай, будет не очень, – кричу я, – если как в «Трудном ребёнке» получится! Это фильм такой древний, смотрел?
– Это когда всех стошнило, что ли?! – Артём смеётся.
А потом ненадолго залипает в телефон и, убрав его, резко соскакивает на землю.
– Ладно! Пойдём тогда в другое место, я тебе кое-что покажу. Там новую площадку поставили, на ней такие качели прикольные есть, тебе понравятся! Надеюсь, в такую погоду там не людно.
– И часто ты на качелях качаешься? – повинуясь, спрашиваю я.
Мы выходим со двора на какую-то очередную дорожку, в которых я не разбираюсь, и мокрые, ещё уцелевшие на кустах, листья, словно хватаясь и не пуская нас, тихо шелестят по нашим курткам...
На «новой» площадке, куда меня приводит Артём, обнаруживается много всяких штук: лазалки, лабиринты, машинки, паровозы для малышей. А ещё трёхэтажная горка и… абсолютно ни-ко-го!
В размытом свете фонарей я различаю лишь рябь усилившегося до того, что его уже не назовёшь моросью, дождика.
Прикольное чувство рождается внутри: будто мы захватили весь этот мир и теперь можем позволить себе всё, что до этого было нельзя.
Первым делом подхожу к качелям-гнёздам, думая, что ради них мы здесь, и оказываюсь неправа: Артём зовёт меня к другой конструкции, которая движется не только вверх-вниз, но ещё и по кругу.
Взявшись за специальные поручни, мы садимся с двух сторон на сидушки и, отталкиваясь ногами, взмываем ввысь и тут же ухаем обратно, в бездну, а кружащая вокруг мокрая пыль, дождь и листья создают ощущение полной нашей принадлежности разгулявшейся стихии.
– Класс! – кричу я из-под бьющих по лицу волос. – Ты был прав, это очень круто!
– Серьёзно? – искренне радуется Артём. – Тебе правда здесь нравится?!
– Чувствую себя ветром!
– А слабо скатиться с горки? – внезапно доносится откуда-то.
Я тут же озираюсь по сторонам в поисках источника пронзившего меня до мурашек знакомого голоса: за оградкой, отделяющей площадку от расположенного следом парка, в просвете между деревьями ярким пятном в глаза мне бросается куртка Алекса. Судя по расслабленной позе, рукам по карманам, он не первую минуту там стоит и за нами наблюдает.
– Алекс! Ты чего так пугаешь? – Артём останавливает кручение и, спешившись сам, аккуратно придерживает свою сторону, чтобы я смогла тоже спуститься с качели. – Ты давно здесь?
Алекс перескакивает на «нашу территорию», подходит, и они, как ни в чём не бывало, обнимаются, а мне начинает казаться, что меня одну здесь раздирает вопрос – это что опять за… Почему Алекс ведёт себя так… так непредсказуемо, как минимум! То он исчезает без объяснений, то снова появляется, словно ниоткуда. И Артём почему-то даже не думает ему за это предъявить!
Словом, я опять в бешенстве. И сама готова Алекса с горки спустить.
И даже не только с горки…
Однако моя помощь ему не требуется. Несмотря на опасения Артёма, что аттракцион под ними развалится, что им пришлют трёхсоттысячный штраф за него, и всё такое прочее, через минуту они оба уже взбираются по защищённому прозрачным пластиком лабиринту, переходящему в высокую лестницу и закрытый спуск.
– Женька, ты с нами?! – неожиданно зазывает меня Алекс.
И тут я понимаю, что теперь подпишусь на что угодно, лишь бы он опять куда-нибудь не делся. И что стоит ему только назвать меня по имени, как я буквально готова лететь за ним хоть на край света.
Чёрт. Я умираю! Без него умираю, с ним умираю! Как бы я на него ни злилась, как бы ни был прекрасен Артём… пока он есть, существует… Алекс… Пока он где-то рядом, я просто не смогу испытывать таких же сильных чувств ни к кому другому.
От осознания этого факта хочется «убиться об стену», как выражался один мой виртуальный знакомый…
Я забираюсь наверх, бубня что-то про клаустрофобию и про то, как же я ненавижу их обоих. Отчасти это правда...
Накатавшись с горки, к счастью, под нами так и не развалившейся, мы придумываем пойти в расположенный за парком торговый центр, что призывно подмигивает нам огнями разноцветных вывесок с «вкусными» названиями.
Подходя к «крутилке», Алекс нарочно опережает нас, оказывается за стеклом и, двигаясь спиной вперёд, строит нам рожи. Вернее, его странные жесты означают сначала «я слежу за вами», затем что-то, понятное, судя по всему, только Артёму. А в самом конце он успевает выдохнуть на разделяющую нас преграду, начать что-то выводить, но не успев дорисовать что хотел, просто «стреляется» из пальцев.
Где-то глубоко внутри меня всё ещё бесит, что он явно пытается свести нас с Артёмом, но, в то же время, я чувствую какой-то душевный подъём, радость. Пусть даже так, за стеклом, во всех смыслах, но он рядом. Я могу его видеть, заряжаться его энергией, запечатлевать и запечатывать в сердце каждое его слово и каждый взгляд…
Прозябшие и промокшие насквозь, мы решаем, что неплохо было бы согреться за чашечкой кофе, находим кафе и занимаем свободный столик.
Алекс идёт заказывать, мы с Артёмом, вяло переговариваясь, наблюдаем, как у кассы его узнают и окружают какие-то девчонки, и с одной из них, уступив свою очередь, он отходит в сторону.
– Ну всё, похоже, останемся мы сегодня без кофе, – закусывая губу, понуро бормочу я.
Наблюдать за тем, как на того, кем я дышу, вешаются всякие непонятные человекоособи, ещё сложнее, чем терпеть его отчуждённость и безразличие.
– И часто так бывает? – с трудом сохраняя лицо, спрашиваю у Тёмы.
– Да нет, – он неопределённо качает головой. – Знаешь, у нас же как, даже если узнал какую-то фигуру из местных, стараешься этого не показывать. Типа, он же местный, такой же, как я, нечего его самолюбию льстить, ещё возгордится, урод такой…
– Ты так говоришь… А ты так не считаешь?
– Насчёт Алекса?
– Нет, ну в принципе. Если бы я, например, стала знаменитой, пусть даже на уровне нашего города, ты бы ко мне подошёл или тоже сделал вид, что не знаешь меня?
– К тебе бы подошёл, – тепло отвечает Артём и, засмотревшись в его глаза, я пропускаю момент, когда возвращается Алекс.
– Пардон за задержку. Надеюсь, никто не против, если мадам присоединится к нам?
Он знакомит нас, вернее меня, – как оказалось, Тёма её знает, – с модельного вида блондинкой, старше нас на вид, но очень, надо признать, симпатичной и ухоженной. На ней молочного цвета стёганное пальто, а повязанный на талии пояс выгодно подчёркивает чёртову безупречность её фигуры.
А у меня от такого изящества буквально меркнет в глазах. И, если честно, будто булыжник в горле застревает. Я понимаю, что предстоящего общения я просто не вывезу, что либо вцеплюсь этой идеальности в её идеальные космы, либо наору на Алекса как ненормальная, выскажу ему всё наконец… Ну, либо и то и другое сразу…
Пока мы посасываем принесённый Алексом кофе, я стараюсь затаиться и быть тише воды ниже травы, перебарывая внутри себя эти первые эмоции. Но в конечном итоге происходит кое-что, пожалуй, похуже всего, что я себе нафантазировала...
В торговых центрах же всегда играет музыка?.. Ненавязчивая какая-нибудь, которую нигде больше никто не слышал. Но почему-то именно в этот день, именно в этот момент над нами зазвучало не что-нибудь, а Тёмин «Shape of my heart» Стинга, на что мы просто не могли не среагировать.
– Ого! – первой замечаю я знакомую мелодию. – Тём, ты слышишь? Не эту, здесь… Общую… Слышишь?.. Представляешь, твоя песня!
– Это не его, – зачем-то спорит Алекс. – У него другая любимая. Стинг – это так, чтобы не гонять, чисто фон для тачки.
– Я не знаю, какая у него любимая, – с нажимом проговариваю я, наконец-то открыто ответив на его настырный, если честно, замеченный мною ещё до этого, взгляд. – Но эта ему наверняка тоже нравится.
– Интересно, – перебивает сам Артём. – Как Стинг влияет на процент продаж?
– Повышает, есесено! – Алекс резко прерывает нашу гляделку и откидывается на спинку стула. – Давным-давно доказано, что медленная расслабляющая мелодия заставляет людей хапать больше.
– А вот и не правда! – вклинивается Настя (так зовут блондинку, которой я уже минут десять мечтаю выцарапать её голубые, с нереальными, наверняка нарощенными, ресницами глаза). – Наоборот, бодрые ритмы подстёгивают покупателей быстрее перемещаться по залу, а значит, и покупать больше.
Во же чёрт, она ещё и умничает!
Алекс возражает:
– Перемещаться да, но не тратиться.
Однако, не успеваю я тайно порадоваться их внезапному разногласию, как он вдруг снимает и оставляет на столе свою бейсболку и без кривляния, не картинно (что меня бы хоть как-то утешило) берёт свою кралю за рученьку и приглашает на танец.
– Потанцуем?
– Что, прямо здесь?!
Для видимости поломавшись, но при этом до тошноты восторженно улыбаясь, краля выходит за ним.
Они топчутся на границе между отгороженной территорией кафе, в котором, хоть и тихо, но звучит совершенно другая мелодия, и галереей торгового центра, убивая меня взаимными взглядами, переплетением пальцев, улыбками и интимным разговором, даже обрывков которого я теперь не улавливаю.
От отчаяния меня жутко кроет и, наверное, отчасти из-за этого, ощутив прикосновение тёплой руки к своей руке, я вовсе не пугаюсь, а внутренне бессовестно радуюсь этому.
Артём, ты решился...
Пусть это выглядит странно, и, наверное, в любой другой день я бы ни за что не согласилась на такое, но сейчас я хочу и буду танцевать.
В торговом центре. На глазах у хихикающих покупателей. С Артёмом.
Я буду танцевать с Артёмом. Буду любить его сейчас. Так, как могла бы любить Алекса. Всё будет так, как он хочет.
Как они оба хотят…
Наш новый поцелуй ещё солоней: он пропитан не только его кровью, но и моими слезами, а также разрывающими мне в клочья сердце невыносимыми обидой, тоской и ревностью.
