Текст книги "Царь нигилистов 4 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6

Пирогов взглянул на Андреева и коротко приказал:

– Воду!

Молодой врач взял кувшин, наклонил над больным, и поток воды обрушился ему на лоб.

Пирогов убрал верхнюю часть простыни, расстегнул рубаху на груди прооперированного и начал непрямой массаж сердца. А Щеглов смочил тряпицу явно не хлороформом и поднес к носу больного.

И Саша написал:

РубашкаЭлектричество.

Наконец больной сделал вдох, застонал и открыл глаза.

А Николай Иванович заулыбался.

Саша вздохнул с облегчением и откинулся на спинку скамьи.

Перевел взгляд на Гогеля.

Старый генерал был бледнее неокровавленной части простыни, но держался.

Все разом заговорили, в аудитории поднялся гвалт, и Саша не остался в стороне.

– Екатерина Михайловна, а знаменитый теоретик русского анархизма не ваш родственник? – спросил он у сестры милосердия.

– Нет, – ответила Бакунина, – я не понимаю, о ком вы.

– О Михаиле Бакунине, – объяснил Саша.

– Так звали моего отца, но он был сенатором и губернатором Петербурга, и точно не имел отношения к анархизму, – заметила Екатерина Михайловна. – И так зовут моего двоюродного брата… Вы имеете в виду идеи Прудона?

– Возможно. Они с вашим кузеном единомышленники?

Медсестра перешла на шепот:

– Они были довольно близко знакомы, когда Миша жил в Париже.

– И Михаил… как его по батюшке?

– Александрович.

– Никогда не писал ничего политического?

– Было несколько статей, – призналась Бакунина. – Сначала о немецкой философии в «Отечественных записках», потом в Праге о всеславянской федерации.

– Вот в панславизм не верю, – сказал Саша. – Славянские народы разные, друг друга бы не сожрали. Европу легче объединить, чем славян.

– Об этом он тоже писал, – прошептала Екатерина Михайловна. – О будущей федерации европейских республик.

– Вот это да! – восхитился Саша. – Ваш кузен – пророк. Он ошибся только в одном: в Евросоюз войдут несколько конституционных монархий.

– Это из ваших снов? – очень тихо спросила Бакунина.

– Да.

– Миша ещё писал, что каждый гражданин всеславянской федерации будет иметь право на участок земли.

– Хорошая идея, – сказал Саша. – Только участки будут либо маленькими, либо далеко от столиц.

– Кузен связывал это с революцией…

– Вот без этого ужаса вполне возможно обойтись, в России полно никому не нужных земель, например, на Дальнем Востоке. А где сейчас Михаил Александрович?

Избранную публику в лице Пирогова, Саши с Гогелем, медицинских генералов, Бакуниной и Андреева пригласили в ординаторскую.

И разговор продолжился по дороге.

– В Сибири, – ответила Екатерина Михайловна, – на вечном поселении.

– Ага! – отреагировал Саша. – А что он натворил?

– Он участвовал в нескольких революциях в Европе: во Франции, в Праге, в Дрездене.

– А мы-то тут причем? – удивился Саша.

– Австрийцы приговорили его к смертной казни, – объяснила Бакунина, – а потом выдали России.

– Все равно не понимаю, – сказал Саша, – это, как если бы турки выдали Байрона Британскому правительству, и королевский суд Лондона осудил его за участие в Греческом восстании и сослал на вечное поселение в Австралию.

– Мишу не сразу сослали, – заметила Бакунина, – Первые три года он провел в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, а потом четыре – в Шлиссельбургской тюрьме. Только два года назад государь, ваш отец, помиловал его и перевел на поселение.

– Что без суда? Или Россия подчиняется австрийским законам?

– Суд был, Ваше Высочество, – сказала Екатерина Михайловна, – ещё четверть века назад. Покойный государь Николай Павлович приказал Мише вернуться из-за границы, а кузен отказался. Правительствующий Сенат приговорил его к лишению всех прав состояния и каторжным работам, если вернется в Россию. А всё его имущество было конфисковано в казну.

– Ах, да! Мы же не имеем право свободно выезжать за границу и возвращаться. Какая мерзость! Богатой и свободной стране никого не надо возвращать насильно. Устанем отбиваться от иммигрантов!

– Я читала, – тихо сказала Бакунина.

– Что?

– Вашу конституцию. Теперь я верю, что её написали вы.

– Обалдеть! – поразился Саша. – Сколько же уже экземпляров?

– Не знаю, ходит по рукам. В списках.

– Есть сомнения в авторстве?

– Вы посмотрите на себя в зеркало.

Саша усмехнулся.

– Оно мне ещё льстит.

– Кузен очень болен… – проговорила Екатерина Михайловна.

– Это совершенно неважно, – сказал Саша. – Левый анархизм никогда не был мне близок, но у вашего брата есть блестящие мысли. Конечно, попрошу. Ничего не могу обещать, но попробую. Тем более что вины я за ним не вижу вообще никакой, по крайней мере, судя по тому, что вы мне рассказали.

Ординаторская оказалась небольшой комнатой с высоким окном, поясным портретом папа́ в овальной деревянной раме, настенными часами и накрытым на несколько персон столом, явно сервированным под лозунгом: все самое лучшее для дорогого гостя. Супница, салатница, тарелки тонкого фарфора, хрустальные бокалы, бутылки вина и пара кувшинов на темно-зеленой скатерти. После таких обедов всегда кажется, что чего-то не увидел, точнее, тебе не показали.

По левую руку от Саши снова оказалась Бакунина, по правую – Гогель, а напротив Пирогов между Щегловым и Дубовицким.

Саша поискал глазами, куда бы втиснуть альбом с заметками. Нашел, хотя пришлось отодвинуть вазу с фруктами и бокал.

Щеглов вопросительно взглянул на Гогеля и указал глазами на бутылку.

– Нет, – сказал Григорий Федорович.

– Я совершенно солидарен с моим гувернером, – согласился Саша. – Если в кувшинах квас, то это для меня. Я сюда не пьянствовать пришёл. Григорий Федорович, положите мне салатика, пожалуйста. Салатик – это прекрасно.

Гогель с готовностью исполнил просьбу и бухнул на тарелку здоровый половник заправленного сметаной салата, а квас налил лично доктор Щеглов, хотя после его участия в операции, это действие казалось Саше несколько сомнительным.

При этом слуги в комнате присутствовали. В количестве двух штук.

– Обсудим наши дела? – спросил Саша.

– Да, Ваше Высочество, – сказал Пирогов. – Что вы заметили?

– Все, что я сейчас скажу исходит из теории болезнетворных микробов, – начал Саша.

– Вы действительно запретили своим врачам произносить слово «миазмы», Ваше Высочество? – поинтересовался Щеглов.

– Да, – кивнул Саша.

– Точно! – усмехнулся Андреев.

– Это конечно противоречит принципу свободы слова, – признался Саша, – но в своё оправдание могу сказать, что в Сибирь я за это не ссылаю. Если человек является сторонником миазмической теории, он может найти себе какую-нибудь другую лабораторию. А мне нужны люди убежденные.

– Можно? – спросил Пирогов, указывая взглядом на альбом.

– Да, – кивнул Саша. – Я помню, что там написано.

– Что не так со зрителями? – поинтересовался Николай Иванович.

– Их не должно быть. В крайнем случае, за стеклом. В воздухе, который выдыхает даже здоровый человек, миллионы микробов, которые представляют опасность для открытых ран больного.

– А как же нам учить оперировать? – спросил профессор Дубовицкий.

– Я же сказал: стекло. А в операционной должно быть всё стерильно.

– То есть освобождено от микробов, – перевел Пирогов.

– Совершенно точно, – согласился Саша.

– «Сапоги», – прочитал Николай Иванович. – Я, кажется понял. Их не должно быть, да?

– Конечно, потому что с улицы можно принести целый зверинец: там и навоз, и грязь, и помои, и земля. И чего там только нет!

– Босиком? – поинтересовался Дубовицкий.

– В этом есть своя правда, – сказал Саша. – На востоке никогда не заходят в уличной обуви ни в дом, ни в храм. Но можно и просто поменять обувь или надеть на нее стерильные чехлы из резины или ткани.

– Маски? – прочитал доктор Щеглов, подсмотрев в альбом к Пирогову.

– Можно сделать из марли, чтобы закрывали нос и рот, – объяснил Саша. – Это для хирургов и их ассистентов, которых нельзя отгородить стеклом.

– Понятно, – кивнул Дубовицкий и, кажется, подавил смешок.

Зато Пирогов был совершенно серьёзен.

– Что плохого в шерстяной простыне? – спросил он.

– Все впитывает, – пояснил Саша. – Впрочем, если вы их кипятите, то ничего. А лучше выбросить. Плохо, что серая. Грязь не видна.

– Признаться, я считал достоинством то, что она все впитывает, – заметил Пирогов.

– Микробы будут размножаться, Николай Иванович. Они же живые.

– «Обычная одежда» понятно, – проговорил Пирогов. – А какая должна быть?

– Белые хлопчатобумажные халаты. По крайней мере, светлых тонов. И после каждой операции их надо кипятить. Или выбрасывать.

– Дорого нам это обойдется, – заметил Дубовицкий.

– Не так дорого, как человеческие жизни, – возразил Саша.

– Голые руки мы уже обсуждали, – сказал Пирогов. – Великий князь – последователь доктора Земмельвейса и считает, что руки нужно мыть хлорной известью. Поэтому должны быть резиновые перчатки, чтобы не испортить кожу. Только их нет.

– Буду думать, – пообещал Саша.

– Кожаный фартук тоже покрыт микробами? – спросил Дубовицкий.

– Конечно, – кивнул Саша, полностью проигнорировав иронию.

– Вымачивать в хлорной извести? – поинтересовался Щеглов.

– Возможно, это поможет, – предположил Саша, – но я больше верю в белые халаты.

– Дезинфекция кожи, – прочитал Пирогов. – Кожи больного?

– Да, – согласился Саша.

– Хлорной известью? – спросил Щеглов.

– Может быть, хватит и 95-процентного спирта, – сказал Саша. – Надо экспериментировать.

– С подносом понятно, – сказал Пирогов. – Хотя кажется излишним. Это один и тот же больной.

– Может быть, – согласился Саша. – Но есть человеческий фактор. Кто-нибудь забудет и использует инструменты по второму разу.

– А что не так с нитью? – спросил Николай Иванович.

– Во-первых, она должна быть стерильной, – сказал Саша, – во-вторых, вы откусили её зубами.

– А как? – спросил Щеглов.

– Стерильными ножницами, – пояснил Саша.

– «Рубашка», – прочитал Пирогов.

– Мне она не кажется необходимой во время операции, – сказал Саша. – К тому же это вещь больного, и она нестерильная.

– «Электричество», – озвучил Николай Иванович. – А! Я слышал об этих экспериментах.

– Значит, не я один додумался, что сердце – это мышца, а значит принципиально от лягушачьей лапки не отличается, – улыбнулся Саша.

– Вы имеете в виду опыт Гальвани? – спросил Дубовицкий.

– Конечно. Вы его водой, массажем сердца и нашатырем оживляли, а я искал глазами гальваническую батарею и удивлялся, что ее нет. Больше полувека прошло. А что за опыты?

– Еще в прошлом веке был такой случай, – начал Пирогов. – Из окна лондонского дома выпала трехлетняя девочка. Прибежавший на помощь аптекарь сказал её родителем, что ничем не может помочь, потому что её сердце остановилось: ребенок мертв. Но оказавшийся поблизости некий мистер Сквайерс предложил родителям попробовать оживить их дочь с помощью электричества. И дал несколько разрядов в области груди. Сквайерс нащупал слабый пульс у пострадавшей, хотя с момента смерти прошло не менее 20 минут. Вскоре девочка смогла дышать самостоятельно, а через несколько дней была совершенно здорова.

– Клиническая смерть, – сказал Саша. – Где-то я слышал этот термин «клиническая смерть». Двадцать минут – это вполне возможно.

– Я не слышал про «клиническую смерть», – признался Николай Иванович. – Но название подходящее. Потом были опыты датчанина Петера Абилгарда. Он сначала останавливал сердце курицы с помощью электричества, а потом запускал его вновь. Куры примерно сутки казались оглушенными и отказывались от еды, но потом возвращались к обычной жизни и даже могли нести яйца.

– Я никогда не слышал об этом, – признался Саша. – Но почему бы и нет?

– Потом было эссе лондонского доктора Чарльза Кайта, который описал много случаев оживления людей с помощью электричества в сочетании с искусственным дыханием.

– Опять англичанин, – заметил Саша.

– Да. И не он последний. Наконец, уже в нашем веке, британский доктор Джон Сноу провел ряд опытов по оживлению мертворожденных детей. Иногда успешно.

– И здесь Джон Сноу! – воскликнул Саша. – Похоже, как ученый он крайне недооценен. Я впервые услышал это имя, когда меня объявили его последователем.

– Да, он тоже верил в микробов, – кивнул Пирогов.

– Всё-таки это напоминает манию, – заметила Бакунина, – во всем видеть микробов.

– Екатерина Михайловна у нас самая смелая, -сказал Саша. – Остальным далеко до великобританских карикатуристов: усмехаются, но молчат.

– Ни в коей мере! – возразил Щеглов.

– Нет, Ваше Высочество! – воскликнул Дубовицкий.

– Микробная теория не является общепринятой, но у нее есть сторонники, – сказал Пирогов.

– Я понимаю, что не наглому четырнадцатилетнему подростку ниспровергать ложные научные теории, – сказал Саша. – Но это сделаете вы, Николай Иванович.

И взглянул на Гогеля.

– Вы взяли с собой то, что я вас просил?

Гувернер кивнул и выложил на стол небольшую книжицу страниц в триста. Из нее густо торчали закладки. «Отчёт о путешествии по Кавказу», – гласило название.

– Правда, я не всё тут понял, – признался Саша. – Буду уточнять.

– Книга несколько устарела, – самокритично заметил Пирогов.

– «Отчёт» великолепен, – сказал Саша. – Особенно меня восхитили ваши статистические таблицы, Николай Иванович. Что же вы мне говорили, что двойной слепой метод слишком громоздкий? У вас до него один шаг. Контрольные группы уже есть.

– И где же я там доказываю микробную теорию? – спросил Пирогов.

– Вы не доказываете, вы приводите факты, которые так и хочется проанализировать, обобщить и сделать выводы. Так, эпизод первый, – и Саша открыл закладку. – Страница 17. Рассказ о туземной лезгинской медицине: «В отверстие раны вносится как можно глубже толстая из тряпки сделанная турунда, смоченная едким веществом, обыкновенно мышьяком, и оставляется там на несколько дней». Я специально опускаю детали, потому что иногда они мешают увидеть главное. И замечу сразу, что мышьяк – не только едкое вещество, но и сильный яд.

– Конечно, – кивнул Пирогов. – И?

– Дальше. Страница 66: «Когда мы замечали, что рана начинала делаться вялою, мы заменяли теплую воду ароматическими наливками с прибавлением хлористой воды». Я плохо понимаю, что такое «хлористая вода», но хлор – это яд.

– Хлористая вода – это раствор хлора в воде, – объяснил Пирогов.

– Ниже, на той же странице упоминается некая гемостатическая вода Нелюбина, – продолжил Саша. – Я не совсем понял, как её делают. Николай Иванович, какой у неё рецепт?

– Это кровеостанавливающее средство: гемостатические эфирные масла, вода и 75%-ный спирт.

– Ага! – улыбнулся Саша. – Думаю, что спирт там и есть действующее вещество, по крайней мере, как противовоспалительное средство. Он убивает большую часть бактерий, хотя и не все.

– Может быть, – проговорил Пирогов. – Как кровеостанавливающее средство она не очень эффективна.

– Там же, – продолжил Саша. – «Действие красной ртутной окиси, употребленной в виде присыпки, было изумительно в гноящихся ранах». Я не очень ошибусь, если предположу, что красная ртутная окись – это яд?

– Вы совсем не ошибетесь, – кивнул Пирогов. – И весьма сильный.

– Дальше у вас упоминаются в качестве эффективных средств против нагноения: свинцовая вода, свинцовые примочки, селитрокислое серебро и шпанские мушки. Первые три точно ядовиты. Что такое «шпанские мушки» я вовсе не понимаю, но где-то читал про отравителя, которого судили за использование шпанских мушек.

– Да, – сказал Пирогов, – очень возможно.

– А, если против чего-то эффективны яды, так, может быть, оно живое? – предположил Саша.

– Это ещё ничего не доказывает, – возразил Дубовицкий. – Просто яды эффективны против воспалений.

– А как насчет бритвы Оккама? – поинтересовался Саша. – Зачем нам сущности преумножать?

– Может, именно бактерии – лишняя сущность? – предположил Щеглов.

Пирогов улыбался в усы.

– Это всё, Ваше Высочество? – спросил он.

– Нет, Николай Иванович. А теперь последний удар милосердия…

Глава 7

– Ну, давайте! – сказал Пирогов.

– История, правда, совсем не милосердная, – продолжил Саша. – Я про того пленного мюрида, которому солдаты насыпали в раны сухой конский кал, смешанный с рубленой соломой. Замечательно, конечно, характеризует добрый наш народ!

– У пленника были тяжёлые раны, – заметил Пирогов.

– Я помню, – кивнул Саша. – Итак, страница 128: «Когда мы исследовали его на другой день, то нашли его в самом жалком состоянии. Рана была почти в две ладони шириною, плечо висело с половинкою разрубленной лопатки. Целые полчаса мы должны были очищать рану от соломы и нечистоты; потом, наэфировав больного, мы наложили 13 швов и соединительную повязку. И в этом случае первую неделю провел раненый в самом удовлетворительном состоянии; но потом рана, уже соединившаяся местами, начала расходиться, нагноение приняло худое свойство, показалось вторичное кровотечение, поносы, и мюрид умер от истощения».

– Это бывает, – сказал Щеглов. – Уже кажется, что успех, больной идет на поправку, а потом разложение крови, гнойный диатез или антонов огонь.

– Что такое антонов огонь, я понял, – сказал Саша. – Гангрена ведь?

– Да, – кивнул Пирогов.

– А что такое «разложение крови» и «гнойный диатез»? – спросил Саша.

– Разложение крови – это гнилокровие, – объяснил Щеглов, – продукты гнилостного распада попадают в кровь. Поднимается температура, начинается лихорадка, воспаляются соседние ткани, и человек быстро умирает. Причем кровь становится черной, дегтеобразной, почти не сворачивается, а кровяные шарики распадаются.

– Господа, с вашего позволения я выйду покурить, – изрек Гогель.

– Григорий Федорович, когда же вы бросите? – вздохнул Саша. – Ну, идите, конечно.

И гувернер встал и покинул помещение.

Саша пожал плечами.

– И не съел почти ничего!

– Вы тоже почти не кушаете, Ваше Высочество, – заметил Дубовицкий.

– Духовная пища – гораздо питательнее, – объяснил Саша. – Хотя к этому прекрасному салату я ещё вернусь, не беспокойтесь. Итак, разложение крови – это заражение крови, то есть сепсис?

– Чтобы великий князь нас понял, достаточно на греческий перевести, – улыбнулся Дубовицкий.

– А что такое «гнойный диатез»? – спросил Саша. – Он у вас часто упоминается, Николай Иванович.

– Да, – кивнул Пирогов. – К сожалению, часто. Это гноекровие. Гной попадает в кровь, и приводит к возникновению гнойных нарывов по всему телу. И внутри организма. Например, в легких. Потом лихорадка и обычно смерть.

– Пиемия, – добавил Дубовицкий.

– Понятно, – кивнул Саша. – Последнее слово я где-то слышал. Ещё одна форма сепсиса.

– У вас ведь есть объяснение смерти мюрида с точки зрения микробной теории? – спросил Пирогов.

– Да, конечно, – кивнул Саша. – Вы тщательно промыли его раны, Николай Иванович, но я не видел указания на то, что раствором хлорной извести или ещё каким-то ядом. Вы чаще упоминаете промывание ран теплой водой.

– Да, – сказал Пирогов.

– И не факт, что кипяченой, – заметил Саша.

– Нет, не кипяченой, – признался Пирогов.

И пригубил вино.

– А значит, бактерии в ране не погибли, – продолжил Саша, – а, может быть, и были внесены новые, с теплой водой. Их сначала стало меньше, и мюрид почувствовал себя лучше, но за неделю они успели размножиться и погубили раненого.

– Звучит логично, – сказал Щеглов. – Только их никто не видел. Это только теория.

– Мы наблюдали бактерии в гное, когда у нас с Никсой был Склифосовский, – возразил Саша.

– Я повторил их опыт, – вступился Пирогов. – Они там есть.

– Но это не доказывает, что именно они вызывают болезнь, – возразил Дубовицкий. – Могут быть другие причины.

– Отлично! – сказал Саша. – Какие? Как это ещё можно объяснить?

– Есть теория о внутренних причинах болезней, – начал Дубовицкий. – Нарушается равновесие в организме.

– С чего? – поинтересовался Саша. – Был мюрид, молился Аллаху, почитал своего муршида, то бишь учителя, шёл на поправку. А тут вдруг равновесие нарушилось?

– Осознал, что в плену, – предположил Дубовицкий. – Сначала его слишком отвлекала боль, а когда стало лучше, появилась возможность задуматься. Чеченцы плохо плен переносят.

– Ага! – усмехнулся Саша. – Заражение крови от депрессии!

– Депрессии? – переспросил Щеглов.

– Меланхолии, – перевел Пирогов. – Французы придумали новый термин пару лет назад. Ещё в словарях нет.

И внимательно посмотрел на Сашу.

– Меланхолия, конечно, мерзкая штука, – хмыкнул Саша. – Поэтому я предлагаю такой эксперимент. Делите пациентов на три группы: первым играете похоронные марши, вторым – Штрауса, а третьим – ничего. И смотрите, как это отражается на смертности после операций.

– Нужды нет, – сказал Пирогов. – Земмельвейс это уже делал. И сейчас многие думают, что родильную горячку вызывает эмоциональное потрясение у роженицы. Чтобы это проверить, Земмельвейс пригласил священника, который каждый день с колоколом обходил палаты и соборовал умирающих. Женщины на соседних койках были в ужасе.

– И как это повлияло на смертность? – поинтересовался Саша.

– Ваше Высочество, ну вы же знаете ответ, – улыбнулся Пирогов. – Никак!

– Есть ещё воля Божья, – сказал Дубовицкий.

– Знаете, что? – спросил Саша. – Я верю в две вещи: факты и логику. Земля круглая, она вращается вокруг Солнца, лягушачья лапка дергается, если через неё пропустить ток, а если мыть руки раствором хлорной извести, смертность падает на порядок. Из «А» следует «В», из «В» следует «С», и из «С» следует «D». А всё это ваше мистическое словоблудие – не для меня!

От дверей послушался вздох. Там стоял Гогель, только что вернувшийся после перекура, и с ужасом смотрел на Сашу.

– Александр Александрович, вы говорите, как атеист, – сказал он.

– Ни в коей мере, – возразил Саша. – Садитесь, Григорий Федорович, я вам сейчас все объясню.

Гогель обреченно вернулся на место. Куда ещё подопечного заведут по пути познания неблагонадежные профессора!

– Господь создал этот прекрасный мир, – сказал Саша, – а нас наделил искрой Божьей, которую мы зовём разумом. Насколько она улучшает бытие наше – вопрос дискуссионный, но Господь же не зря это сделал. Видимо он хотел, чтобы мы что-то поняли. Чтобы мы познали его творение. А сказать «воля Божья» – это отказаться от познания. Это не ответ, это отказ от ответа. А значит, поведение совсем не православное, а наоборот – совершенно атеистическое, поскольку противоречит воле Божьей.

– Ну, может быть, – буркнул Гогель.

И уперся взглядом в тарелку.

– Так, господа, какие ещё аргументы, кроме воли Божьей? – спросил Саша.

– Ваш опыт с морскими свинками тоже мало что доказывает, – не сдался Дубовицкий. – Вы же не одни бактерии им вводите, а гной, в котором много что есть, в том числе миазмические яды.

– Получим чистую культуру, – сказал Саша. – Это только вопрос времени.

И посмотрел на Андреева.

Тот опустил глаза.

– Даже, если микробная теория верна, это не доказывает, что микробы занесены извне, во время операции, – заметил Щеглов. – Есть же самозарождение жизни.

– Что? – спросил Саша. – Самозарождение жизни? Это про мышей, которые заводятся от грязного белья?

– Не совсем, – возразил Щеглов. – Не на таком уровне. Вам не известно о последних опытах Феликса Пуше?

– Нет, – признался Саша. – Я вообще не знаю, кто это.

– Французский ученый, доктор медицины, ботаник, зоолог, директор Руанского музея естественной истории, – объяснил Щеглов.

– И что за эксперименты?

– Пуше показал, что микроорганизмы растут и после их нагревания до 60 градусов в присутствии кислорода, хотя должны разрушаться под действием тепла.

– И где он их выращивал? – поинтересовался Саша.

– Он брал прожаренное сено и пропускал через него искусственно получаемый кислород, – ответил Щеглов. – От атмосферного воздуха вся система была изолирована ртутью. И после этого он обнаруживал в сене микроорганизмы.

– Плохо поставленный эксперимент, – предположил Саша. – Наверняка, был контакт с воздухом.

– Французская академия тоже это предположила, – сказал Пирогов. – Но вопрос не разрешен до сих пор. Дискуссия продолжается. Есть сторонники Пуше, и есть противники.

– Есть сторонники у теории спонтанного самозарождения жизни? – удивился Саша. – До сих пор?

– Да, Ваше Высочество, – подтвердил Пирогов. – И весьма убежденные.

– В самозарождение органических молекул я ещё могу поверить, – сказал Саша. – Но самозарождение бактерий – это полный бред. Они слишком сложны для этого.

– Почему вы думаете, что бактерии сложны? – спросил Щеглов.

– Ну, как? – удивился Саша. – Это же клетка. Клеточная мембрана, ядро…

Честно говоря, в наличии ядра у бактерий Саша совсем не был уверен, поэтому решил не бросаться термином «митохондрия».

– Такое впечатление, что вы не вылезаете из современных журналов по медицине, – заметил Пирогов. – Но принимаете предположения за открытия. Никто не видел у них ядра. У клеток растений – да. А про бактерии мы пока не знаем. И с клеточной стенкой та же история. У растений – да. Бактерия, конечно, чем-то отделена от внешней среды, поскольку обладает формой. Но это всё, что нам известно.

– По поводу журналов – преувеличение, – признался Саша. – Что-то читал, что-то слышал.

– И умеете анализировать, – заметил Пирогов.

– Надеюсь, – скромной улыбнулся Саша.

– Господа, Ваше Высочество! – торжественно начал Пирогов. – Я ведь тоже подозревал, что миазмы содержат что-то органическое, поскольку иногда ведут себя так, словно способны размножаться. И я хочу сделать заявление. Речь пойдет о вас, Александр Александрович.

Саша посмотрел с любопытством.

– В начале августа прошлого года вы встретились с Николаем Склифосовским и рекомендовали ему кипятить хирургические инструменты, – сказал Пирогов. – Я, конечно, быстро узнал об этом. Было совершенно очевидно, что это вариация метода Земмельвейса, который обрабатывал инструменты раствором хлорной извести. С точки зрения микробной теории результат должен был быть таким же: гибель возбудителей болезней.

Но Земмельвейс только и успел, что прочитать несколько публичных лекций, хотя уже имел последователей. Честно говоря, я не очень в него верил, а доказательства не казались такими уж убедительными. Так что взялся проверять только потому, что привык проверять всё.

Первые две операции прошли успешно, но в третьем случае начался гнойный диатез. Надо признать, что и случай был серьёзный: ампутация бедра. Вообще операция опасная для жизни. И я прекратил эксперименты, тем более что кипячение инструментов – дело хлопотное, а от мытья рук в хлорке кожа сохнет, натягивается, как на барабане, и горит, как от ожога.

– Инфекцию занесли с повязкой, бельём или этой вашей корпией, – сказал Саша. – Надо было прожаривать или обрабатывать горячим паром. Кстати, почему не вата? Чем вата хуже?

– Дороже, – объяснил Щеглов.

– Я проверяю корпию под микроскопом, – сказал Пирогов. – Грязную не использую.

– Этого мало, – возразил Саша. – В микроскоп не всё можно увидеть. И три случая – не статистика.

– Да, конечно, – сказал Пирогов. – Это не конец истории. Потом была ваша голодовка, Ваше Высочество, и тогда я счел своим долгом проверить ваши идеи так, как они того заслуживают. Я сделал более двадцати успешных операций подряд. После этого я потерял одного пациента, но было уже понятно, что метод работает. Я больше не оперирую иначе. Сейчас уже очевидно, что смертность упала в пять-шесть раз. Возможно больше. Это просто удивительно! Я же думал, что смертность для данной операции – вообще постоянная величина, что только не делай.

Я не хотел это обнародовать, пока не набрал достаточной статистики, но думаю, что Второй сухопутный госпиталь уже может подключиться к эксперименту.

– Хорошо, Николай Иванович, – кивнул Щеглов. – Не все будут довольны, но мы попробуем.

Пирогов посмотрел на свои ладони.

– Да, – улыбнулся он, – спасает то, что я оперирую только дважды в неделю.

– Но ведь человеческие жизни того стоят? – спросил Саша.

– Конечно, – сказал Пирогов.

– Я попробую сделать перчатки, – пообещал Саша. – Если только современные технологии позволят. Не всё возможно. Нобель взялся за резиновое производство в Петербурге. Пока речь шла о шинах, но, надеюсь, этим не ограничится. Скорее всего, будет совместное предприятие с американцами. Или купим у Гудиера патент на вулканизацию. Посмотрим.

Пирогов кивнул.

– Николай Иванович, – продолжил Саша, – когда вы будете писать очередной отчет, можно будет сделать графики для таких неспециалистов, как я? Таблицы хороши, но графики нагляднее. И с такой вертикальной чертой: здесь дата начала использования метода Земмельвейса, а тут мы начали прожаривать бинты и стерилизовать вату на пару.

– Обязательно, – сказал Пирогов. – Не такой уж вы не специалист.

– Не льстите, – улыбнулся Саша. – Я пропагандист, вся моя роль сводится к пропаганде.

– Какое ужасное слово! – отреагировал Гогель.

– Почему? – удивился Саша. – Не обязательно же пропагандировать всякую гадость. Нам надо, Николай Иванович, чтобы метод Земмельвейса у нас использовали не только в Киеве, Москве и Петербурге, а по всей империи.

– Уже не совсем Земмельвейса, – заметил Пирогов.

– Не суть, – сказал Саша, – хотя, хотя… Если это поможет пропаганде, пусть будет метод «Земмельвейса-Романова».

– Быть по сему, – резюмировал Дубовицкий.

– А можно будет больницу посмотреть? – спросил Саша.

– Конечно, – кивнул Щеглов.

Саша прикончил салат и запил квасом, который хоть и выдохся за время научной дискуссии, но был вполне приятен на вкус и пах свежим черным хлебом. От котлет отказался, ибо время не ждёт.

И они покинули ординаторскую и пошли по высоким залам больницы, между рядами простых железных кроватей. Огромные палаты на двадцать человек, довольно много света и воздуха, неизменные портреты папа́ над дверьми, настенные часы с гирями и маятниками, иногда группки студентов вокруг профессоров и у постелей бальных. В студенческих мундирах и сапогах. Какие ещё халаты! Правда, бельё на кроватях относительно чистое, больничный запах присутствует, как и в ординаторской, но вполне терпим и не переходит в вонь от гноя и испражнений.

У каждой кровати – черная аспидная табличка, где тонкими белыми буквами написано имя больного, возраст, статус, диагноз и дата поступления.

Иногда Сашу узнавали, так что «движением ладони от запястья» ему приходилось возвращать больнице уют медицинского учреждения.

– Лежите, лежите!

Саша остановился у одной из таких табличек: «Иван Мухин, 28 лет, солдат, костоеда стопы, 20 апреля 1859 г.» Его привлекло то, что соседняя кровать была пустой.

– Можно присесть? – спросил он.

Судя по всему, солдат его не узнал, потому что сказал:

– Садитесь, Ваше благородие!

Саша резко повернулся к остальным и выставил руку открытой ладонью к своим проводникам.

– Господа, все в порядке!

И они промолчали.

– Вы Ивана Семеновича сын? – спросил солдат.

– Нет, – ответил Саша, – я Николая Ивановича ученик.