Текст книги "Следы на стекле (СИ)"

Автор книги: Олич Кода

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 38

Женя

Если бы я только знала, куда меня притащит Валентин...

Я была не готова идти туда. Три дня подряд я только и делала, что плакала. Мои глаза опухли, измотанное болезнью лицо осунулось и посерело, волосы превратились в паклю, а одежда испачкалась и вся вымокла от дождя и пота. Должно быть, я выглядела, как потасканная девка, когда Валентин заволок меня внутрь.

Внутрь шикарного, раздутого от чьей-то беззаботности и драйва коттеджа, оглушившего нас не столько громкой музыкой и зажимавшейся прямо у порога парочкой, сколько всеобщим вниманием, прикованным к нам.

– Оо, какие люди! – Подскочившая из толпы именинница чмокает Валентина в щёку и брезгливо отшатывается от меня. – Не думала, что вы придёте… вместе.

Она многозначительно улыбается Артёму и Алексу, а те, глядя на нас, застыли в окружении расфуфыренных красоток, судя по всему, на полпути забывших, куда они направляются.

– Кстати, Валёчек, ты же знаешь условия!.. – успеваю различить я, прежде чем меня сгребают под локоть, практически обездвиживают захватом и холодно и довольно жёстко ударяют губами в губы.

А потом ещё раз, но уже продолжительнее, чуть менее болезненно и мягко.

А потом снова…

Странно, но я не нахожу в себе сил, что предотвратить это. Их просто нет. Во мне вообще ничего не осталось.

Ни энергии, ни каких-либо эмоций.

Наверное, если бы меня сейчас изощрённо убивали, я бы даже не рыпалась и просто равнодушно подавала инструменты.

Впрочем, это он и делает. Валентин меня убивает.

Медленно. Почти нежно.

На глазах у тех, кто был мне так дорог.

На глазах у парня, который должен был стать моим единственным.

В какой-то момент я ощущаю толчок. Не сильно церемонясь, Алекс чуть ли не между нами протискивается на выход.

– Сношаться на второй, если чё, крайняя комната слева.

Его острый, как осколок стекла, потемневший до полной черноты взгляд, едва чиркнув по Валентину, глубоко вонзается в меня. Мы стоим почти вплотную, и в расширившихся до размеров вселенной зрачках я различаю лишь необъятную, сокрушительную ненависть.

– Без тебя разберёмся, – наконец слышится прямо над ухом.

И тут по лицу, которое я почему-то спешу сейчас запомнить, ползёт такая ухмылка, какой я никогда не знала прежде. Она пугает даже больше, чем этот убийственный взгляд, мгновенно переметнувшийся выше моей макушки.

Я опасаюсь, что они с Валентином сцепятся. И стою живым щитом между ними, наконец-то чувствуя, как разгоняется мой пульс, а в висках трещит от нарастающего напряжения.

Но ничего не происходит. Снова посмотрев мне в глаза, теперь с каким-то сожалением, или, возможно, отвращением, Алекс, как ни странно, отступает. Просто толкает дверь перед собой и выходит, даже не хлопнув ею, молча. И только тут я наконец вспоминаю, что кроме нас в этом мире есть ещё и Тёма.

Оборачиваюсь на него, но уже не обнаруживаю ни его самого, ни Наташи. Все исчезли. Остался лишь странный, до сих пор не убравший с моего плеча руку и почему-то уже не грубый Валентин.

Только тут ко мне приходит осознание. И единственное, что мне нужно, жизненно необходимо теперь – это срочно увидеть моего милого «потрёпанного мишку», поговорить с ним! Срочно!

Вот уж кто не заслуживает того, что здесь произошло!

Я не хотела, чтобы так получилось. Не хотела обманывать Артёма, делать ему больно. И я спешу найти его в этом ужасном, полном безразличия и похоти доме. Выскальзываю из объятий Валентина, не слушаю его, кажется, пытающегося воспрепятствовать моему побегу, бегу наверх… По инерции заруливаю в одну из комнат, и, только надавив на ручку двери, понимаю, что это та самая, крайняя слева…

Артём с Наташей… Я замираю, различив её раздражённый голос сквозь громкие звуки музыки с первого.

– Да ты задолбал, Севастьянов! Ты вообще долго собираешься от меня бегать? У меня, если чё, типа днюха сегодня, а ты с утра где-то болтаешься, даже сам не подошёл ко мне ни разу! Девки уже ржут надо мной, что я всем отвечаю – хрен знает, где ты!.. Да хорош пить, урод!.. Если б я только знала, что ты из-за какого-то кошака так загрузишься, я б его собственными руками придушила!

– Себя сначала придуши.

– Что?! Ты ничего не попутал? Алкаш грёбаный! Чёрт, знала же, что у тебя гены… Хоть бы у друга своего чему поучился. Тот хоть не бухает… Да хватит, я говорю!!!

И тут я снова слышу удар. Не такой пронзительный и резкий, как в арке, скорее стук стекла о мебель. Но только успеваю попятиться назад, как дверь передо мной с размаху бахает, и из комнаты выскакивает Наташа, сбив и, кажется, даже не заметив меня, и направляется вниз.

Только цокот её каблуков утопает в громких басах под лестницей, я вхожу в комнату. Осторожно, неспеша. Это оказывается согретая тусклым тёплым светом ночника спальня. Вижу мокрое пятно на светло-бежевом ковролине, бутылку на полу, улавливаю расползающийся по углам запах спиртного – лейтмотив сегодняшнего вечера…

Артём сидит на не заправленной покрывалом кровати, обхватив голову обнажёнными по локти руками, и мятая, вся в каплях, рубашка на нём почти сливается по цвету с такой же забрызганной чем-то, перевёрнутой простынёй.

Подхожу и молча подсаживаюсь рядом, беру в свои ладони его руку.

В мутных, посветлевших от алкоголя, глазах застыла такая боль, что мне тоже становится невыносимо больно, плохо, тяжело.

Я не знаю, что сказать ему сейчас. Какими словами оправдаться, что пришла с Валентином, позволила целовать себя. И почему я так и не призналась тогда, что тоже скучаю…

– Прости меня, Тём… – наконец шепчу с тяжёлым вздохом. – Я давно об этом думала, и, наверное, должна была открыться тебе раньше… Понимаешь, есть один человек…

– Сквид?

– Что?

– Валентин?

– Нет!.. – ужасаюсь я. – Совсем нет… – И, собравшись с мыслями, продолжаю, уперев взгляд в причудливые узоры на его запястье. – Не Валентин. С этим человеком мы познакомились гораздо раньше, в интернете. Он был моим другом по переписке…

На мгновение поднимаю взгляд и, удостоверившись, что Артём меня внимательно слушает, продолжаю:

– Даже не так… Он был мне не просто другом. Я не знаю, веришь ли ты в такое… Я верю… Я верю в судьбу, понимаешь? В то, что где-то есть единственный человек, предназначенный тебе свыше. «Твой» человек. Твоя судьба. «Не параллельный». Тот, кто сделает твою жизнь наполненной, яркой, внесёт в неё краски, смысл, ты понимаешь меня, Тём?..

Не успеваю снова поднять глаза, как Артём отнимает свою руку и быстро промокает закатанным рукавом раскрасневшееся, в испарине, лицо.

– А помнишь, ты меня спрашивала про стихи? Умею ли я рифмовать… – вдруг перебивает он, круто сменив тему. – Так вот. Я пишу, да. Правда, очень редко… Точнее, стал писать… Алекс, правда, считает, что поэт из меня дерьмовый, но ты послушай, может, тебе зайдёт…

Тут нас прерывают внезапно ворвавшиеся в комнату звуки: музыка снизу, чья-то назойливая телефонная трель, мужские голоса на повышенных тонах… Тут же возникает всё-таки отыскавший меня Валентин, следом за ним почему-то Алекс. Отвлекшись, Артём поднимается на ноги, и я, следом за ним, тоже. Однако, к моему удивлению, он торопливо продолжает говорить, словно спешит мне поведать какую-то важную тайну. Во что бы ни стало. Громко. Повышая голос.

Так, чтобы он не потерялся под всей этой адской какофонией. Чтобы я его точно услышала.

– Сейчас… вот такой у меня, Женька, стишок. Слушай, он коротенький…

Сто двадцать – и лобовое!

Разбит на «встречке» судьбою,

Раскатан своей любовью,

И нет без тебя меня!

Размазан по трассе жизни,

Распят на кресте стылом,

И сделать тебя былью —

Последняя мысль моя…

– Не надо, Сев! – Алекс влезает между нами, пытается отгородить нас друг от друга.

Однако Артём, не обращая на это никакого внимания, настырно ловит мой взгляд и всё продолжает – громче, бойче.

Словно вонзая мне в сердце ржавые гвозди и ввинчивая их с каждым словом всё глубже.

Сто двадцать – и пульс в минус!

Твой взгляд, как в крови вирус,

Твой смех, как богов милость,

Я всё за него отдам!

Сто двадцать – и роковое!

Есть мы, но нас больше, чем двое!

Есть я, только вскрыт болью,

И вместе не быть нам!!!

На последних строчках он и вовсе срывается на пьяный хриплый крик, что до самого нутра ошпаривает меня, вызвав волну мурашек. Затем грубо отталкивает Алекса, и, заорав: «Ну что, Женька, прав он?! Дерьмовый из меня Пушкин?!», высвобождается из дружного захвата парней и уносится куда-то с тяжёлым грохотом.

А я всё ещё вижу его глаза, полные слёз.

И сжавшееся в камень сердце так болезненно...

Из оцепенения меня выводит внезапно несдержанный тон Валентина, обратившегося к Алексу:

– Да возьми ты наконец эту чёртову трубу!

Глава 39

Алекс

Я не мог с собой справиться. Меня лихорадило. Рвало вышку, сносило чердак.

Не мог стоять на месте, не мог ни с кем разговаривать, не мог улыбаться.

Мне нужно было что-то крушить.

Ломать. Бить.

Этим чем-то едва не стала надменная физиономия Сквидварда, когда я вернулся с проветривания и снова наткнулся на его высочество в коридоре…

* * *

Запотевшие стёкла такси. Дворники, отчаянно скребущие по лобовухе.

В башке винегрет из мыслей.

Матушка оборвала мне трубу, прежде чем я ответил. А это значит – что-то серьёзное. Она не сказала что, скинула, но по её голосу я понял – до утра это не потерпит.

Лялька без телефона, и это парит больше всего.

Надеюсь, у Севы хватит ума дождаться моего возвращения. Надеюсь, пакостник-Сквидвард о нём позаботится.

Мать вашу… как же я устал!

– Эй, шеф, это мой любимый трек, сделай погромче!..

* * *

– Она н-нашла ключи от сейфа… Вытащила ружьё… – сходу ошарашивает меня зарёванная, заикающаяся матушка, зачем-то удерживая над моим насквозь промокшим кепарём трясущийся зонт. – Заперлась у себя и… у-угрожает, что выстрелит себе в голову…

– Откуда у вас ружьё?

– Это ох-хотничье, Слава… он охотник...

Бросаю взгляд на Лялькины окна – в них теплится свет. Краем глаза фиксирую орущего в телефонную трубку дядю Славика в ярких прямоугольниках на первом, газую в дом…

И последнее, что слышу:

– Алекс, она беременна!

И тут из меня одним махом вышибают весь воздух.

Дальше всё мешается: матушкины вопли, дяди Славины вопли… удары его бетонных костяшек о мой череп… Мольбы, причитания, звон в ушах, мат, много мата, направленного на меня, в меня, глубоко...

Наконец сквозь невыносимый писк, перешедший в моей башке в какие-то странные низкие звуки, но почему-то так и не разорвавший меня окончательно, я различаю мамин зарёванный голос:

– Ну, пожалуйста, Слав, отпусти его!!! Прошу тебя, отпусти, отпусти!.. Пусть они поговорят!!! Ну, подумай о Николине, Слава!..

Наконец это останавливается. Дядя Славик отползает. Осознав, что снова в состоянии дышать, кое-как соскребаю себя с пола, принимаю полувертикальное положение и, машинально пересчитывая языком зубы и нащупывая утопленный в кармане смартфон, цепляясь за перила, поднимаюсь по лестнице.

Падаю на пол у Лялькиной комнаты, приваливаюсь плечом к двери.

– Ляль, это я, – пытаюсь выговорить, но сам себя почти не понимаю. Сплёвываю на пол, стучу и повторяю разборчивее: – Ляль, это я… Алекс… открывай…

Раздаётся щелчок – и меня до хруста костей сплющивает жаркими порывистыми объятиями.

– Алекс! Алекс! – плачет Лялька. – Прости меня, прости пожалуйста, я не хотела!

– Не-е-е, – ухмыляюсь я. – Так не пойдёт. Сначала ты мне всё расскажешь. Кто это сделал, Сева, да?

Башка заторможенно, но начинает работать. Лялька заволакивает меня в комнату. Теперь мы сидим так же у двери, только с её внутренней стороны. Лялька неустанно размазывает по своему лицу мою кровь, свои слёзы, ревёт, обнимает меня, снова ревёт...

– Сева? – настойчиво повторяю я не дающий мне покоя вопрос.

И в ожидании ответа наблюдаю за её суетой.

Вскакивает. Мечется по комнате. Хватает какие-то салфетки, что-то ещё, снова падает ко мне. У подножья кровати действительно двустволка, в тусклом свете ночника её багряно-красный отлив смотрится довольно зловеще.

– Ляль, ты с ума сошла? – заговариваю я чуть живее и адекватнее, пока она пытается заткнуть мне все щели тампонами. – Тебя перекрыло, или как?.. Скажи мне, это Сева?! Это важно!

– Нет, – наконец-то отрезает Лялька. Уже собранная, видать, моя красивая рожа её тоже отрезвила. – Это ты.

– Что? Что я? Я спрашиваю, ребёнок от Севы, Ляль?!

– От тебя ребёнок!

– Что?!

Тут я не сдерживаюсь. Резко поднимаюсь, отшвырнув от себя сестрёнку вместе со всей её долбанной аптечкой и дебильством. Однако, обнаружив вдруг, что меня шатает, спешно перебираюсь на кровать.

– Чё за дичь, Ляля?! – Выдергивая из носа тампоны и склоняя голову между разведённых колен, чтобы капало на пол, цежу я. – Не до шуток сейчас, хорош уже!

– А я и не шучу!!! – срывается вдруг она. И тут же кидается на меня, уронив меня на лопатки, причитает мне, оглушённому, дезориентированному окончательно: – Я люблю тебя, Алекс, безумно, больше жизни!!! Нет никакого ребёнка, я всё это выдумала! Просто я хочу быть с тобой, я люблю тебя, как ты этого до сих пор не заметил?! Почему ты этого не понимаешь?! Почему никто этого не понимает, никто!!!

Как только первый шок отпускает, я ещё интенсивнее отдираю и отпихиваю её от себя, отчего она орёт ещё громче и надрывнее. Без остановок, в одно предложение, или даже одно бесконечное слово:

– НетПожалуйстаАлексНеуходиЯнемогубезтебяЯнемогубезтебяЯтебялюблюТыженезнаешьничегоЯнесестратебеникакаяАлекс!!!

Разобрав лишь своё имя, я почти успеваю сорваться с кровати, и тут мой мозг состыковывает: «Я не сестра», – и я падаю обратно.

Тут же встроившись в меня, как 3-д пазл, обвив всем, чем только можно, уткнувшись мне в шею, Лялька замирает, будто не живая. А потом принимается бубнить какую-то ересь:

– То есть… мы с тобой двоюродные, получается. Но я слышала, что так можно. Что такое бывает. Такие пары. Даже у маминой подруги, тёти Светы, сестра замужем за двоюродным братом. И вообще, раньше это даже модно было… Когда всякие там короли были, они же так и женились, на кузинах, кузенах, знаешь…

Я прислушиваюсь к тиканью её наручных часов. К стуку собственного сердца. Постепенно расслабляюсь, почти успокаиваюсь.

А затем начинаю уже мирным, хоть и каким-то чужим, посторонним голосом:

– Пусти, Ляль. – Лялька трясёт головой. – Пусти, у меня ещё кровь не остановилась, мне нельзя так валяться – вырублюсь.

Отпускает. Снова сажусь на край, склоняюсь над полом. И в этот момент мне кажется, что за дверью точно кто-то есть, но решаю не заморачиваться.

– Чё за фантазии, Ляль? С чего ты взяла? – продолжаю вполне спокойно.

– Это не фантазии! – Она подкрадывается ближе. – Я свидетельство о смерти нашла. У Веры Юрьевны. Она, кстати, и твоя бабушка тоже.

– О чьей смерти, Ляль? Я не понимаю.

– О смерти моей настоящей матери, Русланы Калининой.

Я кидаю на неё взгляд.

– Ну, наша мама, то есть твоя мама, родная, она мне не мать, а тётя. Я об этом сама узнала уже после того, как мы с тобой познакомились. Короче, когда они были как мы, у них там любовный треугольник типа был: моя мама, твоя мама… Они, кстати, двойняшки были… И папа мой. Они сначала встречались, тётя Аня, твоя мать, с моим отцом, потом разругались. Подробностей я не знаю, в общем, она от него ушла. Ребёнка родила от другого, от твоего отца, тебя, то есть, понял? Назло моему, типа… А мои тогда сошлись. Только когда появилась я, моя мать умерла, сразу, в родах, и твоя решила заменить сестру, вернуться к любви всей своей жизни, понимаешь?..

– Ничего я не понимаю, Ляль, – бормочу я, давя на виски – башка страшно раскалывается. – Ничерта вообще...

– Поймёшь, я тоже не сразу переварила. Короче, ты, получается, мой двоюродный брат. Наши матери были родными сёстрами, а отцы у нас разные.

– И чего, Ляль? – обдумав, продолжаю я. – Это дела не меняет. Если так, как ты говоришь, почему они сами во всём не признались? Почему ты мне раньше ничего не рассказывала? Что за тайны мадридского двора, блин?

– А, так это из-за видео с котиком.

– ?

– Я смотрела то видео. Ты до сих пор загоняешься, что она тебя бросила. Хотя сам предпочитаешь думать, что простил давно. И, наверно, знать, что она была вынуждена оставить тебя с отцом из-за случайной беременности от другого мужчины всё-таки легче, чем знать, что ради того же мужчины она променяла тебя, своего родного ребёнка, на чужого… Прости… – Она касается моего лица с намерением заглянуть в глаза, но я ей этого сделать не позволяю.

– Знаешь, Ляль, мне плевать! – Спружиниваю с кровати, развернувшись к сестрёнке и нашаривая в глубоком кармане джоггеров свой неутихающий сегодня сотовый. – Мне уже давно не важно, какие у неё были тогда мотивы. Она предала меня не тогда. Не семнадцать лет назад, или сколько там, тринадцать, четырнадцать?.. Она предала меня, когда вернулась. Даже не предала, а перепахала, как следует… Когда обещала, что мы будем видеться. Говорила, что приедет и потом не приезжала. Когда забывала, что мы договорились где-нибудь встретиться. Лечила мои подростковые заскоки психологами, неврологами… Когда перепутала день моего рождения, Ляль!

Лялька соскакивает на пол и снова льнёт ко мне, заставив не разбирая смахнуть вызов.

– Алекс, я сама когда об этом узнала, была в таком шоке, честно! Хотя мне-то всё это преподнесли вообще не так! Для меня из неё сделали почти героиню, та же бабушка… У меня в голове до сих пор не укладывается… Они вообще не хотели, чтобы кто-то знал, представляешь! Никогда. Отец с самого начала поставил условие, что если она превращается в Руслану, то от прошлой семьи она отрекается. Насовсем. От тебя. От отца твоего, естественно. А он, по-моему, его вообще ненавидит до сих пор. И она отреклась. И даже заставила это сделать бабушку. Правда, я думаю, её уговаривать особо и не пришлось. Когда мы с ней говорили об этом, с Верой Юрьевной, она сказала, что твой отец ей и так никогда не нравился. Что он бестолковым был, бесперспективным. Так что она ещё и рада была всему этому. Оказывается, она склоняла маму аборт сделать. Но та так и не решилась тогда. А потом всю жизнь честно выполняла обязанности матери, только моей матери, всю мою жизнь. А я всё равно чувствовала, Алекс, что она меня не любит. Что это просто роль, которую она играет ради отца. И сначала я от этого тоже грузилась и даже винила её, ненавидела, а потом просто поняла кое-что, и меня как отпустило… Бывает такая любовь, Алекс, ради которой пойдёшь на многое… На всё пойдёшь, даже от ребёнка отречёшься. Сумасшедшая, рушащая все барьеры, всепоглощающая…

– Бред, Ляля! – Не выдерживаю я, хватая её руки, чтобы не распускала. – Не любовь это. Я не знаю, что это такое, но не любовь! Выдумка, блажь, что угодно! А любви вообще не бывает!

– Нет, Алекс, я тебя правда люблю! – Она снова выходит на слезу и всё порывается на мне повиснуть. – Если, как ты говоришь, любовь – блажь, то это блажь, за которую умирают! И убивают, между прочим… Войны из-за любви начинаются, вспомни историю! Люди гибнут тысячами!.. И я сейчас уже понимаю нашу маму... Если она так же любила моего отца…

– Перестань, Ляль, между нами всё равно ничего не изменится! Ты моя сестра, полукровная, или двоюродная – это без разницы!

– Но я люблю тебя!!! – Лялька заходится в очередной истерике, с новым запалом бросается на меня, но мне хватает ловкости увернуться и поменяться с ней местами.

Попутно подцепляю с пола ружьё, вставляю в упор между нами, к её плечу прикладом, прижимаю с стороны ствола собой, одной рукой придерживаю, второй поднимаю и пытаюсь насильно разогнуть её холодные пальцы.

– Держи. Нажимай на спусковой крючок.

– Заччем? – мямлит она дрожащими губами.

– Стреляй.

– Зачем?!

– Или ты сейчас выстрелишь, или больше никогда не повторишь эту чухню, ясно?!

– Но…

– Стреляй, я сказал!!!

От испуга она дёргается и, ещё громче разрыдавшись, обессиленно обрушивается на свои колени.

Перехватываю и переламываю ружьё – так и знал, не заряжено. Опускаюсь рядом, кладу и отпихиваю его подальше, закидываю руку на хрупкие подрагивающие плечи.

Трещит телефон.

Минут через десять, не раньше, я готов ответить.

* * *

Сева меня дождался. Только немного не так и совсем не там, где я хотел бы.

Ещё двадцать минут я разговаривал с ним, перемолотым в фарш, через разбитое боковое стекло Карины.

Двадцать минут.

Спасатели сказали, это много.

Сева ушёл за полчаса до начала нового отсчёта, в дождливую ночь с седьмого на восьмое октября 2017-го.

Часть третья. Глава 1

Женя

Лето 2021 года.

Ничего не проходит бесследно*…

До жжения в глазах налюбовавшись чарующей золотой точкой на горизонте, я сворачиваю плейлист, убираю смартфон и наушники в рюкзак и, покончив с привалом, хрущу мелкой галькой под подошвами кедов.

Уже начало смеркаться, а мне ещё необходимо найти улицу и месторасположение отеля, номер в котором я забронировала.

Скажи мне кто-нибудь, что я отправлюсь за тысячу километров от дома одна… Сама не верю. Ещё не так давно я в родном посёлке легко могла заблудиться. На «нашей улице в три дома»*… А сейчас я в Феодосии, на берегу настоящего моря… С ума сойти…

Всё, чего мне хотелось после утомительного перелёта из Москвы в Симферополь и почти трёхчасовой тряски в полудохлом автобусе – это увидеть его, море. Спокойное. Бескрайнее.

Именно такое, каким я себе его представляла. Какое запечатлелось в моей детской памяти.

Море и закат. Соединение двух стихий. Завораживающее зрелище.

Артём тоже мечтал увидеть море.

Мой милый ангел Артём…

Послезавтра тебе бы исполнилось двадцать два года...

Гибель Артёма стала самым страшным ударом для меня после смерти папы.

Это случилось в тот вечер, когда мы отмечали совершеннолетие Наташи. Вернее, как раз я там ничего не отмечала. Я вообще не по своей воле туда попала. Но именно из-за меня всё и произошло.

Снова я. Я самый грешный человек в этом мире.

Чёрт… если б только можно было вернуть время!..

Его пропажу заметили не сразу. Наташа была на него зла и, в отместку заливаясь шампанским, напропалую со всеми флиртовала. Алекс куда-то сорвался после телефонного звонка. Куда подевался Валентин, я даже не задумывалась.

Наконец оставшись в одиночестве, я развалилась на огромной кровати звездой и пребывала в состоянии прострации и полнейшего опустошения.

У меня не было сил ни на что. Ни на переживания, ни на мысли.

Всё, чего я хотела в тот момент – это просто испариться...

И даже когда вернувшийся с улицы, насквозь промокший и бледный Валентин сообщил, что ему не удалось остановить Артёма, что тот сбежал, и что нужно срочно найти его – даже тогда во мне ничего не шевельнулось.

Не было ни предчувствий. Ни страхов.

Я очнулась позже, когда Валентин уже каким-то чудом достучался до Наташи. Не найдя в полном доме народу ни одного трезвого человека, кроме ди-джея, они вызвали такси, и уже в последний момент я успела заскочить к ним в машину.

Помню, как Наташа плакала. Уже после того, как мы добрались до гаража и выяснили, что Артём сел за руль. Как давилась истерикой и неустанно набирала Алекса.

Помню, как плюнув на всё мы вызвали новое такси и, доверившись Валентину, указали водителю красную точку на карте.

Начало длинной пробки.

Но самыми страшными минутами были ещё не те. Самыми страшными оказались те последние полкилометра по трассе, что мы бежали пешком. Спотыкаясь, задыхаясь. И отчаянно надеясь, что мы ошибаемся.

Алекс появился почти одновременно с нами. Я так толком и не разглядела его лицо, но Наташа потом рассказывала, что в первый миг она даже подумала, что они были вместе. Алекс с Артёмом. В одной машине. Говорила, что Алекс был весь в крови. В отличие от Артёма, который, по словам уже Валентина, с первого взгляда, казалось бы, не пострадал.

Именно это и дало нам всем ложную надежду.

Пока мы были там, он словно специально для нас оставался живым и красивым. Только потом мы узнали, что в момент столкновения его сильно зажало рулевой колонкой, раздробило рёбра и разорвало часть внутренностей. И что одно то, что он какое-то время даже с нами разговаривал, можно уже считать чудом.

Он не с нами разговаривал. Только с Алексом. Валентин нас к ним так и не подпустил…

Я останавливаюсь на новый привал. Не оттого, что устала – вес рюкзака на плече ничтожен по сравнению с грузом на душе, от которого мне теперь никогда не избавиться...

Ты учил меня не плакать о мёртвых, но из меня вышла плохая ученица, Тём.

Поднимаю с земли плоский округлый камешек. Запускаю его в море. Слышится тихий спокойный всплеск.

«Круги на воде». Наташа говорила, он любил эту песню.