Текст книги "Царь нигилистов 4 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

– А! – улыбнулся солдат. – Тоже хотите пойти по врачебной части?

– Я-то хочу, – сказал Саша, – но батюшка вряд ли позволит.

– А батюшка чего хочет?

– Чтобы я стал военным.

– Так батюшке-то, может, и виднее.

Саша обернулся к сопровождающим.

– Господа! А вы можете пойти покурить.

И встретил вопросительный взгляд Пирогова.

– Кроме Николая Ивановича, – кивнул он.

И публика свалила доканывать свои легкие.

В серых глазах Ивана Мухина мелькнуло некоторое удивление.

– Эка вы генералами-то командуете, Ваша милость!

– Николая Ивановича все уважают очень, – объяснил Саша.

– Это, конечно! – улыбнулся солдат. – Николай Иванович, помните в Крымскую, как мы вам раненого принесли, а у него головы нет?

– Помню, братец, – усмехнулся Пирогов.

– Нам фельдшер кричит: «Вы, куда его? У него же головы нет!» А мы говорим: «Все в порядке: голову за ним несут, а Пирогов уж привяжет, как-нибудь».

– Вы Крымскую прошли? – спросил Саша.

– Да в Севастополе это было. Думал, уж целым вернулся, только пуля пробила стопу. Но зажила вроде. Ан, нет! Нагнала меня рана. Все равно пришлось отнять.

– А теперь что? – спросил Саша. – Вы из крестьян?

– Да в деревню вернусь. Может барин приспособит к чему: лапти плести, из дерева резать что-нибудь. Для этого же бегать не надо.

– А не будет барина? Воля скоро.

– Знаем, Ваша милость! Мы барином землю-то уже разделили. На оброке пока.

– И кто теперь «приспособит»? Может, ну её, волю?

Саша никогда не любил Маяковского, однако вспомнилось: «Война – завод по выделке нищих».

– Волю, не ну её, – сказал солдат, – воля – она и без ноги воля, Ваше благородие.

– Все бы так! – вздохнул Саша.

И вспомнил историю про дуга Пушкина Каверина, к которому пришел его крепостной кучер и предложил 1000 рублей за свою свободу. «Я бы дал тебе тысячу рублей только за мысль о свободе, – сказал Каверин, – но денег у меня нет, а потому отпускаю тебя бесплатно».

Саша улыбнулся.

– Он будет ходить, – сказал Пирогов, – не плясать, но ходить будет. Ему делали операцию по моему методу. Часть пяточной кости прирастили к костям голени, это даёт опору для ходьбы. Кости могут срастаться.

– Не знал об этом, – признался Саша. – Тогда дай Бог.

И наконец перешел к тому, ради чего это устроил.

Глава 8

– Как вам тут? Не бросают лекари?

– Нет, уход хороший.

– А кормят как? – поинтересовался Саша.

– Хорошо. Щи вот сегодня были.

– Со сметаной?

– Нет, но наваристые. И с хлебом.

– С черным?

– Да, Ваше благородие. Горячим ещё, только из печи!

– Николай Иванович, – сказал Саша. – А можно мне тоже таких щей поесть? С местной кухни?

Пирогов усмехнулся.

– Можно…

Задумался над обращением и не продолжил.

– Удачи вам, – сказал Саша, вставая, – и работу найти. А если не получится, вы Ивану Семеновичу передайте, он передаст Николаю Ивановичу, а Николай Иванович – мне. А я что-нибудь придумаю.

– Знаете, Ваша милость, – сказал солдат, – говорят, царевич, второй сын государя, лакеям говорит «вы»…

– Странный он, да? – поинтересовался Саша.

– Просто непривычно, – пожал плечами солдат.

– Так привыкайте, через два года воля.

В столовой для больных Саше налили большую тарелку щей и вручили кусок черного хлеба. Тарелка была простой, глиняной, коричневого цвета. Но все-таки не железной тюремной миской, чего Саша, признаться, боялся.

Пирогов сел рядом.

– Вы с самого начала это задумали? – спросил он.

– Конечно, – без тени смущения признался Саша. – За обедом был слишком изысканный салат и тонкий фарфор. Вот я и пошел искать скелет в шкафу.

– Ну, что вывели нас на чистую воду?

– Не-а, чему очень рад. Но, может быть, чего-то не заметил. Или мне и вас надо было выгнать, когда я с раненым говорил.

– Ваше Высочество, я возглавлял здесь клинику госпитальной хирургии 10 лет назад и надеюсь, что традиции сохранились.

– Не обижайтесь, – сказал Саша.

– Здесь не на что обижаться, – проговорил Пирогов. – Было здесь всё, чего вы искали. Крали в открытую. Казенные продукты вывозили подводами, больные голодали, сидели в холоде без дров. Лекарства продавали на сторону, заменяя подделками: бычья желчь вместо хинина, прогорклое масло вместо рыбьего жира, разведенная зола вместо обезболивающего. А меня упрекали за то, что слишком много трачу йодной настойки, и чуть не объявили помешенным.

Саша несколько старомодно, двумя пальцами, отдал честь.

– От помешанного помешенному.

– В Крыму было гораздо хуже, – продолжил Пирогов. – Я осматривал временный госпиталь в Бахчисарае. Описать такое нельзя! Горькая нужда, медицинское невежество, безалаберность и бессовестность. Не госпиталь, а нужник! Триста шестьдесят раненых, сваленных в беспорядке на нары, один к одному, без промежутков, все вместе, с гнойными ранами и с чистыми, выздоравливающие и умирающие, в нетопленных палатах, без одеял и горячей пищи. Не перевязанные более суток. И комиссар говорит, что кухонных котлов пока не имеется. Я иду, срываю замок с сарая, а там лежат новые котлы.

– Приготовленные на продажу, – усмехнулся Саша. – Комиссар – это вроде интенданта?

– Да, кригс-комиссар, – объяснил Пирогов, – обязан заведовать хозяйственной и административной частью и блюсти интересы казны.

– Блюдут на отлично! – хмыкнул Саша. – Через «я», как в одном эмоциональном русском междометии. Под суд-то отдали подлеца?

– Куда там! Опытный был комиссар. Все угрозы съел, не поморщившись, только, приложив два пальца к козырьку сказал: «Видали мы этаких».

Саша занялся щами. Они было вкуса не ресторанного, но вполне съедобны. А хлеб так просто хорош.

– Здесь у вас больные с гнойными и чистыми ранами разделены, Николай Иванович?

– Конечно. Но это не всегда удаётся на поле сражения. На весь Крым во всех госпиталях и больницах было чуть больше двух тысяч коек, а раненых под при Альме более трех тысяч, и под Инкерманом – ещё шесть тысяч.

Я уехал из Бахчисарая поздней осенью, в ноябре 1854 года. Вся дорога до Севастополя на протяжении тридцати верст была загромождена транспортами с ранеными, орудиями и фуражом. Дождь лил, как из ведра, больные, и между ними ампутированные лежали по двое, по трое на подводе, стонали и дрожали от холода. Люди и лошади едва двигались в грязи по колено. Падаль валялась на каждом шагу, из глубоких луж торчали раздувшиеся животы падших волов и лопались с треском. Каркали птицы, стаями слетевшиеся на добычу, орлы и коршуны гордо сидели на остовах трупов, расправив крылья, кричали измученные погонщики и гремела вдали канонада севастопольских пушек.

В Севастополе врачей не хватало. Да что там! Не было приготовлено ничего: ни белья, ни транспортных средств, ни инструментов, ни лекарств. Недоставало пищи и питьевой воды. Мы снова начали оперировать без хлороформа.

«Война – это ветер трупной вонищи», – вспомнил Саша из нелюбимого Маяковского.

А Пирогов продолжил.

– Я приехал в Севастополь через восемнадцать дней после Инкерманского дела, и там еще были тысячи раненых, лежавших скученно на грязных матрасах. И десять дней с утра до вечера я должен был оперировать тех, кому операции должно было сделать сразу после сражения.

Нас спасал Нахимов. У него была такая же записная книжка, как у вас. Он открывал её и говорил: «Чем могу помочь?» А потом у нас появлялись бани, сушеная зелень и матрацы со склада.

Саша открыл блокнот и спросил:

– Чем могу помочь?

Пирогов положил ладонь поверх его руки, державшей карандаш.

– Пока ничем. Не война, слава Богу. Я напишу, если будет надо.

– Если всё упирается в деньги, я скорее всего найду, – сказал Саша. – Я обычно умею их находить.

– Двадцать пятого ноября я отправился в Симферополь, – продолжил Пирогов. – Там раненые были рассеяны в двадцати местах. Под госпитали отдали губернское правление, дворянское собрание, благородный пансион и много частных домов. Паркет в дворянском собрании был покрыт коркой засохшей крови, в танцевальной зале стонали сотни ампутированных, на хорах и биллиарде лежали корпия и бинты.

Сестры Крестовоздвиженской общины ухаживали за ранеными, раздавали им сахар, чай и вино. На другую прислугу нельзя было положиться.

Я писал оттуда письма жене, но не все решался послать, потому что в них было много правды.

– Если в письмах слишком много правды, посылайте их мне, – сказал Саша. – Я её не боюсь. Главное, чтобы по пути не перехватили.

– Раненые ночевали в открытом поле, – продолжил Пирогов. – И негде было взять даже кружки горячего чая. Поздняя осень. Льют дожди, идет мокрый снег, и раненые едва прикрыты шинельками. До Симферополя доезжал едва каждый десятый.

Зато там, в тылу, шустро бегают комиссары, армейские поставщики, военные чиновники и крадут так, что описать невозможно. Прямо со складов исчезают целые подводы муки, крупа, мясо, сапоги и полушубки. А народ говорит: «Вся Россия щиплет корпию, а перевязывают ею англичан».

– Как писала Екатерина Великая: «Значит есть, что красть», – заметил Саша. – Это действительно полбеды. Экономика работает. Нужна только политическая воля.

– Я подавал докладные генерал-губернатору, требовал принятия срочных мер, да все без толку!

– Не ваша воля, Николай Иванович, – заметил Саша. – Политическая. И много отваги. У Екатерины Алексеевны не было.

«Иначе ей бы пришлось вешать своих любовников», – подумал Саша.

– Она была из лучших, – сказал Пирогов.

– Конечно. Про остальных и говорить нечего.

– Не работа страшит, Ваше Высочество, не труды, не служба, а эти вечные преграды, которые растут, как головы гидры: одну отрубишь, другая выставится.

– Мне больше нравится метафора про резиновую стену. Как бы далеко не зашел, отбросит назад.

– Я был потом у государыни, вашей матушки, и рассказал ей о севастопольском воровстве. В это время вошел государь и все услышал. Он не верил, выходил из себя и говорил: «Неправда, не может быть!». А я отвечал: «Правда, государь, я сам это видел!»

– Да, ладно! – усмехнулся Саша. – Папа́ не знает того слова, которое испокон характеризует русскую жизнь?

Профессор взглянул вопросительно.

– «Воруют!» – сказал Саша. – Карамзин, вроде. Думаю, отец не хотел верить. Потому что, если поверить, надо действовать. А рецепт борьбы с коррупцией давно известен: надо повесить парочку друзей. Вряд ли он морально готов.

– Вы же против смертной казни, – вмешался женский голос.

Саша поднял глаза от тарелки.

Рядом стояла Екатерина Михайловна.

– Принципиально не то, что повесить, а то, что друзей, – объяснил Саша.

– Ваш батюшка поверил в конце концов, – сказал Пирогов. – Воскликнул: «Это ужасно!» И добавил, почти, как вы: «Дай Бог, чтоб почаще, погромче и поболее высказывали истину».

Саша подумал, что любитель крамольных лозунгов «не врать и не воровать» Пирогов, – всё же тайный советник, а не сидящий на строгом режиме заключенный. И это даёт надежду.

Но спросил:

– Дела-то были? Следствие? Суд?

– Были, – кивнул Пирогов. – Екатерина Михайловна, помните, как вы аптекаря в Херсоне застрелили?

– Он сам, Николай Иванович, – возразила Бакунина.

– Что за история? – заинтересовался Саша.

– Истинные сестры милосердия, – улыбнулся Пирогов. – Так и нужно. Одним мошенником меньше. Сестры подняли дело, довели до следствия, а дела Херсонского госпиталя видно настолько были «хороши», что аптекарь решил сам себя на тот свет отправить.

– Аптекарь, конечно, не царский друг, – заметил Саша, – но надо же с чего-то начинать.

– Они им не ограничились, – продолжил Пирогов. – Чего только не делали! Кроме того, что стояли у операционных столов и дежурили у постели раненых, они ревизовали аптеки. И выводили на свет мерзавцев, которые норовили подсунуть известковую воду и настой ромашки вместо раствора хлорной извести для гнойных повязок. В госпитальных кухнях отмеряли по норме продукты, запечатывали котлы, чтобы похлёбку не разворовали и находили на складах «затерянные» палатки, «забытые» одеяла и «списанные» матрасы. Я сначала более по инстинкту, чем на основе опыта, был убежден в значении женского участия. Но они презирали все злоупотребления администрации, все опасности войны и даже самую смерть.

– Николай Иванович! – сказал Саша. – Я только сейчас понял, насколько это гениально. И дело не в том, что они женщины. А в том, что это независимая структура. Ведь сестры подчиняются только Елене Павловне и вам.

– Да, и врачам надо быть более независимыми от армейского начальства, а то они только и ищут, как бы угодить.

– Переподчинить министерству здравоохранения? – предположил Саша.

– У нас нет министерства, – улыбнулся Пирогов. – Раньше была коллегия, а теперь только департамент в Министерстве внутренних дел.

– А если будет министерство? – спросил Саша. – Что вы об этом думаете?

– Ну, это поднимет престиж, конечно. И добавит независимости.

– А меня будут упрекать в стремлении преумножить бюрократические сущности, – заметил Саша. – Но обдумаю. Я запомнил.

– Вам государь поручил проверить нашу кухню, Ваше Высочество? – поинтересовалась Бакунина.

– Нет, что вы! – улыбнулся Саша. – Исключительно моя инициатива. Кстати, посуду хорошо бы тоже обдавать кипятком. По крайней мере, выдерживать в горячей воде при температуре не меньше шестидесяти градусов. Вы это делаете?

– Думаю, моют теплой, – признался Пирогов. – Я скажу Щеглову.

– Или с раствором хлорной извести, – предложил выход Саша. – Через посуду тоже все передается.

– Как вы решились на такой подвиг? – спросила Бакунина, указав глазами на опустевшую тарелку.

– Я отчасти фаталист, – улыбнулся Саша. – Если там, – он указал глазами на потолок, – ещё считают, что я нужен на земле, то не заболею. Кстати, ещё одно замечание. Очень большие палаты. Я понимаю, что свет, воздух, вентиляция. Но, если один человек схватит какую-нибудь больничную инфекцию, то её схватят все двадцать. Не бывает такого?

– Бывает, – кивнул Пирогов.

– Я запомнил из вашего отчета, что смертность после операций у вас была меньше в маленьких больницах, а не больших госпиталях. Реально палаты разгородить хотя бы ширмами?

– Думаю, да, – сказал Пирогов. – Только это бесполезно. Миазмы перейдут с воздухом над ширмами.

– Бактерии, – поправил Саша. – Перейдут. Но не в таком количестве. Сделайте в одной палате и посмотрите на результат.

– Мы обсудим с Щегловым и Дубовицким, – пообещал Пирогов.

– А независимые структуры нужны везде, – продолжил Саша, – где люди несвободны и не могут за себя постоять: в армии, в больнице, в сиротском доме, в тюрьме. Екатерина Михайловна, как вы думаете, есть те, кто пойдут в тюрьму и будут смотреть, не голодны ли заключенные, человеческие ли у них условия, есть ли у них матрацы и бельё?

Бакунина медленно опустилась напротив.

– Найдутся, Александр Александрович, – сказала она.

– Я бы сам возглавил, – сказал Саша, – но не чувствую себя достаточно компетентным. Разве Общество попечения гауптвахт. Нужно найти человека, который бы этим горел. Мне представляется какой-нибудь бывший декабрист или петрашевец. То есть человек честный, прогрессивных взглядов, прошедший через всё это и способный сочувствовать арестантам.

– Достоевский? – предположила Бакунина. – Он уже в Петербурге.

– Нет, – покачал головой Саша. – Федора Михайловича я не затем вытаскивал. Ему надо делать великой русскую литературу. Думаю, ещё найдутся.

– Государственные преступники, – очень тихо сказал Пирогов.

– Прощены, значит, не преступники, – заметил Саша. – А все дело петрашевцев, судя по тому, что я о нем знаю, было материалом для звездочек на погоны одного подлеца, который состряпал заговор из литературного клуба. Слушали письмо Белинского! Прямо страшное преступление! Экстремизм и терроризм в одном флаконе. Измена Родине! Про то, что спасение ни в мистицизме и аскетизме, а в просвещении и разумных законах.

– Государь… – проговорил Пирогов.

И взгляд его выразил сомнение.

– Папа́ я попытаюсь уговорить, – пообещал Саша. – Он не без сердца.

В столовой появился Андреев.

– Ваше Высочество, заждались вас!

Саша кивнул.

– Сейчас вернемся. Николай Агапиевич, я думаю, вы знаете, какой вопрос вертится у меня на языке, просто я не хотел при всех. Ничего?

– Не то, чтобы совсем, – сказал Андреев. – Но мы не уверены.

– А в чем проблема? – спросил Саша.

– В жидкой питательной среде они подвижны, и их трудно выделить, а твердая непрозрачна, и они плохо видны в микроскоп.

– То есть нужна прозрачная твердая среда? – предположил Саша.

– Да, – кивнул Андреев.

– Мусс, мармелад, холодец, – сходу перечислил Саша.

– И она должна быть теплой. Как человеческое тело. Иначе они вообще не растут.

– Мармелад, – сказал Саша. – Интересно, как его делают. Добавляют, кажется, что-то. Желатин?

– Я у мамаши моей спрошу, – пообещал Андреев.

– И, наверное, нужно поддерживать постоянную температуру?

– Мы поняли, – сказал Николай Агапиевич, – Думаем.

– Либо лампой греть, либо водой, – предположил Саша. – Мне кажется ничего сложного.

– Склифосовский уже придумал что-то в это роде.

– Молодец! Значит, надо работать дальше и не опускать руки, – вздохнул Саша. – А свинкам мы потом памятник поставим. С крысами, мышами и собаками. С надписью: «От благодарного человечества». Что вы об этом думаете, Николай Иванович?

– Да, – улыбнулся тот, – много я их сгубил.

Они вернулись в пропахшую табачным дымом ординаторскую. Саша пожал руки обоим генералам от медицины, обнялся с Пироговым и Андреевым. И его с Гогелем проводили до выхода.

Темнело, по небу разливался оранжевый закат. Горели в его лучах воды Большой Невки с остатками растаявших льдин. Пахло свежей землей и набухшими почками. На набережной фонарщик приставил лестницу к первому фонарю, и в нем вспыхнуло желтоватое пламя.

Они сели с Гогелем в ландо, и оно покатилось по влажной брусчатке Петербургских улиц.

– Больше никогда! – сказал Гогель. – Чтобы я сел обедать с эскулапами! И что я Зиновьеву напишу? Великий князь обсуждал с господами профессорами методы воскрешения мертвых?

– Что плохого в том, чтобы воскрешать мертвых? – поинтересовался Саша.

– Это только Господу по чину!

– Григорий Федорович, вы читали книгу Фомы Кемпийского «О подражании Христу»?

– Читал… давно.

– Мне говорили, что дедушка любил.

– Я тоже слышал. А причем тут?

– Христос же воскрешал мертвых, не так ли?

– Так, – кивнул Гогель.

– А подражание Христу – это хорошо и правильно?

Гогель хмыкнул.

– Православно, скрепно, канонично и богоугодно? – добавил Саша.

– Я понял, куда вы клоните, Александр Александрович.

– Именно. Поэтому воскрешать мертвых – это тоже православно, канонично и богоугодно. И только невежда в вопросах веры посмеет упрекнуть нас за это. Так что напишите, что великий князь с господами эскулапами обсуждал наиболее эффективные методы подражания Христу, как то воскрешение мертвых, ампутации конечностей и использование раствора хлорной извести в госпитальной практике.

– Ну, уж последнего Господь точно не делал, – вздохнул Гогель.

Пока Саша сочинял пространную запись в дневнике о госпитале, Пирогове, Крымской войне, методах борьбы с коррупцией и заре эпохи асептики, Григорий Федорович сел за отчет.

* * *

Это бонусная прода. Следующая плановая прода выйдет в среду 1.11.23 в 2:15 ночи.

Следующая бонусная – на трехсотом лайке или сотой награде.

Глава 9

'Оказывается двоюродный брат Екатерины Бакуниной сейчас в Сибири, – записал Саша. – Михаил Бакунин. Я слышал это имя во сне. Значит, он чем-то прославит Россию. А наша семья и правящая династия будут выглядеть на этом фоне не лучшим образом. Он участвовал в каких-то революциях, но не у нас. И, по-моему, не нам за это карать. Это их европейские дела, и их политика.

Он отказался вернуться на родину и был за это осужден. Вот уж пережиток прошлого! Я убежден, что каждый имеет право уезжать и возвращаться, когда вздумается. И всем, кто был осужден за это, должно объявить амнистию одним указом'.

Саша задумался и продолжил:

'Профессор Пирогов произвел на меня огромное впечатление, как человек, действительно болеющий душой за Россию и несчастный наш народ. У нас мало таких подвижников. Ещё более прискорбно то, что их недостаточно ценит власть.

От него я узнал, что у нас даже нет Министерства здравоохранения, только медицинский департамент в Министерстве внутренних дел.

На мой взгляд, крайне сомнительно! Социальные функции государства будут расти, и никуда мы от этого не денемся. Я бы выделил медицину в отдельное министерство, а отличная кандидатура на пост министра у нас уже есть: профессор Пирогов. У меня есть сомнения, конечно, стоит ли отрывать ученого от науки и заставлять заниматься администрированием, но, судя по его деятельности в Крымскую войну, Пирогов и организатор неплохой'.

Что бы ещё запихнуть в это средство коммуникации? И Саша написал об Общественных наблюдательных комиссиях за местами лишения свободы.

Его мысль понеслась дальше во времена юности, и он написал, что хорошо бы устроить комиссию по помилованию после суровых дедушкиных времен. И комиссию пригласить, скажем, Тургенева, Некрасова, Толстого и Достоевского. А можно также и Гончарова. И пусть рассматривают прошения.

'Великий князь держался стойко, – написал в отчете Гогель, – его не смущала ни кровь, ни стоны, ни разговоры врачей о смертельных болезнях. Он поражал профессоров своими знаниями и умом, и я вспоминал Христа (да простит меня Бог!), который двенадцатилетним отроком учил иудеев в храме.

Великий князь предложил метод воскрешения мертвых с помощью электричества. Я был немного удивлен, но Александр Александрович оказался прав, только не был первым. Один датчанин таким образом воскрешал кур, а двое англичан: один – трехлетнюю девочку, а другой – мертворожденных детей.

В конце нашего обеда Николай Иванович Пирогов рассказал о том, что испытал метод кипячения хирургических инструментов, предложенный Александром Александровичем, и теперь в его операционной почти никто не умирает'.

Содержание дневниковой записи до папа́ дошло быстро, о чем со вздохом проговорился Гогель. Но отреагировал царь с некоторой задержкой.

Было начало мая. Воскресенье. Семейный обед в купольной столовой в Зубовском флигеле в Царском селе.

Солнце клонилось к закату, но было еще светло, так что не нужно зажигать свечи. Порфировые колонны казались багровыми, золотые капителями сияли под потолком, а белые барельефы стали розовыми в вечернем свете. Из приоткрытых окон доносился запах первой листвы и слабый шум фонтана.

– Саша, – сказал папа́, – прежде, чем за кого-то просить ты узнай хоть что-то о человеке.

Строго говоря, Саша ведь не просил. Это была дневниковая запись. Но очевидно же, для чего писал.

– Чего я не знаю о государственном преступнике Михаиле Бакунине? – спросил Саша.

– Я рад, что ты не отпираешься, – сказал царь. – Наверное, думаешь, что он, бедный страдалец, в Сибири за выражение мнения? Это ведь твоя священная корова!

– Я слышал, что он в чем-то там участвовал в Европе.

– В чем-то там! Он во всех бунтах отметился! В Праге был на баррикадах, в Богемии планировал революцию, в Дрездене – руководил обороной бунтовщиков.

– Планировать революцию – это не совершить её, – заметил Саша. – По римскому праву намерения не наказуемы.

– Там заговор был, а не намерения! Денег ему не хватило. И времени: вовремя арестовали. И спрашивали с него не за Богемию, а в основном за Дрезден. Он там сам пошел в ратушу и предложил мятежникам помощь. Ведал оружием и доставкой боеприпасов, держал ключи от порохового склада и составлял регламенты для защитников баррикад.

Нашел двух поляков, которые, по его мнению, разбирались в стратегии, и привел в ратушу, где сидело их «временное правительство». Стал военным диктатором города, так что никто не смел ему возразить. Когда к Дрездену подошли правительственные войска, он приказал поджигать здания, опера Дрездена полностью сгорела. Он советовал поставить на городские стены Мадонну Рафаэля и уведомить об этом прусских командиров, чтобы они знали, что, стреляя по городу, могут повредить знаменитый шедевр. Он погубил сотни людей, приказав им обороняться, хотя сам не верил в успех.

Потом в небольшом доме на заднем дворе нашли гильотину, сделанную по его приказу, и если бы королевские войска хоть на день опоздали, то он бы поставил ее на базаре и начал рубить головы.

– А это точно не клевета? – спросил Саша.

– Ну, я же вижу, ты сразу поверил. Ты знаешь, что не клевета.

– Это с ними бывает… Сколько голов он отрубил?

– Не успел, – сказал царь. – Зато приказал реквизировать часовые гири для литья пуль и заявил, что нужные мятежникам вещи, они должны добывать только силой. А, когда ему сказали, что хранение пороха в ратуше угрожает ей и соседним домам, он ответил, развалившись в кресле и попыхивая сигарой: «Что? Дома? Пусть взлетают на воздух!»

– Саш! Ну, кого ты защищаешь? – вмешался Никса.

– А причем тут мы? – спросил Саша. – Это Дрезден, а не Петербург.

– Он ответил саксонской следственной комиссии, – сказал папа́, – что его единственной целью было навредить России.

– России?

– Хорошо, русской власти.

– Как бы он нам навредил из Дрездена?

– Он хотел сломить или хотя бы ослабить русское влияние на Пруссию. Наделся, что революционное правительство отвернется от России.

– Сломил? – спросил Саша.

– Не дали, – сказал отец. – Саксонский суд приговорил его к смертной казни. Потом его выдали Австрии, где он был судим уже австрийским судом, и его снова приговорили к смерти за участие в Пражском восстании. Смертный приговор заменили пожизненным заключением и выдали России, чего он, по его собственному признанию, боялся больше смерти. Даже писал Баху, австрийскому министру внутренних дел, что наложит на себя руки, если будет принято такое решение. Но австрийцы мольбам не вняли: сразу после вынесения приговора он был вывезен в Краков, а на следующий день передан нашим жандармам на границе.

Русский жандармский офицер немедленно приказал снять с него цепи, хорошо накормил и не сказал ни одного грубого слова.

– И отправил в сухой и теплый чрезвычайно комфортный Алексеевский равелин Петропавловской крепости, – заметил Саша.

– Не иронизируй! – прикрикнул царь. – Австрийцы обходились с ним ужасно.

– Чего же он так боялся?

– Телесного наказания, полагаю. Не боли, а позора. За несколько лет до этого он был лишен всех прав. Но никто не собирался к нему это применять.

– А в чем были причины восстания в Дрездене? – спросил Саша.

– Король отказался подписывать новую конституцию, которая практически лишала его власти.

– То есть была старая?

– Да, конституция королевства Саксония.

– А новая?

– Конституция Германского союза, принятая национальным собранием во Франкфурте.

– Боже мой! – восхитился Саша. – Значит бывают союзы, в которые люди хотя вступать!

– Объединение Германии было бы для нас невыгодно, – заметил папа́.

– Это зависит от того, какие бы у нас ними сложились отношения, – сказал Саша. – Если бы это был сильный союзник, а не враг – очень даже выгодно.

– Вряд ли это был бы союзник.

– Почему? А если бы мы поддержали восстание в Дрездене?

– Это было бы для нас нарушением всех обязательств. Достаточно сказать, что мы в родстве с королем Пруссии.

– Пруссии? Причем тут Саксония?

– На помощь королю Саксонии пришли прусские войска.

– Почему?

– Король Пруссии тоже практически лишался власти по новой конституции. Я уже не говорю о том, что революция могла бы перекинуться в Россию.

«Ну, да! – подумал Саша. – Надо же было быть жандармом Европы!» Но не сказал.

– Папа́, можно я изложу, как я это понял?

– Ну, давай!

– Короли Саксонии и Пруссии пожертвовали объединением немецкой нации ради сохранения своей абсолютной власти?

Повисла короткая пауза.

– Не совсем так, – сказал царь. – Делегация Собрания во Франкфурте обратилась к королю Пруссии Фридриху Вильгельму Четвертому с предложением принять корону и стать кайзером объединенной Германии.

– Вот это да! – воскликнул Саша. – Так они в империю сами хотели!

– В конституционную империю, – уточнил царь.

– И что король?

– Отказался, потому что является государем божьей милостью.

– Дурак! – не выдержал Саша. – Я извиняюсь, но дурак! Вера слабеет, общества становятся секулярными, «божья милость» скоро станет пустым звуком. Бесполезно бороться с этим бурном потоком, нравится нам это или нет, он сметет все. Можно только нестись вместе с ним. Опора на народ – это лучшее, что может случится с современной монархией. Ему надо было поблагодарить за доверие и поклясться соблюдать конституцию!

– Сашка! – прикрикнул царь. – Он мой дядя и брат твоей бабушки.

– Это не делает его умнее!

– Ты ничего не понимаешь! Они предлагали ему титул, а не власть. Он прекрасно это понял и сказал: «Это не корона, это ошейник». Он был остался без власти. Зато они не остались без конституции, король дал им другую.

– А что было в той, принятой Учредительным собранием во Франкфурте?

– Учредительным собранием?

– Национальным, – кивнул Саша. – По своей роли оно было учредительным. Что так не понравилось королю?

– Да, она похожа на твою, – усмехнулся царь. – Правда не такая радикальная. Избирательных прав женщинам не дает, смертную казнь упраздняет не во всех случаях и считает возможным иногда запрещать собрания. Зато ликвидирует дворянство.

– Очень интересно, я бы почитал, – сказал Саша. – Смотря как ликвидирует. «Дворянин», как почетное звание, я бы оставил. Чтобы было, к чему стремиться.

– Пока я передал тебе два других документа. Они уже у тебя на столе в твоей комнате. Почитай, тебе полезно. И я бы хотел, чтобы ты написал то, что об этом думаешь.

– Хорошо, – кивнул Саша.

Интересно, что за документы?

– Папа́, – вмешался Никса, – а, если конституционное устройство лучше, почему бы и нет?

– Оно не лучше, – отрезать царь. – Поменьше слушай Сашку!

– Но ведь даже бабушкин брат дал немцам конституцию, хотя и не ту, что они хотели, – заметил Никса.

– Ты ещё мал судить о таких вещах! – прикрикнул царь.

– Папа́, – проговорил Саша. – Может, я чего-то не понимаю, но ведь новая конституция была уже принята Собранием во Франкфурте?

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что тогда бунтовщиками были, к сожалению, бабушкин брат, король Пруссии, и король Саксонии, а Бакунин Михаил Александрович защищал законный конституционный порядок.

Царь скомкал салфетку и бросил её на стол.

– Сашка! Тебе мало недели гауптвахты?

– Я только делаю выводы из фактов, – возразил Саша.

– Нет никакой другой законной власти, кроме власти монарха! – сказал царь.

– Сейчас не везде монархии, – заметил Никса.

– Тоже нарываешься на гауптвахту?

– Саша! – вмешалась мама́ и посмотрела на мужа. – Они ещё дети, всё поймут, когда повзрослеют. Саша стал очень хорошо учиться. Разве время его наказывать?

– Ладно, – сказал царь. – Пусть читает своего «защитника порядка»! Может, поумнеет!