Текст книги "Царь нигилистов 4 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Царь нигилистов – 4

Глава 1

* * *

Надпись в нижней части конверта гласила: «От академика Ленца Э. Х.»

Саша был уверен, что его корреспондента давно нет в живых, а где-нибудь в коридорах Санкт-Петербургского универа стоит его бронзовый бюст.

Ну, что ты ещё будешь думать об ученом, физические законы которого ты проходил в школе сорок лет назад, и авторе учебника, который вышел при Николае Первом и выдержал N изданий.

Письмо было на немецком.

Саша понял обращение «Eure Kaiserliche Hoheit». И то из-за освоенных за год местоимений, ключевого слова «Kaiser» и похожести на английское «Your Highness». В остальном тексте – только формулы и отдельные слова, которые отказывались складываться во что-то осмысленное. Нужна была помощь зала.

Никсу Саша нашел в его кабинете с золотистыми обоями, синей мебелью и овальной картиной с плывущими по морю лошадьми и собакой.

Рихтер был тут же, что Саша счел хорошим стечением обстоятельств: Оттон Борисович лучше знал немецкий.

Присутствующие были веселы и что-то горячо обсуждали.

– Знаешь новость? – спросил Никса.

Саша посмотрел вопросительно.

– Ведень взяли, – сказал брат.

– Ведено? – переспросил Саша.

– Да-а, – протянул Рихтер. – Так говорят на Кавказе.

– В который раз его берут? – поинтересовался Саша.

– Ведень – в первый, – ответил Рихтер.

– Но не в последний, – заметил Саша.

– Брали другой аул Дарго, откуда Шамиль отошел в Ведень, – объяснил Рихтер, – он назвал её «Новое Дарго», но это другое селение далеко в горах.

– У тебя не так уж хорошо с пророчествами, – упрекнул Никса брата.

– А что?

– Папа́ сказал, что ты предсказывал пленение Шамиля. Ты ошибся: Шамиль ушёл.

– В этот раз ушел, – уточнил Саша.

Он выложил на синюю скатерть письмо с именем отправителя на конверте.

– Я конечно лучше помню немецкий, чем прошлым летом, но не настолько, – сказал он. – Так что спасайте.

Никса взял конверт и вынул письмо.

– Честно говоря, думал, что Ленца уже нет в живых, – сказал Саша.

И сел рядом с братом.

– Эмилий Христианович сейчас возглавляет физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета, – просветил Рихтер.

– Как это ему удаётся без знания русского языка? – поинтересовался Саша.

– Все знают немецкий, – сказал Оттон Борисович.

– Ваше Императорское Высочество! – начал переводить Никса.

– Это я понял, – прокомментировал Саша.

Никса тонко улыбнулся и продолжил:

– Мне передали ваш вывод уравнения, связывающего давление и средний квадрат скорости частиц, который вы озаглавили «Никакого теплорода не существует». Это довольно остроумно, однако ничего не доказывает, к тому же вы ссылаетесь на несуществующий закон никому не известного Авогадро.

– Понятно, он тоже не слышал про Авогадро, – вздохнул Саша.

– А кто это? – спросил Никса.

– Итальянский физик. Странно, что никто о нём не знает.

– Ваше изложение темы «Свободное падение» мне также передали, – продолжил Никса. – Ваш интерес к физике и высшей математике может только радовать, однако для переписывания моего учебника у вас маловато научных заслуг.

– Он просто дерзок, – заметил Рихтер.

– Да, ладно! – сказал Саша. – Честно говоря, никаких заслуг нет. Я даже мечтать не мог, что мне напишет академик.

– Академик тебе регулярно ставит тройки, – заметил Никса. – Яков Карлович Грот его зовут.

– Ладно, – кивнул Саша. – Давай дальше.

– То, что изложение на основе интегрального исчисления кажется вам более простым, чем моё объяснение, – продолжил Никса, – достойно уважения, однако вряд ли найдётся много гимназистов такого же уровня.

– Льстит, – сказал Саша. – Найдутся.

– Предложенная вами размерность – метры в квадратные секунды, которую вы выводите из формулы – непонятна и не отражает реальности. Что такое квадратные секунды? Гимназисту легче понять, что скорость каждую секунду увеличивается на 32 фута, и это гораздо полезнее, чем бездумно подставлять цифры в формулы.

– Ну, наверное, он лучше знает, что легче понять гимназисту, – хмыкнул Саша.

Хотя, честно говоря, в последнем пассаже академика была некоторая сермяжная правда.

– Ответ писать будешь? – поинтересовался Никса.

– Чуть позже. Его надо обдумать.

У Саши были определенные мысли о том, кто ему поможет с написанием ответа. На Никсе и Рихтере свет клином не сошелся в конце концов. Есть и другие люди, знающие немецкий.

– И что там с Ведено? – спросил Саша. – Есть подробности?

– Пока была только телеграмма для папа́, – сказал Никса. – Подробности через несколько дней.

– На Кавказе есть телеграф? – удивился Саша. – Где? В Грозном?

– В Грозной, – поправил Рихтер. – Нет. Ближайший в Симферополе, но это немного в сторону.

– Телеграмма пришла из Ростова-на-Дону, – уточнил Никса.

– Оттон Борисович, а что мы вообще туда полезли? – поинтересовался Саша. – Защищать кого-нибудь? Грузию?

– Не только. Тридцать лет назад в 1829-м закончилась война с Турцией и был заключен мирный договор: Адрианопольский трактат. Порта отказалась от всего восточного берега Черного моря и уступила черкесские земли. Но кавказские племена, которые султан считал своими подданными, ему не подчинялись. Признавали духовным главой и падишахом всех мусульман, но не платили податей и не ставили рекрутов. Эти земли можно было взять только силой.

– То есть султан дедушку нае… то есть обвел вокруг пальца? – поинтересовался Саша.

– Ну, не совсем, – попытался выкрутиться Рихтер. – Султан от них отказался, хотя на бумаге они принадлежали османам.

– А на самом деле?

– Турки занимали несколько крепостей на побережье, горцы терпели их, как единоверцев, но не давали вмешиваться в свои дела и били без пощады при любой попытке вмешательства.

– Ага! И повелитель правоверных сбагрил их русскому царю… – резюмировал Саша. – И мир заключил, и сделал вид, что что-то подарил, и от проблемы избавился – и всё одним махом. Королева в восхищении! Блестящая восточная дипломатия во всей красе. Нам ещё учиться и учиться.

Никса усмехнулся.

Рихтер вздохнул.

– Местные племена не поняли этой уступки, – сказал он. – Они считали себя независимыми. Говорили: «Султан никогда не владел нами и поэтому не мог нас уступить». Десять лет спустя после победы над Турцией генерал Раевский, который командовал черноморской береговой линией сказал шапсугским старшинам, приехавшим спросить его, почему идет он на них войной: «Султан отдал вас в пеш-кеш, – подарил вас русскому царю». «А! Теперь понимаю, – отвечал шапсуг и показал ему птичку, сидевшую на ближнем дереве. – Генерал, дарю тебе эту птичку, возьми ее!»

– Да, жаль конечно от подарка отказываться, – хмыкнул Саша. – Нашим же записан.

– И оплачен русской кровью, – буркнул Рихтер.

– Это очень известное заблуждение, Оттон Борисович: не бросать то, за что дорого заплачено. Кажется, еще чуть-чуть – и все будет наше. Это как игрок, который проигрался в рулетку, ставит еще и ещё в надежде выиграть, и отдает последние штаны.

– Кавказская война уже почти выиграна, – возразил Рихтер. – Пять лет назад по военно-грузинской дороге было невозможно проехать из-за нападений горцев. Тогда Шамиль смог захватить в плен внучек грузинского царя, фрейлин императрицы, жену князя Чавчавадзе с детьми и вдову князя Орбильяни с годовалым ребенком, так что их пришлось обменять на его сына Джамалуддина.

– Сына Шамиля? – спросил Саша.

– Да, – кивнул Рихтер.

– А как его сын оказался у нас? Тоже был взят в плен?

– Не совсем, – заметил Никса. – Он был выдан дедушке в качестве аманата, заложника, в знак верности императору.

– Мда… – сказал Саша. – Россия – всё-таки не совсем Европа.

– Мы имеем дело с совсем не Европой, – возразил Никса. – Дедушка стал опекуном Джамалуддина, тот окончил кадетский корпус, выучил русский, немецкий и французский языки и увлекся науками, особенно математикой. И хотя Шамиль нарушил слово, Джамалуддина никто не тронул. Его даже не заставили креститься, дедушка решил, что, став совершеннолетним, Джамалуддин сам решит вопрос веры. Когда его согласились вернуть отцу, он уже был поручиком русской армии.

– Он долго думал, – продолжил Рихтер. – Поскольку не очень хотел возвращаться. Покойный государь не стал его ни к чему принуждать и предоставил выбор.

– Вернулся? – спросил Саша.

– Да, – ответил Никса.

– Значит теперь у Шамиля есть европейски образованный и умный военачальник, – предположил Саша.

– Нет, – сказал Рихтер. – Джамалуддин умер летом прошлого года.

– По-моему, он должен был быть еще молод, – заметил Саша.

– От чахотки, – уточнил Оттон Борисович. – Не дожив до тридцати.

– Как-то это смотрится… – проговорил Саша.

– Чеченцы конечно говорили, что его отравили русские, – усмехнулся Рихтер. – Но нам это было совсем не выгодно. Джамалуддин изучал, как живет его народ, осматривал аулы, оружие и укрепления. И все ему не нравилось, он хвалил русскую армию и убеждал отца примириться с Россией, потому что силы не равны. Боевые действия почти прекратились. Но в 1857-м наместником на Кавказе стал князь Барятинский – сторонник решительных мер против Шамиля, и туда были переброшены дополнительные войска. Тогда от Джамалуддина отвернулись и братья, и отец, и наибы Шамиля, и соплеменники. Среди русских офицеров ходил слух, что Шамиль сажал сына в яму, чтобы очистить его от русского духа. И что Джамалуддин постарел, похудел и раскаивается в своем решении вернуться к отцу.

– Отчаявшись вылечить сына, – продолжил Рихтер, – Шамиль послал за русским врачом, отдав за него в заложники пятерых мюридов. Но русский полковой врач смог только диагностировать чахотку и убедиться, что болезнь неизлечима.

– Жаль, – заметил Саша. – Может быть, стал бы хорошим математиком или инженером.

– О грабежах, заложниках и прочих бесчинствах чеченцев сейчас даже подумать смешно, – сказал Рихтер. – Аргунское ущелье взято, местные племена вытеснены далеко в горы и вот теперь завоевана Ведень.

– Вы ведь участвовали там в боях, Оттон Борисович? – спросил Саша.

– Не в Дарго. В Аргунском ущелье, в Шали, в Герменчуге. Последний аул, кстати, действительно уже брали, за четверть века до этого. Это было в августе 1832 года. Герменчуг – самый большой чеченский аул с тремя мечетями, лучшая из которых была построена на деньги, пожалованные генералом Ермоловым.

– Это мало соответствует тому, что я слышал о Ермолове, – заметил Саша. – Говорят, чеченские женщины его именем пугали детей.

– Это правда, – согласился Рихтер. – Непокорные аулы стирали с лица земли, и чеченцев все дальше оттесняли в горы. Но Герменчуг не был непокорным аулом. Алексей Петрович Ермолов рассчитывал, что вокруг красивой мечети соберется много жителей, и не ошибся. Население аула увеличивалось с каждым годом и не принимало участия в грабежах и разбоях. Но в 1831-м и они были вовлечены в общее восстание. Укрепили селение и ждали прихода русских. Имамом тогда был еще не Шамиль, а Кази-Мегмет, именно он убедил чеченцев испытать силу оружия и лично привел им на помощь восемьсот конных лезгин. Самих чеченцев было около трех тысяч.

В августе следующего года русский отряд переправился через Аргун, провел ночь в Шали и к полудню занял позиции в виду горцев. На левом фланге речка, на правом – густой лес. Там – конница лезгин и чеченская пехота. Село с трех сторон окружали окопы, а позади – тоже лес.

Командовал штурмом генерал Вельяминов, и он медлил, не начиная атаку. Войска наши, сварив похлебку с удвоенной мясной порцией, спокойно наполняли себе желудок. На правом фланге батареи в двадцать два орудия, на расстоянии пушечного выстрела от неприятельских окопов, для Вельяминова накрыли стол и расставили вокруг барабаны. А позади него, расположившись на коврах, закусывал корпусный командир со своими офицерами.

Между тем, неприятельский бруствер и плоские крыши домов были буквально унизаны чеченцами, ожидавшими атаки. Несколько зрительных труб были направлены прямо на генеральский обеденный стол. В час пополудни корпусный командир прислал Вельяминову своего адъютанта спросить, не пора ли начинать. «Нельзя, – ответил генерал, – солнце слишком жарко печёт, к тому же люди не кончили еды».

Через полчаса прибыл новый посланец к Вельяминову: «Не пора ли начинать штурм?». «Нет, не выпили ещё порцию, которую приказано раздать», – отвечал генерал.

Корпусный командир Владимир Дмитриевич Вольховский не обладал столь железными нервами и послал к Вельяминову подпоручика Федора Торнау. «Ступай, дражайший, назад, – приказал Вельяминов Торнау, – и скажи пославшему тебя, что, по моему мнению, надо еще подождать; впрочем, как угодно, только в таком случае не беру на себя ответа. Надо же время докончить обед и убрать стол».

Наконец, Вельяминов сел на коня и приказал артиллерии открыть огонь. Бутырские и егерские батальоны пошли в атаку. Чеченцы первыми дали залп из окопов, но не успели перезарядить винтовки, и русские передовые колонны ворвались в село.

Казаки попали под огонь чеченцев, но повернули к окопу, под завал. Там спрыгнули с коней и оказались вне зоны огня. Чеченцы стали ждать их появления, но снова не выдержали и дали залп. Казаки и грузины в тот же момент бросились в атаку и захватили укрепление. Рукопашный бой в селе продолжался, но чаша весов склонялась в нашу пользу, чеченцы отступали, пока не обратились в полное бегство.

И только около сотни горцев, отрезанные от леса, засели в три смежных дома посреди сада и не хотели сдаваться. Их оцепили тройной цепью застрельщиков, лежавших на земле, за плетнями и за деревьями. Но никто не смел показаться на виду у неприятеля, чтобы не быть тут же сраженным пулей.

Подвезли легкое орудие. Ядро пронизало три сакли во всю длину, но на противоположной стороне ядра били наших людей, поэтому пришлось прекратить пальбу, и решили поджечь дома. Это было не так-то просто сделать под дулами метких винтовок горцев.

Наконец, нашлись два сапера, которые двигая пред собой дубовую дверь вместо щита и неся пуки соломы и хворосту, подползли к крайнему дому, с неимоверным трудом сбили глину у фундамента и подожгли плетень. Чеченцы продолжали стрелять, пока жар не отогнал их от горящей стены.

– Оттон Борисович, – медленно проговорил Саша. – Я откуда-то помню эту историю.

Никса посмотрел вопросительно.

– Мне продолжать? – спросил Рихтер. – Или вы знаете финал?

– Возможно, знаю, – сказал Саша. – Но, может быть, это другая история. Конечно, продолжайте.

– Мало-помалу огонь охватил и две другие сакли, так что неприятелю оставалось только сдаться или гореть. Генерал Вольховский пожалел храбрых людей и приказал переводчику, предложить им положить оружие, обещая жизнь и право размена на русских пленных.

Переводчик выступил вперед и по-чеченски крикнул, что хочет говорить.

Чеченцы выслушали, посоветовались несколько минут, потом вышел полуобнаженный, почерневший от дыма чеченец. «Пощады не хотим, – сказал он, – одной милости просим у русских, пусть дадут знать нашим семействам, что мы умерли, как жили, не покоряясь чужой власти».

Тогда было приказано зажигать дома со всех концов.

Солнце зашло, и только пламя пожара освещало поле боя.

Чеченцы запели предсмертную песнь, сперва громко, потом все тише и тише, один за другим умирая от огня и дыма.

– В моем сне была не сакля, а башня, – сказал Саша, – и защитников было трое, и конфликт был в другом, и не Чечня, а Азербайджан, по-моему, но все остальное один к одному. Я помню даже предсмертную песню.

«Таких совпадений не бывает», – подумал Саша. Один из любимых фильмов детства, пересмотренный десять раз: «Не бойся: я с тобой». Главные герои: певец Теймур, его девушка и цирковой наездник Рустам прячутся на вершине башни, а разбойник Джафар приказывает своим бандитам сложить хворост у основания и поджечь. Да! Да! Русская армия в роли разбойника Джафара!

Автор сценария наверняка знал историю осады Герменчука. Предсмертную песню еще можно счесть распространенной кавказской традицией, но не поджог и смерть в дыму.

– Ты помнишь слова предсмертной песни из твоего сна? – спросил Никса.

– Частично, – кивнул Саша. – И процитировал:

'Как жили мы борясь

И смерти не боясь,

Так и отныне жить Тебе и мне!

В небесной вышине

И в горной тишине,

В морской волне И в яростном огне!'

– Жаль, что не полностью, – сказал Никса.

– Совсем не похоже на чеченские протяжные песни, – заметил Рихтер.

– Она так и начиналась протяжно и, видимо, на азербайджанском, но потом – вот это. Они все сгорели, да?

Глава 2

– Не все, – сказал Оттон Борисович. – Гибнуть в огне мучительно и не каждый в силах перенести эту пытку. Поэтому иногда растворялись ворота догоравшего дома. На пороге появлялся человек, начинал стрелять и бросался прямо на цепи застрельщиков, сверкая лезвием шашки. Казак подпускал чеченца на десять шагов, наводил ружье и всаживал пулю прямо в обнаженную грудь. И так повторялось несколько раз, пока очередного бешеного горца не расстреливали или не закалывали штыком.

Наконец, горящие сакли стали разваливаться, осыпая искрами истоптанные сады. Ни один чеченец не дался живьем: семьдесят два человека кончили жизнь в огне.

– За что я вас люблю, Оттон Борисович, так это за то, что не врете, – заметил Саша. – И за то, что умеете уважать врагов. Только я не могу быть с теми, кто сжигает живьем, пытаясь подчинить своей воле. Не хватает патриотизма! Я с теми, кого сжигают.

– Я никогда войны не любил, – заметил Рихтер, – и считаю ее глубоким злом, но это зло неотвратимо, пока человечество не избавится от гнета невежества, враждебного правде и справедливости.

– И от чего же просвещенные русские освободили диких чеченцев? – поинтересовался Саша. – От садов, которые вырубили, от стад, которые угнали, от домов, которые сожгли? Где-то я читал про «мусульманский рай», который русские вытоптали на Кавказе.

– Чеченцев надо было переселить на равнину, где они на виду, – возразил Рихтер, – а на их место водворить казаков, верных русской власти. На Кавказе иначе нельзя, Александр Александрович. Там милосердие воспринимают, как слабость. Дай им волю – и все вернется назад: грабежи, разбои и захваты заложников. Они испокон веку этим живут. И ничего другого не умеют.

– Не умеют? А сады тогда зачем? А стада? Я не верю в изначально дурные народы. Если их сады вырубили, стада угнали, а дома сожгли, чем им жить, кроме грабежа?

– Им дали земли на равнине, но они восстали снова. Они горячи, порывисты, наивны и готовы пойти за любым бездушным честолюбцем, пообещавшим им покровительство и победу. Дикие народы одна сила способна приводить в рассудок и хранить между ними порядок. А отдал я себя на службу этой силе не ради удовольствия смотреть на убийства, а, чтобы, упорствовать против существующего зла и для защиты родного края, чтобы пожертвовать на это и мою лепту пота и крови.

– Любим мы защищать свою родину на чужой земле, – заметил Саша.

– Иногда иначе нельзя, – сказал Рихтер.

– Это стандартное оправдание, – поморщился Саша. – Очень больно ощущать, что твоя родина не права, хочется как-то обмануть совесть. Я вас не упрекаю, Оттон Борисович, вас не в чем упрекнуть. Просто расхлебывать подарочек султана – нам с Никсой и нашим потомкам.

Комнаты фрейлин располагались на третьем этаже Зубовского флигеля. Саша поднялся туда после уроков и аккуратно постучал.

Открыла горничная. Серое платье с длинными рукавами, воротничком-стоечкой, юбкой до пят и широким белым передником. Русская коса, но вполне европейская кружевная наколка на волосах. Лицо приятное, но простое.

Служанка примерно в возрасте госпожи.

Низко поклонилась, только что не упала на колени.

– Глаша, кто там? – послышался из комнаты голосок Жуковской.

– Его Императорское Высочество великий князь Александр Александрович! – неожиданно низким голосом отрапортовала служанка.

Последовала короткая пауза. «Не одета она что ли?» – предположил Саша.

Но Александра Васильевна вышла ему навстречу и сделала глубокий реверанс.

На Жуковской было не придворное одеяние фрейлины, а более простой наряд: так называемое барежевое платье. Прозрачная ткань, вроде тюля, розовая в мелкий цветочек, поверх шелкового нижнего платья. Широкие рукава, мелкие круглые пуговки впереди, застегнутые по самый маленький воротничок. Юбка с многочисленными оборками, почти до пят.

С одной стороны, без шитого золотом бархата Жуковская казалась более доступной, с другой: ну, зачем же так наглухо зашнуровываться?

– Чем могу служить, Ваше Императорское Высочество? – поинтересовалась Жуковская.

– Не чем, а кем, Ваше Эльфийство, – сказал Саша. – Спасительницей, Ваше Фейство! От немецкого языка.

Жуковская улыбнулась.

– Конечно, Александр Александрович, проходите.

И входная дверь закрылась за ним.

Небольшая комната была обставлена, как комиссионный магазин. Мебель явно дворцовая, но старая и набранная из разных гарнитуров. Так что сиреневый диван с волнообразной спинкой и кривыми ножками соседствовал с классическими креслами, прочно стоящими на полу, и обитыми зеленым шелком. Картину дополнял древний тяжелый секретер, который Саша не вполне уверенно отнес к стилю барокко, и шкаф с книгами стиля ампир. В комнате также имелась не доходящая до потолка занавеска, за которой видимо располагалась кровать, зато на окнах занавески отсутствовали.

Последний факт его скорее обрадовал, он всегда считал шторы лишней деталью: ну, зачем закрывать вид из окна? Там был весенний царскосельский парк с тонкими ветвями на фоне закатного неба.

– Комнату обставляли не вы, – предположил Саша.

– Да, её обставили до меня, – кивнула хозяйка. – А почему вы так решили?

– Дедуктивный метод. Только логика и наблюдательность. Ни эльфы, ни феи так комнаты не обставляют. Я точно знаю. Я видел во сне.

– Мне приказать подавать чай?

– Да. Если конечно вы готовы терпеть меня больше часа.

– Вас хоть до… гораздо дольше.

Они сели за круглый столик, покрытый тяжелой гобеленовой скатертью. Служанка принесла самовар и разлила чай.

Он протянул Жуковской письмо Ленца.

– Вот, прочитайте!

Она взяла, пробежала глазами.

– Вам перевести?

– Уже. Мне написать ответ. Я тут набросал русский текст.

И он достал из кармана листок с текстом, отпечатанным на машинке.

– Вот.

Читала она быстро.

– Это ваше чудесное изобретение? – спросила она.

– Никакого чуда здесь нет, простая механика. Но я, признаться, был удивлен, что получилось. Более простые вещи не получаются. Как вам письмо? Если я где-то взял неверный тон или погрешил против этикета, вы говорите.

– «Глубокоуважаемый Эмиль Христианович!» – начала читать Жуковская. – «Я был безмерно счастлив получить ваше письмо, поскольку и мечтать не мог, что мне когда-нибудь напишет ученый вашего уровня».

Она задумалась.

– А не слишком? – спросила она. – Вы великий князь, а он простой профессор.

– Он академик, – заметил Саша. – И более того, он Ленц. Он автор правила Ленца и соавтор Закона Джоуля-Ленца. Так что, может быть, и не равен Ньютону, но где-то рядом. И думаю, он прекрасно знает свое место в научной иерархии, так что воспримет как должное.

– Хорошо, – кивнула Александра Васильевна, – пусть будет так. Но все-таки лучше «любезнейший», чем «глубокоуважаемый».

– Ладно. Папа́ я пишу «любезнейший», так что, наверное, и Ленцу можно.

– «Для меня удивительно, что никто никогда не слышал об итальянском ученом Авогадро», – продолжила Жуковская. – «Приват-доцент Дмитрий Иванович Менделеев любезно согласился проверить его закон, надеюсь, что все сойдется. И мне кажется разумным написать в итальянские университеты и узнать, не работал ли у них человек с такой фамилией и не сохранились ли его труды. Я бы мог сделать это сам, но мне кажется, что профессора больше прислушаются к ученому с мировым именем».

– Нормально? – спросил Саша.

– Вполне, – кивнула Жуковская. – Только мне кажется, что к русскому принцу они тоже прислушаются.

– Может быть, – согласился Саша. – А на каком языке писать? Немецкий у нас язык науки? Знают ли итальянские профессора сие варварское наречие?

– Можно на двух языках написать: немецком и французском, – предложила хозяйка.

– Можно. С вашей помощью. На французском я уже могу худо-бедно общаться с друзьями, но не с профессорами университетов Италии.

– Хорошо, – кивнула Жуковская. – Напишу.

– Интересно, сколько в Италии университетов? Ведь наверняка в каждом городишке на вершине каждой уважающей себя горы.

– Не знаю, – улыбнулась Жуковская.

– Мне кажется, он из Турина. Но я совсем в этом не уверен.

– Значит, прежде всего пишем в Турин. В письме к Ленцу оставляем про письма в итальянские университеты?

– Конечно. Надо же польстить мэтру.

– «У меня нет никаких научных заслуг», – продолжила Жуковская, – «так что, конечно, не мне переписывать ваш учебник, любезнейший Эмиль Христианович, однако мы с моей тетей Еленой Павловной собираемся открыть физико-математическую школу имени Магницкого для тех гимназистов, которые в состоянии освоить интегральное исчисление. Думаю, таких найдется немало. Я надеюсь, что это поднимет престиж физико-математического образования, к сожалению, до сих пор недостаточно оцененного. И для школы Магницкого нам нужен новый учебник. Если вы позволите, я могу высказать свои соображения на эту тему, и буду счастлив, если вы согласитесь стать его редактором. Академик Остроградский уже согласился помочь нам с составлением задач для вступительных испытаний по математике».

– Нормально? – спросил Саша.

– Вас не зря сравнивают с Петром Великим, – заметила Жуковская.

– Пока у меня заслуг для этого примерно столько же, сколько для переписывания учебника Ленца. А эффективность, наверное, будет не лучше. Я где-то читал, что большая часть проектов Петра Алексеевича умерла вместе с ним. Что в общем естественно для авторитарной модернизации. Модернизация быстро растворяется в воздухе, и остается один авторитаризм.

– Вы не правы, Ваше Высочество! – заметила Александра Васильевна. – От него многое осталось. Посмотрите вокруг! Это не допетровская Русь.

– Ампир, классика, барокко… что там ещё? Да, окно в Европу пока функционирует, и по балтическим волнам за лес и сало к нам еще что-то возят. Но не сомневаюсь, что со временем найдется человек, который заколотит его обратно. Ибо наносное.

– Почему вы так думаете?

– Потому что Европа – это не мебель с кривыми ножками, не кринолины под юбками и даже не сортиры со спуском. Это государственные институты, гражданские свободы и доверие друг к другу.

– Я читала вашу конституцию, – тихо сказала Жуковская.

– Рукописный вариант?

– Да.

– Интересно, сколько их… и как?

– Очень радикально.

– Это сейчас так кажется. Лет через десять лежания в пыли будет смотреться махровым монархизмом.

– Мой отец всегда был сторонником самодержавия, – заметила Жуковская, – но не самовластья.

– И в чем тонкая разница?

– Самодержец может принимать любые законы, но обязан сам им следовать.

– Слишком велик соблазн в каждом неудобном случае принимать новый закон. Впрочем, для этого необязательно самодержавие, и ручные парламенты бывают. Но самодержавие значительно ускоряет процесс.

– Не всегда. Честный человек не будет этого делать.

– Честным людям вообще не нужны законы. Как говорится, церковь для грешников.

– Вы часом не анархист? – усмехнулась Жуковская.

– В анархизме есть рациональное зерно, в том, что касается самоорганизации общества. Но воры и обманщики не позволят нам обойтись без власти. Я недостаточно верю в человечество, чтобы быть анархистом.

Небо за окном из лимонного и бирюзового стало синем, и хозяйка зажгла свечи, белые и коптящие. В комнате запахло горелым жиром. Саша поморщился.

– Я много читаю, – извиняющимся тоном сказала Жуковская, – и мне не хватает восковых свечей. Вы не думайте, нам их выдают. Четыре белых, одну желтую и три сальных на день.

– Потерплю, – сказал Саша. – А что же в крестьянских домах жгут? Лучины?

– Не только в крестьянских.

Жуковская села за секретер и взяла примерно такой же письменный прибор, который Саше на гауптвахту передала Мама́. Написала немецкий вариант письма Ленцу и отдала Саше.

Он пробежал глазами, понял процентов десять, но решил довериться переводчице.

– Да, есть в этом мире вещи совершенно для меня недоступные, – заметил он.

– Почему недоступные? – спросила она. – Я не сомневаюсь, что вы выучите немецкий.

– Немецкий выучу. Но почерк! Уважаемый учитель Лагузен, конечно, несколько поправил дело, но все равно кощунство подписывать этот каллиграфический шедевр моими недостойными каракулями.

– Не такой уж хороший у меня почерк, – скромно улыбнулась Жуковская.

– Все познается в сравнении, – вздохнул Саша.

И подписал: «Всегда ваш, с неизменным почтением Вел. кн. Александр Александрович».

Она взглянула, подавила смешок, но глаза засмеялись.

– Во-от, – сказал он.

– Важно не как подписывают, а кто подписывает, – серьезно возразила она.

Перешли к письму к профессорам Туринского университета. Жуковская написала оба варианта: на французском и на немецком, а Саша коряво подписал.

– Мне кажется, вы чем-то расстроены, – заметила она. – Это из-за сальных свечей?

– Бросьте! Как может расстроить такая мелочь? Если я вас не очень обременяю, давайте еще чаю попьем.

И они вернулись за чайный столик.

– Александра Васильевна, чем делать, если твоя страна не права? – спросил он.

– Что вы имеете в виду?

И он рассказал ей историю штурма Герменчука.

– Я вас не шокировал?

– Я кажется слышала о ней. Но это ведь дела давно минувших дней.

– Прошло чуть больше четверти века. Еще живы свидетели и участники. Еще ходят по земле те, кто поджигал и, кто отдавал приказы, еще живы те, чьи родственники погибли в огне.

– Я уверена, что больше такого не было, – сказала она, – и не будет.

– Может быть и не было, – согласился Саша. – А вот насчет не будет…

Он задумался.

В свое время он вполне обывательски воспринимал Чеченскую войну. Да, конечно, ничего хорошего в этом нет, и его старые друзья, выходящие с плакатиками «Нет войне», имеют на это право. Но чеченцы же взорвали дома!

Саша конечно читал расследование «Московского комсомольца» про то, что дома взорвал Лужков, но это казалось полным абсурдом. Потом появилось еще одно тут же запрещенное расследование на ту же тему, но у Саши все руки не доходили его прочитать, но он его, конечно, скачал и на ноут сохранил. Потом автор сего был убит весьма оригинальным способом, что придало веса расследованию.

Но времени прочитать так и не нашлось. Да и не хотелось тратить время на явную конспирологию.

А потом стали просачиваться другие факты. Удар ракетой «Точка У» центру Грозного осенью 1999-го. С погибшими на центральном рынке, у почты, в мечети, на автостоянке и в роддоме. Удар в январе 2000-го по городу Шали, где чеченцы собрались на митинг, тоже «Точкой У».

Гибель сотен людей. Не 72-х комбатантов. Сотен. В том числе мирных жителей.