Текст книги "Следы на стекле (СИ)"
Автор книги: Олич Кода
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
Глава 30
Женя
Мама была права: прогулки под дождём не лучшее занятие для маленькой глупой девочки. Наутро я понимаю, что меня продуло. Проснувшись, я не смогла нормально сглотнуть: горло царапали кошки, нос заложило, и я едва смогла продрать опухшие от слёз глаза.
Полночи я проплакала. Опять и снова. Полночи я не могла поверить, что всё потеряно, что я сама сделала шаг, после которого уже нельзя вернуться в исходную точку, туда, на перепутье судьбы, где у меня ещё был шанс поспорить с ней за Алекса. Хотя бы попытаться поговорить с ним.
Но теперь никакие разговоры не имеют смысла – он видел, как мы целовались. И Артём… Отказать ему в первый раз было жестоко, но тогда я ещё ничего ему не обещала. Вчера же, своим поцелуем, я дала ему не просто надежду, я, как говорится, приняла в руки его хрустальное сердце, и теперь мне придётся либо держать его, либо разбить.
Звучит, наверное, пафосно, или даже слишком самонадеянно… Возможно, я просто ему нравлюсь… Просто как какая-нибудь другая девушка, но почему… чёрт возьми, почему же мне так не кажется?!
Я вижу, как он на меня смотрит, как теряется, смущается при моём появлении, как трепетно и бережно ко мне относится.
И пытается всё для меня сделать…
Вчерашний вечер окончательно меня добил. После того, как мы потанцевали, Краля потащила Алекса за «новой порцией капучино» куда-то в туалет, а Артём, сильно извиняясь, на несколько минут оставил меня одну.
А вернулся с единорогом! С почти таким же плюшевым единорогом в пайетках, о котором я когда-то мечтала и которого потом так проклинала, – только маленьким! Он выиграл его в автомате. Ради меня. И, наверное, уж никак не ожидал такой моей реакции: разревевшись навзрыд, я просто выбежала из этого проклятого кафе! И собиралась вырваться на свободу из самого торгового центра, но Артём нагнал меня ещё на эскалаторе.
Мы ехали вниз. Он прижимал меня к груди. И, вытирая мне лицо губами и пальцами, успокоительно и понимающе молчал.
А потом я сама ему всё рассказала. Пока шли домой. Про единорожку и про папу. И даже про то, что считаю себя причастной к его гибели...
Стало легче. Один камень с души он помог мне снять. И ещё сказал, что мёртвым плохо, когда о них плачут. Они также чувствуют за это вину. И я пообещала больше не плакать о папе, а потом, придя домой, чуть не порезала себе руки лезвием.
Возможно, из-за того, что окончательно потеряла Алекса; возможно оттого, что, освободившись от одного, тут же взяла на себя другой груз: я не смогу теперь предать Артёма, после всего, что он для меня сделал, я его действительно люблю.
И если ему будет больно – будет больно мне. Точнее, не если, а когда ему будет больно.
Я давно осознала, что мои чувства к Артёму не соответствуют тому, чего ждёт от меня он; что я люблю его больше как друга, как классного, по всем статьям чудесного чувака: красивого, и внутренне, и внешне, милого, чуткого, безгранично доброго… но, чёрт бы меня побрал, не схожу по нему с ума!
Это не влюблённость, как в парня, это какая-то другая, больше духовная, чем физическая связь. Привязанность, ответственность, симпатия.
Возможно, если б не было в моей жизни Алекса… Да что теперь говорить! Его нет, уже нет, и теперь точно не будет. Но он есть и будет, блин, есть в моём сердце! Вот действительно, выжирать меня изнутри…
Чёрт, как же мне плохо…
Тёма сказал, он ищет другую дверь… Ну и пускай, а я останусь здесь…
* * *
Я просыпаюсь от прикосновения. По крайней мере, оно мерещится мне в темноте. Тем загадочнее выглядит странная тишина вокруг. В комнате никого. Лишь с кухни слышен тихий свист закипающего чайника. Вскоре стихает и он. Успокоившись, я переворачиваю промокшую от пота подушку, зарываюсь в неё ещё до того, как в разгорячённую голову снова ворвутся мысли, и опять проваливаюсь в больной, тяжёлый сон.
Алекс
Зря я надеялся, что этот четверг когда-нибудь закончится…
Обнаружив, что у родственничков гости, делаю попытку улизнуть в свою комнату, но не прокатывает: батя замечает меня, зовёт к ним. Вхожу на кухню, тупо таращусь на сидящую над чашкой чая матушку.
Батя шаркает стулом.
– Садись.
– Если что, я всё ещё несовершеннолетний, – предупреждаю я.
Судя по лицам инквизиторов, смерть моя будет долгой и мучительной.
– Можно я с ним сама поговорю?
По просьбе родственницы намбер ван остальные номера спешно выпроваживают друг друга из кухни. И, дождавшись скрипа их двери, я перевожу взгляд на матушку. Она выглядит усталой, но вполне уравновешенной.
– Может, сахару? – дебильничаю я.
Над её чашкой зависает кусочек рафинада.
– Алекс…
Приходится отправить себе в рот.
– Алекс… – она пытается собраться.
– Или ещё чаю?
– Алекс! – качнув стол, она вскакивает. Сгребает пустые чашки, отправляет их в мойку. Затем падает обратно и начинает ровным, непроницаемым тоном: – Николина не ночевала вчера дома. Она должна была остаться у бабушки, сказала, что останется, а выяснилось, что она была здесь. Как ты это объяснишь?
Будто через силу, она поднимает на меня глаза, полные, мать их, недоверия! Я ей никто, она меня не знает. Она боится меня, как чужого. Я и есть для неё чужой.
– А почему я должен что-то объяснять? – так же холодно бросаю я. Зачерпываю из сахарницы сразу горстку кусочков и принимаюсь ставить их друг на друга, стараясь не шатать стол. – Она же твоя дочь, не моя. Ты за неё отвечаешь.
– Она твоя сестра, Алекс! И ты тоже отвечаешь за неё! Тем более, что была она здесь, с тобой, о чём ты почему-то сам нам сообщить не удосужился!
– А-а, так я должен был сообщить? Извините, не знал… Можно уточнить, с какого момента я обязан был отчитываться перед вами за события, происходящие в моей жизни? – Кидаю на неё короткий взгляд и возвращаюсь к сахарнице, столу и башне, с каждой новой фразой всё выше возводя её. – С первой двойки?.. Может быть, с подхваченной в детском садике ветрянки?.. Или со сломанной в третьем классе ноги? Когда я должен был позвонить, мам? – Кладу последний, как мне кажется, устойчивый кирпичик.
Башня шатается, но стоит. А прямо за ней влажные глаза матушки.
– Я не прошу тебя отчитываться за себя, Алекс, – почти умоляет она, – но Николина…
– Но Николина же твой ребёнок, – договариваю за неё.
– Ты тоже мой… – Голос её срывается, она на время замолкает. – Господи, я думала, ты простил давно, – шепчет разочарованно. – Ты говорил, что простил.
– Я простил, – шепчу тоже.
И выгребаю из сахарницы последний кусочек.
Будет чудо, если эта башня устоит…
– …Просто... если вы так ждёте от меня ответственности за Ляльку, вы должны доверять мне. По-другому никак.
Чуда не случается.
Сахар разлетается по столу и полу.
Глава 31
Женя
Я хотела отлежаться на выходных, но не вышло. Началась новая учебная неделя, а меня всё ещё изнуряют температура и кашель. Обеспокоенный моим пятничным прогулом Артём где-то нарыл мой номер телефона и за то время, что я валялась в бреду, успел накатать мне шестнадцать сообщений. Причём, не по ватсапу.
Мы стали переписываться. В основном, о моём здоровье и школьных делах. А вчера он признался, что скучает по мне. Я едва не ответила, что тоже скучаю, но, подумав, удалила сообщение.
В груди притаилось отвратительное чувство, названия которому ещё, наверное, не придумали. Будто я делаю что-то неправильное, грешное. Это чувство топит меня, всё глубже и глубже утягивая в болото очередной моей депрессии, из которой самостоятельно, боюсь, уже не выбраться.
Сегодня, кажется, вторник, до Наташиного дня рождения, куда пойти я теперь не имею никакого морального права, всего четыре дня. О том, какие сейчас между ней и Тёмой отношения, я понятия не имею. У него спросить не могу. Я вообще ничего не могу пока, просто плыву по течению…
* * *
Болезнь размыла границы между сном и явью. Я не замечаю, как просыпаюсь и снова проваливаюсь в забытьё, не понимаю, который сейчас час и плохо помню свои мысли.
Но одну из них я хорошо запомнила.
Она пробралась в мою гудящую голову в субботу. Словно долгожданное прозрение.
В очередной раз распахнув глаза, я наткнулась взглядом на единорожку, которую выиграл для меня Артём. Она была на окне, в ряду с другими подобными игрушками, подаренными маме дядей Витей.
И тут я подумала, что зря я раньше так пренебрежительно к ним относилась. Ведь наверняка дядя Витя точно так же хотел порадовать маму, как Артём меня. И, может быть, эти игрушки для неё ценны, а она, возможно, много значит для дяди Вити.
Если бы я только догадывалась, насколько ошибалась...
* * *
– У тебя такая нежная кожа…
Снова очнувшись от прикосновения, я не сразу различаю чей-то шёпот у себя над ухом. Но спустя мгновение всё моё тело мгновенно парализует от ужаса.
Чувства обостряются, в тёмном силуэте над собой я распознаю очертания дяди Вити. От запаха его плоти и близкого дыхания тошнит, я хочу вскрикнуть, но потная шершавая ладонь зажимает мне рот, а губы снова касаются мочки уха.
– Не ори, дура, не пугай мать. Будешь лежать тихо – ничего плохого тебе не сделаю.
Но тут вдруг щёлкает выключатель, загорается свет, и Витя подскакивает с дивана, как ошпаренный.
В одних трусах! Он в одних трусах!
– Что случилось? – спрашивает застывшая в дверях, хмурая, сонная мама.
– Она стонала во сне, – спешит объясниться застуканный на месте извращенец. – Я подошёл проверить температуру…
– Он трогал меня, мам! – судорожно перебиваю я, ещё сильнее ужасаясь от его вранья, такого наглого и подготовленного. Поспешно сажусь в постели, натягиваю повыше одеяло и пытаюсь справиться с овладевшим мною до кончиков ногтей тремором. – Он меня трогал, мама!!!
– Ну конечно, я тебя трогал, я проверял температуру.
– Нет, это неправда! Он говорил, что у меня нежная кожа, мам!
Я с мольбой смотрю на маму, у меня сердце трепыхается где-то в горле, пересохшие и потрескавшиеся от жара губы дрожат, а мама… моя мама мне, похоже, не верит!
– Не выдумывай, Женя! – обрубает она. – Ты наверняка что-то перепутала!
– Ничего я не путала! Он трогал мою ногу!
– Ооо, ну это уже перебор! – грозно возмущается дядя Витя. – Я понимаю, в бреду может всякое привидеться, но чтоб такое…
– Ничего мне не привиделось, ты врёшь! – нападаю я на него, едва не соскочив с постели, но вовремя вспоминаю, что практически раздета.
Но Мама с Витей словно не слышат меня.
– Зачем ты вообще пошёл в её комнату?!
– Я же говорю, проверить, как там!
– Надо было меня разбудить!
– Я не хотел тебя будить, тебе же вставать рано, сама жаловалась! И вообще, с хрена ли ты орёшь на меня, ты что, хочешь сказать, ты ей веришь?! Может, ты думаешь, я правда к ней приставал?!
– Приставал, мам, он приставал! – снова подключаюсь я. – Он меня лапал!
– Замолчи, Женя! – прикривает на меня мама. – Дай взрослым разобраться!
– Нет, ты это слышишь?! Она серьёзно свои фантазии за действительность принимает!
– Зачем ты заходил к ней?!
– Сказал же, температуру проверить, дура ты, что ли! Я ещё чё, оправдываться перед вами должен?! Вы совсем, что ли, Васюковы, попутали?! Перекрытые, да?! У одной паранойя, что я на её дочь слюни пускаю, у второй, что домогаюсь! Да вам в лечебницу самим пора, обеим! Пригрел, сск, ненормальных на свою голову!..
Взбешённый дядя Витя всё порывается уйти, мама его не пускает.
– Ну прости, Вить!.. Ну, извини… – внезапно переключается она.
Не могу в это поверить! Она ещё и прощение у него просит?.. Что? Да как так?! Мама, как так?!
Ору внутри, но молчу. Мама продолжает цепляться за Витю, как за соломинку, тот с блеском отыгрывает свою роль обиженного.
– Не уходи, пожалуйста, нам просто нужно поговорить! Давай поговорим по-хорошему, Вить, давай разберёмся!
– Да не буду я в вашем дерьме разбираться! Вам нужно – сами разбирайтесь! А ещё лучше катитесь обе отсюда! Собирай чемоданы, чего встала!
– Витя, ну, Витенька!..
Видеть, как мама унижается перед тем, кто только что лапал её дочь, едва ли не хуже, чем терпеть сами домогательства. Воспользовавшись моментом, пока до меня никому нет дела, я быстренько хватаю с постели единорожку, потом ещё джинсы, кофту, носки, натягиваю всё это на себя, выскальзываю из комнаты, чтобы больше сюда никогда не вернуться.
Мама замечает мой побег, когда я уже почти готова.
– Женя, куда собралась?!
Остановить она меня не успевает, дверь захлопывается так, что осыпается штукатурка в подъезде.
Да пошли вы!.. Без вас справлюсь, одна!.. Лучше пусть меня автобус переедет, чем оставаться с вами под одной крышей!
Уже на улице меня окончательно захлёстывает: я начинаю всё громче и громче всхлипывать и, в конце концов, реву навзрыд. Перенесённый стресс выходит из меня толчками, так бурно, что я ни дышать, ни идти в итоге не в состоянии. Опускаюсь на корточки и, съёжившись в комок, поливаю свою бедную затисканную единорожку горькими слезами.
Но в какой-то момент до моих ушей вдруг доносится голос:
– Женя, ты?
Глава 32
Женя
Я никак не ожидала попасться кому-нибудь на глаза. Тем более знакомому. Тем более Валентину.
Что он вообще здесь делает?
– Ты чего ревёшь? – Подходит ближе.
– Тебя забыла спросить, – огрызаюсь я, но от слёз получается невнятно и жалко.
– Что? – не разобрав, переспрашивает он.
Я выпрямляюсь, молча утираю лицо и шагаю куда-то вперёд, пытаясь понять, какое сейчас хотя бы время суток. На улице темно, горят фонари, я думала, что ночь, потому что мама с Витей явно спали, но теперь не уверена – что делать Валентину ночью у нашего дома?..
– Ты что, плакала? – докапывается он. – Ты куда идёшь? Алё, Женя!
– Отстань от меня! Я просто иду… гуляю.
– Странно ты гуляешь. Так поздно. Одна. Тебе не страшно?
– Отвяжись.
Валентин, как глухой, упрямо игнорируя мою недружелюбность, продолжает сопровождать меня в сторону платформ.
А у меня наконец родилась гениальная мысль – я поеду в Архангельский! У меня же есть ключи от квартиры! Я поеду и буду жить там. Раз маме я не нужна, раз она променяла меня на своего извращенца-Витеньку…
– Что ты делаешь в нашем районе? – грубо спрашиваю ещё одного представителя этого гнусного семейства.
– Ну, вообще-то я со съёмок, – устало отзывается Валентин. – На электричке приехал.
– С каких ещё съёмок? Ты что, режиссёр?
– Нет. Я вообще-то модель. Но планирую поступать в театральный. На актёрский, правда. Я пока в массовке подрабатываю...
– Мм…
Я даже не пытаюсь сделать заинтересованный вид. Теперь понятно, откуда у Валентина «корона», а остальная информация о нём будет для меня лишней.
– А куда ты идёшь? – снова пристаёт он.
Я отвечаю, что как раз на электричку, чтобы уехать подальше из этого проклятого города.
– Так я же на последней приехал. И в сторону Москвы уже ушла. Ты до пяти утра на платформе будешь мёрзнуть?
– Во ччёрт! – взвываю я с отчаянием, осознавав, что пойти мне решительно некуда. – Чёрт!!!
Разбрызгав от бессилия лужу, снова падаю на корточки и запускаю в спутанные волосы ледяные пальцы. Расплавленная жаром голова отказывается соображать, ноги не держат, но возвращаться обратно сродни самоубийству.
Что же мне делать?! Куда идти?..
– Тебя что, в гости пригласить? – неожиданно предлагает Валентин, протягивая мне ладонь, и я наконец поднимаю на тёмный силуэт в капюшоне.
* * *
Выбора у меня не было. Либо оставаться на улице до утра, – с ознобом, температурой и вообще, в предобморочном состоянии, – либо согласиться ночевать у Валентина.
Если честно, мне было уже параллельно. Я настолько ослабла, что боялась, что вообще никуда не дойду – дорога показалась мне бесконечным заколдованным кругом.
Валентин что-то рассказывал, как всегда абсолютно неинтересно и безэмоционально, я молила всех барабашек на свете, лишь бы мне не рухнуть.
Наконец мы пришли.
Я почти не помню, как оказалась в постели. Помню только, что там была женщина. Она дала мне что-то выпить и уложила на кровать, заботливо укрыла одеялом.
Алекс
Середина недели. Конец рабочего дня. Шиномонтажка.
Уже третью смену мы с Севой, как и обещали, пашем на моего отца. Пока не сезон – деньги небольшие, но Севе даже они сейчас позарез нужны. А ещё больше ему нужно место, куда можно пойти после Пыточной. Обычно это гараж. Но у гаража есть существенный минус: там не платят.
– Надо Кота покормить, – вспоминает Сева, попрощавшись с пацанами. – А ещё завтра ж день учителя, – морщится он. – Ты готов?
– Всегда готов, – отвечаю я, яростно отдраивая руки полуметаллической щёткой.
В отличие от Севы, я не могу себе позволить идти через весь город грязным и в рабочей робе. Севе всё равно.
– А я вот совсем не готов. Как представлю, что на меня все смотрят, меня аж мутит… А ещё завтра у Натки др...
На этом я понимаю, что время душеспасительных бесед настало.
Почти неделю Сева носил панцирь. И я не лез. Видел, как он тайком переписывается с Зеленовлаской; видел Петровну, что раз пять, с задранным носом, даже не поздоровавшись, прошуршала мимо; и в общих чертах представлял себе, что происходит.
Но теперь сам С е в а дозрел до откровений.
Внимание, вопрос: а дозрел ли до них я?..
– Ты пойдёшь? – осторожно спрашивает он.
– А ты?
– Я не знаю… мы так и не поговорили. Тогда, в столовке… помнишь?.. она что-то надулась. Потом написала, что я холодный, и, типа, устала за мной бегать. Ну, я сказал, типа, устала, и пока. Но завтра же у неё день рождения…
– И чё? – фыркаю я, натягивая водолазку. – Не терпится попить коктейльчиков?
– Каких коктейльчиков? А, да нет, ну просто, мы же вроде как не расставались, и она, наверное, ждёт, что я её поздравлю. И вообще, я подарок приготовил… ещё давно.
– Чё за подарок?
– Цепочку. Ну, на шею, там, она давно хотела… Так ты как думаешь, не ходить?
Я накидываю куртку, кепарь, переобуваюсь, и, только когда мы вываливаемся из подсобки, обмениваемся любезностями с продавщицей, прощаемся с нею же и оказываемся наконец-то на бьющем под дых напитанном влагой свежем воздухе, выдаю:
– Я думаю, Сев, сходи, конечно! Обязательно сходи… И обязательно Женьку с собой бери! И засоси там её на входе хорошенько, чтобы Натаха обалдела от такого подарочка!
Сева бьёт по тормозам.
– Ты чего?
– А ничего! – Я разворачиваюсь. – Просто ты задолбал, если честно! Я тебе ещё когда говорил, прежде чем Новенькую окучивать, разберись сначала с Натахой!
– Так я и разобрался…
– В башке своей разберись! – перебиваю я. – Разобрался бы – не задавал бы сейчас тупых вопросов!
– А чё ты бесишься?! – уже снова в затылок кидает мне Сева.
Но, не дождавшись ответа, нагоняет, и мы идём в ногу.
– Тебя почему это трогает вообще… А, братишка?.. Может, потому что Женька тебе самому нравится?
– Может, и нравится! А может, я влюбился впервые в жизни. Это что-то меняет?
Рекламная пауза... Мы опять стоим.
Считываю с потерянного взгляда Севы глубинный шок и тут же проклинаю себя за секундную слабость. Чертыхнувшись, топаю дальше.
– Стой, Алекс, стой!.. – Сева снова нагоняет. – Это правда?
– Что правда? – беззвучно ржу. – Ты чё, придурок? Саечка за испуг! Я ж прикалываюсь!
– Правда прикалываешься?
– Есесено, Ватсон!..
Миг слюнтяйства стоит мне дорого, и почти всю дорогу до дома через гараж Сева пытается вытрясти из меня душу, а я вынужден доказывать, что «нафига козе баян». Однако во двор мы заходим, уже похоронив тему.
Расходимся. Поднимаюсь на этаж. И тут он звонит. Походу, соскучился уже.
– Алекс, зайди на минутку.
– Нафига?
– Ну зайди, покажу кое-чё…
Приходится пересчитать ещё сто тридцать восемь ступенек. И, когда я наконец сталкиваюсь взглядом с встречающим меня на лестничной площадке Севой, он кивает на стенку.
На ней огромными кровавыми буквами выведено:
«Артём С., я тебя люблю!»
И тут же, ниже: «Севастьянов – чудак», только с другой буквы.
– Как думаешь, это Натка написала? – спрашивает Сева.
– Какую именно?
– Да не знаю, обе. Они одной даже краской вроде… А, вообще, краска это? Мож, кровь?..
Он спускается на пролёт и осторожно касается раненой рукой липкой настенной надписи. Я тоже подгребаю ближе:
– Думаешь, она тут барана всю ночь разделывала?
– Да не знаю я, после пилки я уже ничему не удивляюсь…
Нас прерывает гулкий скрип двери, раздавшийся в глухоте сопящего дома, будто треск исполинского дерева.
Глава 33
Женя
– Доброе утро, соня!
Проснувшись в тихом ужасе от голоса Валентина, я долго не могу понять, как такое вообще возможно. Как я могла оказаться в его квартире? Я что, была пьяна? Но, постепенно восстановив в голове ход вчерашних событий, я немного успокаиваюсь и даже с благодарностью принимаю поднесённую мне кружку чая.
– Кхм, тьфу!!! Что это?! – тут же прыскаю, ощутив во рту очень странный вкус, похожий на вкус ополаскивателя для горла. – Я думала, это чай!
– А это и есть чай. – Валентин забирает у меня кружку, чтобы не расплескала. – Травяной. Тебе полезно, между прочим. – И, дождавшись, пока я снова в состоянии пить, передаёт мне её обратно с оттенком ироничной гордости во взгляде: – Мама заваривала.
– Прекрасно! – Приняв варево во второй раз, я поднимаюсь в постели, осматриваюсь, и, заметив наконец, что сверху на мне лишь полупрозрачный домашний топ, едва ли снова всё не переворачиваю: – Блин, Валентин!!! Какого чёрта я не одета, кто раздел меня?! Ты меня раздел? Признавайся давай!
– Тоже мама. – Ухмыльнувшись, он вновь отжимает у меня кружку и ставит её на табуретку. – Да не кипишуй ты, чего я там не видел.
– Я надеюсь, ты ничего там не видел! – продолжаю ошалевать я. – И что ты вообще здесь делаешь, ты должен быть в школе!
За окном ещё светло, а на Валентине его домашняя футболка-палатка, и это как минимум странно.
– Между прочим, с твоей стороны невежливо орать на меня, – заявляет он, неспешно направившись к шкафу. – Всё-таки ты у меня в гостях. В школе сегодня короткий день, я уже отстрелялся. А скоро мне на съёмки…
Говоря это, он вдруг без стеснения начинает переодеваться. И не только футболку, но и спортивные брюки с себя снимает, что повергает меня в очередной шок. Приходится отвернуться, и чтобы куда-то деть глаза, я сначала нахожу единорожку, а, прижав её к себе, обвожу взглядом комнату, снова поражаясь убогости обстановки. Даже не убогости, а неопрятности: кажется, здесь нет ничего чистого, как будто в этой квартире живут какие-то алкаши.
Что с образом педантичного, всегда какого-то напомаженного и благоухающего Валентина как-то не очень сочетается...
Но тут в дверях появляется женщина, по-видимому мама, и всё окончательно встаёт на свои места: её, некогда красивое, лицо одутловато, на тощей сутулой фигуре болтается растянутый халат, а в руках даже с расстояния заметен тремор.
– Здрасти, – сиплым, то ли пропитым, то ли прокуренным голосом приветствует меня она и широко улыбается, сияя ещё хорошими, как ни странно, зубами. – Я мама, тётя Рита.
– Здравствуйте, – робко отвечаю я, чувствуя непреодолимое желание провалиться на этаж ниже или хотя бы просто сбежать отсюда.
– Выспалась, красавица? – Не успеваю я ответить, как женщина садится рядом на кровать, обдав меня волной перегара. – А ты куда намылился? – прикрикивает на Валентина.
Такое обращение к сыну кажется мне чересчур грубым, но тот, впрочем как обычно, остаётся абсолютно непрошибаемым.
– Денег заработать, мам.
– Вишь, какой? – её тут же распирает от гордости. – В кино снимается! Красавец! Весь в меня! Не сейчас, конечно! – она вдруг страшно и хрипло хохочет, а, откашлявшись, продолжает: – А глаза у него – это в отца! Ты видела, какие глазищи у него? Как кто-то красиво сказал – в них небо отдыхает.
– Без «в них», мам, и вообще, хватит! – неожиданно не выдерживает Валентин, выместив раздражение на вешалке, которую дважды роняет, прежде чем повесить обратно на штангу.
– А что хватит?! – возмущается женщина. – Я что, в кой-то веки не могу сыном похвастаться?! Вон Танька, соседка моя, по любому поводу – «мой Тёмка то, мой Тёмка сё!», а я что, не могу себе позволить? Тем более, ты у меня того же Тёмку по всем статьям за пояс заткнёшь, разве не права я? Ты как считаешь, красавица, Валька ж у меня хорош?
Осознав, что это она снова мне, я в ужасе ловлю воздух ртом, но, слава богу, отвечать мне не приходится: уже одетый во всё чёрное, Валентин подходит к нам и быстро чмокает мать в щёку. Затем, накинув капюшон и даже не попрощавшись со мной, выходит из комнаты.
«Час от часу не легче! Даже не взглянул на меня! Как он вообще мог так меня оставить? с этой… своей… мамой?» – про себя сокрушаюсь я.
А тем временем «тётя Рита» продолжает:
– Он у меня скромный. Это тоже в отца. Я-то в его годы была… у-уух!
Она снова смеётся, и я понимаю, что некрасиво дальше притворяться немой, осторожно интересуюсь:
– А где он сейчас? Ну, его папа…
И тут меня ещё больше пугает её хмурый взгляд.
– А… нет его, – как-то размыто, словно нехотя, отвечает женщина.
И, хлопнув себя по коленям, поднимается с места.
Воспользовавшись этим моментом, я хватаю свою, найденную ещё раньше глазами спортивную кофту, быстро её натягиваю, ещё быстрее вжикаю молнией и вновь вцепляюсь в единорожку, как в защитный тотем.
– А пойдём с тобой чай пить! – громко, даже как-то слишком, предлагает вдруг гостеприимная, к моему несчастью, хозяйка.
И по новой широкой улыбке я понимаю, что от очередного чаепития мне не отвертеться.
* * *
Мини-застолье с мамой Валентина стало для меня тяжким испытанием. И дело не только в заляпанном окне и немытых кружках. На протяжении всего того времени, что мы сидели на кухне, я ощущала себя жутко неловко и абсолютно неуютно под изучающим и давящим на меня взглядом внимательных серых глаз. К тому же болтливая, на мою беду, женщина просто замучила бестактными вопросами: о моей семье, о маме, и, самое неприятное, о моих отношениях с её сыном. Почему-то она явно желала, чтобы я тоже восхищалась её «Валькой» и всячески пыталась эти восторги из меня вытрясти. Но, поняв, наконец, что сдержанное «угу» является верхним пределом моих эмоций, эту тему наконец-то оставила, и мы заговорили на более нейтральные.
Но зато благодаря такой её словоохотливости я узнала кое-какие действительно интересные мне сведения. Оказывается, когда-то, в раннем детстве, Артём с Валентином были большими друзьями. Они познакомились в танцевальном кружке, куда их привели родители, и сразу же сильно привязались друг к другу. Как она сказала, они тогда были «абсолютно одинаковыми»: замкнутыми, мечтательными, добросердечными и ранимыми. То есть такими детьми, над которыми обычно любят издеваться более испорченные и самоуверенные сверстники. Далее следовало длинное отступление о подобранной на улице живности, но его я, пожалуй, опущу. Словом, в один прекрасный день они нашли друг друга.
Тогда семья Артёма жила на станции, в «Китайской стене», а семья Валентина уже здесь, но на станции оставался его дядя (гнусный дядя Витя), что позволяло ребятам видеться не только на занятиях. Потом сложилось так, что семья Артёма тоже решила переехать «на Южку», чему уже будущий пятиклассник (к тому времени бросивший танцы) Валентин был, опять же, по словам его мамы, страшно рад. Так рад, что буквально грезил лишь их предстоящим с Тёмой воссоединением.
В итоге история закончилась печально. Перейдя в новую школу и попав в параллельный с Валентином класс, Артём «связался там с каким-то ихним заводилой», и друзья детства, несмотря на то, что волею судеб стали теперь ещё и соседями, практически прекратили общаться.
«Он так тяжело это всё воспринял, – закончила она свой рассказ. – Даже заболел от расстройства, не знали, чем лечить его. Месяц дома пролежал, а Тёмка, гад этакий, так и зашёл к нему ни разу».
Рассказ тёти Риты меня впечатлил и удивил: не думала, что её сыну в принципе свойственны привязанности и эмоции. Он всегда такой холодный и отстранённый. Кажется, будто люди ему вовсе не нужны. Достаточно «Ливерпульской четвёрки». Однако, на самом деле, она попутно столько хорошего про него поведала… что он какой-то соседской бабушке, пока та была жива, всегда помогал, что, когда она сама, тётя Рита, болела, сутками от неё не отходил… Не похоже было, что она врёт. И я всерьёз задумалась – а не поменять ли мне отношение к этому странному, порой пугающему и отталкивающему своей грубостью и холодом, парню?
В конце концов, вроде бы ничего такого уж плохого он мне не сделал. Да, говорил неприятные вещи, но, если разобраться, всё это я знала и без него. Просто не хотела смотреть правде в глаза, а он эту правду передо мной взял и вывалил. Да, жестко, может быть, где-то, но, может, он просто «хирург»? Хладнокровный чувак, во благо режущий по живому…
Чёрт! Какая чушь!
Валентин – хитрый, скользкий, самовлюблённый, заносчивый тип, и что у него в башке – одному только Богу известно!
А ещё он поссорил меня с Милкой! Ненавижу его!
Вспомнив про Милку, я ужасно затосковала по подруге, по нашим посиделкам, разговорам. И решила наконец – сегодня же отправлюсь в Архангельский с ней мириться!
