Текст книги "Царь нигилистов 4 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

Саша периодически возвращался к своей книге «Мир спустя 150 лет». Накануне была закончена глава «Города спустя 150 лет», и Крамской нарисовал заставку с довольно похожим кварталом «Москва-сити», правда Саше с трудом удалось убедить будущего академика не пририсовывать балкончики к стоэтажному небоскребу.

– Посмотрите, он же и так прекрасен, – говорил Саша, – особенно, когда закатное солнце отражается в окнах. Весь, как зеркало.

Крамской нарисовал закатное солнце в окнах и смирился с непривычной архитектурой.

– Ну, и фантазия у вас, Ваше Высочество! – поражался художник. – Я ещё поверю в дома в шесть этажей, даже в восемь, но не в сто!

– Инсулы в Древнем Риме доходили до восьми этажей, – возразил Саша. – Чего ж тут нового!

– Никто не знает, как они выглядели, Ваше Высочество.

– Зато сохранились указы Августа про ограничение высоты в 20 с лишним метров: то есть семь этажей – это еще нормально, а восемь-девять – явный перебор.

– А висячие дороги – это удивительнее висячих садов, – сказал художник. – Этого не было в Риме.

– Мосты, как мосты, – скромно заметил Саша, – просто не через реки, а через другие дороги.

– И через реки – тоже, – улыбнулся Крамской.

– Это называется «транспортная развязка», – объяснил Саша.

Москву-сити Саша заказал в двух экземплярах и один повесил у себя над кроватью, как воспоминание о будущем. Чтобы иногда смотреть и вздыхать об утраченной родине.

Встреча с Пироговым вдохновила его на новую главу: «Медицина через 150 лет». Она обещала стать менее зрелищной, но более скандальной. Саша написал о победе над инфекциями, обстановке в операционной, пересадке сердца и конструировании вакцин. Долго учил Крамского рисовать коронавирус. Дошел до главы «Дети из пробирки». Решил, что церковь все равно запретит, зато можно будет отвлечь внимание от главы про Евросоюз и крушение империй, которую он сочинял параллельно.

Написал подзаголовок «Пол, как вопрос выбора». Но вычеркнул, решив не шокировать общественность.

Готовую главу напечатал на машинке и послал Пирогову с заставкой от Крамского.

Саша вдохновлялся обнаруженной им в личной библиотеке среди старых книг, там в будущем, переводной с немецкого книжкой «Мир в 2000-м году», изданной где-то в семидесятые. Самое интересное, что уж совсем смешных ляпов в книжке не было, хотя видеотелефон упоминался несколько раз, а социальные сети – ни разу.

Но уж предисловие Саша отчасти содрал оттуда.

«Футурология – это наука о будущем, – писал Саша, – хотя очень похожа на фантастику. Ведь ростки грядущего есть в настоящем, и можно, посмотрев вокруг, на современную науку, на нашу промышленность, на изменения в обществе, на борьбу идей, попробовать предугадать, к чему это приведет через полтора века».

Переписка с Пироговым продолжалась. Профессор потихоньку, но методично внедрял в своей операционной Сашины рекомендации, и смертность неуклонно падала дальше. А самое главное, Николай Иванович занялся разведением и испытанием плесени с пироговским масштабом, то есть заставив колбами подвал киевского госпиталя, оного госпиталя ординаторскую, а также свою казенную квартиру. Жаловался только, что плесень штука медленная, растет лениво, а врачи, санитары, сестры, дворники, слуги и домашние недовольны запахом и грозятся выкинуть.

«На меня сваливайте, – писал Саша. – Говорите: это личная Его Императорского Высочества драгоценная плесень. Не трогать, не выбрасывать, беречь, как зеницу ока. Важное тайное государево дело. А то Александр Александрович, как отцу нажалуется – так и голова с плеч!»

Никсе ртутная мазь явно помогала: язв стало меньше, и он сам повеселел. И при этом не проявлял никаких черт безумного шляпника.

А в мае пришло письмо от Менделеева: закон Авогадро проверен и полностью подтвержден, можно готовить публикацию. А в публикации, кроме описания эксперимента, вывод основного уравнения МКТ.

Саша написал, что надо подождать ответа Туринского университета, вдруг, да найдется автор.

В двадцатых числах мая Саша получил объемистую посылку от некоего Феличе Кью.

В посылку было вложено письмо. Слава Богу, на французском.

'Ваше Высочество! – начиналось письмо. – Благодарю вас за интерес к работам моего учителя Амедео Авогадро, графа Куаренья и Черрето. Он возглавлял кафедру высшей физики нашего университета до меня, но, к сожалению, умер три года назад.

Конечно, его сочинения сохранились, хотя и не получили должного международного признания.

Посылаю вам главный труд его жизни: «Физика весомых тел, или трактат об общей конституции тел»'.

Труд тоже был на французском и представлял собой четыре увесистых «кирпича» стариц по 900 каждый.

Теперь осталось найти закон Авогадро.

И Саша начал просматривать «Физику». Несколько раз ему казалось, что знаний французского ему не хватит и придется опять обращаться к Жуковской, но спасал словарь и услужливая помощь Гогеля, к тому же он знал, что ищет.

Гувернер наблюдал за процессом с явным одобрением. Наконец-то гениальное дитё что-то приличное читает, а не этого авантюриста Бакунина!

Закон Авогадро обнаружился в главе «Об относительных массах молекул простых тел, или предполагаемых плотностях их газа, и о конституции некоторых из их соединений». Формулировка была почти привычной: «Равные объемы газообразных веществ при одинаковых давлениях и температурах отвечают равному числу молекул, так что плотности различных газов представляют собою меру масс молекул соответствующих газов».

И Саша сел за печатную машинку.

Гогель посмотрел с ужасом, вздохнул и свалил курить.

«Любезнейший Дмитрий Иванович! – отстучал Саша. – Я его нашел! Мне прислали из Турина учебник по молекулярной физике Амедео Авогадро. Закон там есть!»

И Саша набил полную формулировку.

«Теперь мы можем на него ссылаться», – продолжил он.

И указал название учебника, главу и страницу.

По-хорошему, надо было бы переслать четырехтомник Менделееву, но жаба душила ужасно. Это ж прижизненное издание Авогадро!

Так что Саша вынул из машинки отпечатанный лист и вышел за Гогелем.

– Григорий Федорович, мне нужно послать телеграмму.

Гувернер посмотрел на наполовину заполненный текстом лист, но смолчал.

Осталось прогуляться до Александровского дворца, где в подвале левого флигеля был установлен телеграф.

Телеграфист и бровью не повел на объем и принял «Его Императорского Высочества» телеграмму.

Небогатый приват-доцент Дмитрий Иванович правительственной связью пользоваться не мог и платить бешеные деньги за телеграф – тоже, так что ответил письмом.

Оказалось, что добрый Феличе Кью уже успел и ему ответить и оделить учебником, так что Менделеев обещал подготовить публикацию.

В ночь с 24 на 25 мая 1859 года русский парусно-винтовой фрегат «Громобой» вошел в Мраморное море. Ветер стих, но барометр упал, и впереди было совсем черно.

С шести утра поднялся очень свежий северный ветер и пошел дождь, а в 12 уже подходили к Константинополю. Но из-за дождя и тумана не было видно ровно ничего.

Встали на якорь недалеко от летнего дворца Топхане, и, несмотря на дождь, великий князь Константин Николаевич с женой спустился на берег.

Фасад бирюзового цвета был украшен лепниной примерно везде. Константин Николаевич подумал, что турки силятся выглядеть европейцами, но им катастрофически изменяет вкус. Может, и было бы красиво, но ведь совсем, как торт.

Султан встретил внизу, у лестницы, но аудиенция Константину Николаевичу не понравилась: сидели на разных концах комнаты.

Чете великого князя выделили виллу в парке Эмирган на европейском берегу Босфора. И сюда в свою очередь нанес визит султан. Ждали его долго, но приехал. На «Громобое» дали салют. Константин Николаевич встретил султана у пристани, а Санни наверху.

Разговор с ним получился довольно оживленный. Султан Абдул-Меджид Первый неплохо говорил по-французски. Был красив и одет почти по-европейски, в мундир с явным избытком золотого шитья.

Константин Николаевич все искал случая передать Сашкино письмо.

Абдул-Меджид избегал говорить о политике, так что пустой с ним вышел разговор. В прошлом году было объявлено о банкротстве султанской казны, и повелитель правоверных потерял интерес к делам, все больше стал проводить время в уединении во дворце и, говорят, много пил, невзирая на исламские обычаи.

Не пошла им впрок победа в Крымской войне.

Впрочем, российский бюджетный дефицит тоже колебался около отметки в 20 миллионов, чуть не на каждом заседании Госсовета обсуждали, где взять деньги, но хоть о банкротстве речь пока не шла.

Потом Константин Николаевич встречался с султаном во дворце Долмабахче, столь же перегруженном декором, что и Топхане.

Осматривали город, посетили знаменитый стамбульский базар, катались на каике по Босфору.

30 мая поехали обедать к султану. Санни с Николой султан повел к обеду в Гарем, а мужчины остались в великолепной зале. Во время обеда разыгралась страшная гроза, и один удар прогремел совсем близко.

31 мая отмечали троицу с церковной службой с коленопреклонением на «Громобое».

1 июня был завтрак с султаном, но только вечером в султанском театре Константин Николаевич счел обстановку подходящей для передачи Сашкиного письма. Они были с султаном одни в ложе, а наверху, за решетками, сидел гарем. Абдул-Меджид много разговаривал и смеялся.

– Мой племянник Александр просил меня передать вам письмо, Ваше Величество, – сказал между делом Константин Николаевич, – насколько я знаю, там простое любопытство, даже не дела сердечные. Если он где-то не вполне дипломатичен, заранее прошу его простить, он совсем мальчик, ему четырнадцать, но говорил, что его письмо может только улучшить отношения между нашими странами.

Султан кивнул и погрузил письмо в карман мундира.

Второго июня простились с султаном, который был особенно любезен: уже на корабль он прислал на прощание табак и два удивительных янтаря. После обеда отправились, покинули Босфор и вышли в Черное море.

Май подходил к концу, в начале июня Никсу планировали отправить на купания в Гапсаль – маленький городок на берегу Балтийского моря. Врачи считали, что морские купания помогают от золотухи.

Саша слегка позанудствовал на тему, что Ницца куда лучше, чем Гапсаль, хотя бы потому что теплее, но ему не вняли. А сам Никса был совершенно не против Балтики.

Особенно настаивать Саша не стал, поскольку считал ситуацию спокойной по причине эффективности ртутной мази.

Он бы и сам был не против Балтийского моря, поскольку в будущем был там всего один раз, под Ригой. Но остальных царский детей оставляли в Царском селе.

Из Ниццы недавно вернулась бабинька, так что Саша пару раз обедал у нее в коттедже в Александрии и играл для гостей «К Элизе», «Лунную сонату» и «Полонез» Шопена.

Бабинька смотрела влюбленно.

То, что история с Бакуниным так просто сошла ему с рук, Саша приписывал возвращению бабиньки.

А 26 мая, во вторник, Гогель вручил ему телеграмму.

От Склифосовского. Из Москвы.

«Кажется получилось Подробнее письмом».

У Саши не было ни малейшего желания дожидаться письма.

– Григорий Федорович! Мне срочно нужно в Москву.

– Это к государю, – вздохнул Гогель.

У папа́ был госсовет, мама́ оказалась более доступной. Он нашел её в серебряном кабинете, когда-то принадлежавшем Екатерине Великой, где в ноябре прошлого года они всей семьей читали «Колокол» с письмом Александра Ивановича.

В яркий майский день кабинет выглядел совсем иначе, чем тем ноябрьским вечером: легко и воздушно. Зеркала отражали тонкие растительные узоры на стенах, позолоченную люстру под потолком и зеленые деревья в саду за окном.

Саша даже не стал выгонять фрейлин, ибо Жуковскую совсем не хотелось удалять, учитывая победные обстоятельства, а от умной Тютчевой он ждал поддержки.

– Мама́! – с порога начал Саша. – Они выделили бактерию! Это открытые всемирно-исторического значения! Мы будем подавать на Демидовскую премию!

И он развернул телеграмму на столе.

Мама́ пробежала её глазами, но кажется не вполне поняла.

– Они выделили бактерию туберкулеза, – пояснил Саша. – Склифосовский. В Москве. Это жизнь Никсы.

– С Никсой почти все в порядке, – заметила императрица.

– Дай Бог, если так, – кивнул Саша, садясь рядом с нею на ментоловый диван. – Но не факт. Эта гадость так легко не отвязывается. Я бы продолжил исследования. Да и Никса не один.

Мама́ побледнела.

– Мне надо в Москву, – сказал Саша. – Я хочу всё увидеть своими глазами. И оценить, стоит ли нам кричать об этом во всех медицинских журналах или лучше все перепроверить и убедиться, что мы не ошибаемся. И обнять Склифосовского. Он в десять раз более того заслужил.

– Это сложно, – задумчиво проговорила Мама́.

– Чего тут сложного! – удивился Саша. – Чугунка ходит. Ехать-то одну ночь!

– Немного дольше, – сказала Мама́. – И надо будет приготовить Кремлевский дворец…

– На кой… зачем? – хмыкнул Саша. – В Москве нет гостиниц?

– Гостиница – это не совсем для великого князя.

– Можно инкогнито, – предложил Саша. – Мне совершенно не нужны букеты цветов, фанфары и толпы встречающих. Урядник Петр Михайлов, граф Северный, гимназист Саша Александров.

Мама́ улыбнулась, но покачала головой.

Разговор продолжился вечером за семейным столом в купольной столовой, в присутствии Папа́.

– Ты хоть понимаешь, насколько это серьезное предприятие? – спросил отец. – Такие поездки загодя готовят!

– Билетов нет на поезд? – поинтересовался Саша.

Папа́ вздохнул.

– Царский поезд надо еще вписать в расписание.

– Господи! Ну, зачем царский поезд? Готовить царский поезд для того, чтобы я один мог сгонять на пару дней в Москву? Я же сказал: инкогнито. Могу даже Гогеля не брать. Сам справлюсь. Склифосовский меня встретит в Москве.

– Что? – спросил Папа́.

– Я могу даже не тратиться на гостиницу. Николай Васильевич поставит раскладушку в лаборатории.

Папа́ возвел глаза к розетке на пололке.

– Не понимаю, – сказал Саша. – Если я могу спать на раскладушке у себя дома, почему я не могу спать на ней в лаборатории Склифосовского?

– Ладно, – сказал отец. – Поезжай, но ты должен обещать, что я больше никогда от тебя не услышу имен ни Петрашевского, ни Дурова, ни Бакунина.

– Не могу, – вздохнул Саша. – Революционеры, если их долго не прощать, могут решить, что иначе никак не получиться вернуться в милый сердцу Петербург, кроме как замутив революцию. А если вдруг я об этом узнаю? Что мне тогда делать с зашнурованным ртом?

Отец усмехнулся.

– В этом случае можешь их называть. Но только в этом.

– Хорошо, договорились, – улыбнулся Саша.

27 мая, в среду, билеты на чугунку были на руках у Гогеля. Поезд отходил в шесть часов вечера.

Саша еще успел послать телеграмму, в очередной раз нагло воспользовавшись правительственной связью: «Приезжаю мск 10 утра 28 мая Встречайте».

В половине шестого они были на Николаевском вокзале.

Одним Гогелем, разумеется, не обошлось. Сашу сопровождал камердинер Кошев и лакей Митька, а гувернера слуга Прохор.

Зачем нужна вся эта орава Саша понимал плохо.

Он насмотрелся на пригородные поезда в Петергофе, а вот поезд дальнего следования видел впервые. И, да, было на что посмотреть.

Металлический вагон тёмно-серого цвета имел семь одностворчатых дверей с ручками и поручнями, а под ними вдоль всего вагона тянулась единая подножка, шириной сантиметров в пятнадцать, а над ней – дополнительные прямоугольные ступеньки под каждой дверью.

Гогель открыл дверь и пригласил Сашу в купе.

Оно выглядело почти обычно, если не считать того, что напротив, с другой стороны вагона, была такая же дверь, и вела на улицу, а никак не в коридор. Последний же отсутствовал.

Друг напротив друга имелись обитые красным бархатом довольно узкие диваны, зато с очень высокими спинками.

«Интересно, как же они раскладываются?» – подумал Саша.

Над диванами располагались полки для вещей на красивых кованых опорах.

Он шагнул внутрь, за ним последовал Гогель и сел напротив.

Остальная компания свалила куда-то назад. Саша предположил, что в третий класс. Это очевидно был первый.

То, что окна и двери с двух сторон, ему понравилось, но оставались неясными некоторые бытовые вопросы. «Ладно, потом спрошу», – подумал он.

Паровоз издал гудок, вагон мягко тронулся, и крыша дебаркадера поползла назад, открывая путь жарким лучам весеннего солнца.

Саша всегда обожал поезда. Сидишь, покачиваешься, любуешься пейзажами, медитируешь, наблюдешь проплывающий мимо мир: города, поселки, леса и реки, горы и холмы. Не то, что самолет, из которого видны одни прямоугольники полей да облака.

Но в последнее время, там в будущем, все больше приходилось летать самолетами, отчасти из-за экономии времени, отчасти из-за сокращения железнодорожных маршрутов: где перерезанных наглухо закрытыми границами, где участками разобранных, утративших прибыльность путей.

Он с удовольствием откинулся на спинку дивана и прищурился на солнце.

Вдруг в правом окне появилась человеческая голова. Поезд зашел на поворот, качнулся, и голова отдалилась от окна. Но в следующее мгновение появилась снова, уже в дверном окне.

Саша обеспокоенно посмотрел на Гогеля.

Глава 14

Генерал был совершенно спокоен.

– Григорий Федорович, кто это? – спросил Саша.

– Кондуктор, – сказал гувернер.

– Но он снаружи поезда!

– Конечно, – кивнул Гогель. – А где же?

Ну, да! Коридора же нет.

Визитер был в каске с двуглавым орлом и темно-зеленой форме с двумя рядами пуговиц. Саша подвинулся к двери, присмотрелся и разглядел на пуговицах перекрещенные топорик и якорь.

Кондуктор был здоровым мужиком лет за тридцать и носил усы и бакенбарды.

Он довольно вежливо постучал в окно костяшками пальцев в перчатке.

Гогель кивнул, достал из-за пазухи билеты и сотворил нечто неожиданное. Дело в том, что из отверстия под дверным окном свисал ремень с периодическими дырками. Саша сначала не понял его предназначения, но теперь предположил, что это страховка для железнодорожников.

И ошибся.

Гогель снял ремень со штифта, слегка отпустил, позвонив ему частично уйти в отверстие, и окно поползло вниз, съезжая вдоль внешней части двери.

В купе ворвался грохот колес и запах паровозного дыма.

А Григорий Федорович подал билеты через окно.

Кондуктор, держась за поручень одной рукой, другой принял билеты, кивнул, вернул обратно, и лихо отдал честь.

Поезд в очередной раз ушел на поворот, качнулся, вагон заскрежетал, но железнодорожник каким-то чудом удержался, перехватил поручень правой рукой и сместился вдоль вагона.

А Гогель потянул за ремень, поднимая раму окна.

– Оставьте немного, – попросил Саша.

Поднялся на ноги и высунулся наружу.

– Осторожно! – забеспокоился гувернер.

– Все нормально, – успокоил Саша.

Кондуктор стоял на той самой единой подножке, тянувшейся вдоль вагона, и проверял билеты у очередных счастливых обитателей первого класса.

– Григорий Федорович, а это не опасно? – спросил Саша. – Какая у нас скорость? Километров сорок в час? Пятьдесят?

– Вёрст, – поправил Гогель. – Да, примерно.

– И они не срываются?

– Бывает, – вздохнул гувернер.

– И в туалет надо пробираться также? Или туалета нет?

– Есть, в багажном вагоне. Но я вам не позволю, Александр Александрович! Лучше мы остановим поезд.

– Это не срочно, – хмыкнул Саша. – Не надо ради меня останавливать поезд.

– На станции можно будет сходить, – успокоил гувернер. – Станции примерно через каждые 80 верст.

– В вагон-ресторан тоже переходят на станциях? Или его тоже нет?

– Что? – переспросил Гогель. – Вагон-ресторан? Нет. Поужинаем в Малой Вишере.

Саша уж не стал спрашивать, есть ли в вагоне душ. Собственно, с душем он и сам путешествовал всего один раз, году в 2016-м, когда по всей Европе, через Белоруссию, Польшу, Словакию, Венгрию и Сербию пустили туристический поезд в Болгарию. С вагонами фирмы Сименс, временем в пути трое суток и ценой билета в 20 тысяч рублей.

– Григорий Федорович, а можно билеты посмотреть?

Гогель протянул Саше зеленую картонку с красной сургучной печатью в правом верхнем углу. «Билет для следования по Николаевской железной дороге», – гласила надпись.

Под ней было от руки вписано число и напечатан год, еще ниже: номер поезда и номер вагона, и, тоже от руки: «Генерал-майор Гогель с воспитанником».

Саша порадовался, что его инкогнито соблюдают, почти не греша против истины.

– Билеты по паспорту продают? – поинтересовался он.

– Нет, – сказал Гогель.

– А имя? Верят на слово?

– Прохору – да, – усмехнулся гувернер.

– А сколько стоят?

– 19 рублей на человека, на двоих – 38.

Саша бы, пожалуй, потянул. На свои коммерческие доходы. Но, если бы покупал сам, предпочел бы сэкономить.

– А второй класс?

Гогель пожал плечами.

– 12–13, наверное.

Мимо тянулись чахлые питерские леса с тонкими соснами и заболоченные участки с кривыми стволами без листьев, торчащими из зарослей осоки. А над лесом вставали многослойные северные облака.

Саша, было, задремал, но его разбудил стук в окно.

– Подъезжаем к станции Тосненская, Ваше превосходительство, – объявил кондуктор. – Стоянка 20 минут.

Понятно. Значит, путешествие в режиме междугороднего автобуса: с санитарными остановками каждые 2 часа.

Тосненский вокзал оказался одноэтажным деревянным зданием. Туалет, тоже деревянный, имелся, но был системы: «дырка в полу».

Гогель отошел курить, а Саша отправился гулять вдоль платформы.

Солнце уже стояло низко над горизонтом, и от деревьев протянулись длинные тени.

У самого паровоза стоял человек в такой же форме, как у кондуктора, но в фуражке вместе каски и со свистком на груди.

– Извините, вы начальник поезда? – поинтересовался Саша.

– Обер-кондуктор, Ваша милость!

– Главный кондуктор?

Его собеседник кивнул.

– Видел работу ваших подчиненных, – сказал Саша. – Это что-то из рада вон выходящее! Номер под куполом цирка.

Обер-кондуктор усмехнулся.

– Это нам дело привычное.

– А зачем проверять билеты с риском для жизни? Можно же на остановках проверить.

– Ой ли, Ваша милость! Знаете, сколько желающих проехаться-то с ветерком! На станции пока до них дойдешь, их и след простыл – ищи ветра в поле.

Саша заметил в конце каждого вагона сооружения, напоминающие скворечники, с лесенками, поручнями и такой же дверью, как в купе. И рассматривал ближайший «скворечник» с большим любопытством.

– Это для кондукторов? – поинтересовался он.

– Да, Ваше благородие. Только билеты-то проверять – это не главное. Главное – тормоза. Вы знаете, что поезд должен тормозить с хвоста?

– Нет, хотя…

– Иначе задние вагоны выдавят передние с полотна. Так что главная обязанность кондукторов – это тормозить на спусках и перед станциями.

«Кондуктор, нажми на тормоза…» – вспомнил Саша.

Он только сейчас понял смысл этой фразы.

Подоспел докуривший трубку Гогель.

– Александр Александрович! Ну, куда вы ушли!

– Почему-то мне кажется, что без нас не уедут, – заметил Саша.

– Конечно не уедем! – закивал обер-кондуктор. – Кондукторы все места проверят, прежде, чем тронуться.

Посмотрел на генеральские погоны Гогеля и отдал честь.

– Ваше превосходительство!

Потом перевел взгляд на гусарскую курточку «Александра Александровича», потом опять на генеральские погоны, но загадки сей, видимо, не разрешил. И сдался.

– Скоро мы трогаемся? – спросил Саша.

– Через пять минут. Так что занимайте ваши места, господа.

И они продолжили путь.

Солнце падало на закат, освещая небо алым и оранжевым, пока не скрылось за лесом. Но небо продолжало сиять на западе и плыли над лесом подсвеченные из-за горизонта сиреневые облака.

На стене купе, над окном висел фонарь с белой стеариновой свечкой внутри. Гогель открыл дверцу и зажег свечу. На красном бархате затрепетала тень от его руки.

– Подъезжаем к станции первого класса Малая Вишера, Ваше превосходительство! – объявил кондуктор, повиснув на подножке за окном. – Стоянка один час десять минут.

После остановки свечку экономно задули.

На Малой Вишере был полноценный вокзал. Правда, одноэтажный, зато очень длинный, покрытый желтой штукатуркой, с тонкими колоннами, поддерживающими широкий навес по всему периметру, и двойными окнами, увенчанными полукруглыми арками.

Под навесом, на стенах уже горели газовые фонари.

Саша подозревал, что в будущем он здесь был. Точнее проезжал мимо. Не мог не проезжать, хотя вряд ли выходил из поезда.

Кажется, где-то видел и эти окна, и этот навес, и эти кованые чугунные капители.

Внутри, под голубым сводом располагался буфет. У входа стоял огромный самовар, из которого можно было нацедить кипятку, но Гогель повел Сашу в другой конец вокзала, где стояли столики с белыми скатертями. Путешественникам подали мясной пирог и чай.

Судя по тому, что усатый буфетчик стоял рядом навытяжку с полотенцем через руку, инкогнито соблюдалось не вполне.

Кулебяка была что надо, и пахла свежим хлебом, грибами, яйцами и луком.

Когда поезд отошел от Малой Вишеры, было совсем темно.

Саша смутно надеялся, что белье выдадут на станции, и ожидал найти его на сиденьях, аккуратно упакованным в какие-нибудь бумажные или тканые пакеты, за неимением пластиковых. Но белья почему-то не было.

Он вспомнил, что есть система, когда белье уже застелено на другой стороне полки, положил руку на спинку дивана и потянул вперед. Спинка не поддавалась.

– Александр Александрович, что вы делаете? – спросил Гогель.

– Как что? – удивился Саша. – Пытаюсь разложить плацкарту.

– Разложить?

– Понятно, – вздохнул Саша. – Она не раскладывается.

– Вы где-то видели раскладную?

– Конечно, когда болел, – признался Саша. – А как же спать?

– Можно лечь на сиденье.

– Без белья?

– Без.

«На кой тогда весь этот бархат!» – подумал Саша. И вспомнил, как студентом ездил в общем вагоне, но тогда под рукой был спальник и рюкзак.

Паче чаяния выспался он неплохо, благополучно проспав и Бологое, и Тверь.

Завтракали на станции Клинская около восьми утра. Клинская – станция второго класса – выглядела поскромнее, но и арочные окна, и тонкие колонны, и навес присутствовали.

Путники расположились пить кофе с булочками возле двойного окна.

Саша достал записную книжку и начал карандашом вычерчивать нормальный вагон. То есть со сквозным проходом, туалетом, титаном и тамбурами для перехода из вагона в вагон, дабы добраться до вагона-ресторана. Последний он рисовал уже в купе, а потом до самой Москвы объяснял Гогелю, что к чему.

– Где у нас вагоны делают? – спросил Саша.

– На Александровском литейно-механическом заводе в Питере.

– Отлично! А то я подумал, что в Европе покупаем.

– В основном, конечно, покупаем, – признался Григорий Федорович.

– Сами сделаем, – сказал Саша, – не хватало еще всякую херню покупать!

Гогель одобрительно улыбнулся и даже не упрекнул за неподобающую лексику.

Наконец, поезд очень медленно, вразвалочку въехал под дебаркадер Николаевского вокзала в Москве.

На платформе толпился народ. «Шишку какую-нибудь встречают», – подумал Саша.

– Что-то очень много студентов, – заметил Гогель.

И правда в студенческие шинели была облачена большая часть толпы. Но встречались и барышни с цветами.

Поезд остановился, и кондуктор открыл дверь.

Саша ступил на платформу, и вокзал огласился громовым «Ура!» Вверх полетели студенческие фуражки.

Он не успел оглянуться, как обнаружил у себя на шее несколько венков из роз и пионов и пару букетов в руках. Букеты он оперативно сгрузил растерянному Гогелю.

Нашел глазами Склифосовского и раскрыл объятия.

– Николай Васильевич! Я ужасно рад.

– Простите меня, Ваше Императорское Высочество! – засмущался Склифосовский. – Я и сказал-то паре друзей, но все как-то сразу узнали.

– Да, черт с ним с инкогнито! – сказал Саша.

И поискал глазами что-нибудь типа броневика, танка, балкона, белого коня или хотя бы университетской кафедры. К его услугам была только длинная балюстрада посередине платформы, отделявшая от путей большую часть публики.

Саша довольно ловко вскочил на нее и поднял руку.

– Господа! – сказал он.

И порадовался тому, что не зря в прошлом году вырабатывал командный голос в кадетском лагере.

– Я очень тронут, – продолжил он. – И был бы рад обнять вас всех. Я ничем этого не заслужил и постараюсь вас не разочаровать. Чтобы вы никогда не пожалели, что пришли меня сегодня встречать на вокзал с цветами. Здесь только медицинский факультет или весь Московский университет?

– Юридический! – крикнул кто-то из толпы.

– Физико-математический! – откликнулся кто-то справа.

– Историко-филологический! – отозвались слева.

– Супер! – сказал Саша. – У меня просто нет слов!

Саша уже собирался закончить на этом торжественную часть и спрыгнуть на платформу, но не дали.

– Мы тут читаем вашу конституцию… – заметил юрист, – она ведь ваша?

– Если та, где про права женщин, запрет рассмотрения дел гражданских военными судами и всеобщее среднее образование – то моя, – признался Саша.

– А вам не кажется, что назначение части верхней палаты парламента – это антидемократично? – продолжил студент.

– О! – улыбнулся Саша. – Наконец-то критика слева! А то Сен-Жюст! Сен-Жюст!

И взглянул на Гогеля.

– Григорий Федорович! Я чувствую, нам сейчас часть цветов придется обратно отдавать.

Но студент смотрел серьезно, и Саша понял, что не отшутится.

– Совершенно очевидно, зачем это надо, – продолжил Саша. – И я не собираюсь это скрывать. Чтобы российский царь не превратился в английского короля, который только царствует, а не правит. Чтобы у нашего монарха было хотя бы столько власти, сколько у американского президента, который имеет в парламенте поддержку партии, которая его выдвинула. В обрядовой фигуре монарха я смыла не вижу. В этом случае, народ, боюсь, быстро поймет, что тратиться на все эти бессмысленные церемонии ради якобы символа нации – слишком разорительно и разумнее обойтись без них.

– Почему не республика? – выкрикнул кто-то из историков.

– Отличный вопрос! – сказал Саша.

И окинул взглядом платформу.

– Полиции поблизости нет?

Народ как-то притих.

– Республика – это общее дело, – продолжил Саша. – Это дело, которым надо заниматься изо дня в день. Надо тратить свое время, нервы и силы на бесконечные заседание и комитеты с весьма малым выхлопом. На «говорильню», как у нас любят величать органы народного представительства. А, если мы перестанем заниматься этим «общим делом» обязательно найдется тиран, который подгребет его под себя, не успеем и оглянуться.

– Почему обязательно тиран? – поинтересовался студент-юрист.

– Потому что никому больше это не надо, – объяснил Саша. – Русские – нация не политическая, без опыта парламентаризма. Для нас угроза скатывания в диктатуру очевидна и плохо преодолима. Посмотрите на французов! Нация, куда более политическая, чем мы. И что мы видим?

– Наполеона Третьего, – подхватил историк.

– Именно! – сказал Саша. – Луи Наполеон, пришедший к власти на демократических выборах, сначала разогнал парламент, потом установил авторитарную полицейскую диктатуру и, наконец, провозгласил себя императором.