Текст книги "Царь нигилистов 4 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Почему он тогда не знал об этом? Почему узнал много позже и случайно? Ведь всегда новости читал. Неужели просто не хотел впускать в свой информационный пузырь то, что никак не соответствовало его представлениям не о морали даже, просто о норме.

Неужели принял на веру фразы про то, что там были боевики и сочувствующие? Про то, что на рынке был тайный склад боеприпасов? Неужели эмоционально отреагировал на словосочетание «антироссийский митинг» и вытеснил в подсознание.

Ну, конечно антироссийский. Какой же еще, если война?

Или все затмила победа? Через несколько дней город Шали перешел под контроль федеральных войск. И сейчас поискать ещё эту инфу. Словно не было.

Но тот, кто может сжечь чужих, и своих сожжет, не поморщившись.

– Это, наверное, один из вечных русских вопросов, – предположил Саша. – «Кто виноват?», «Что делать?» и более конкретно: «Что делать, если твоя страна не права?». Частный случай предпоследнего. На митинг выйти, точно зная, что тебя посадят на многие годы? Отказаться выполнять приказ? Закрыть собой? Красноречиво замолчать? Громко уехать?

Глава 3

– Не стоит, – сказала Жуковская.

– Конечно не стоит. Потому что саморазрушение все это. Или как минимум самоустранение. Так что? Молчать и ждать?

– Что-то делать, – сказала хозяйка. – Без саморазрушения.

– Ну, да. Теория малых дел. Открывать физмат школы. Пока не закроют.

– Вы читали Торквато Тассо? – спросила она.

– Нет, хотя много слышал. «Освобожденный Иерусалим»?

– Да.

– И что там натворили «освободители»?

– Ворвались в город и перебили всех жителей без различия народностей и вер: мусульман, евреев, православных. Есть средневековая миниатюра с кровавой рекой, которая вытекает из ворот Иерусалима. Крестоносец вешал на дверь дома щит, что означало: внутри – только его добыча. И никто больше не смел туда войти. Завоеватели врывались в дома, закалывали хозяев, с женщинами и детьми, или сбрасывали их с крепостных стен. На улицах лежали груды тел: мертвые вместе с живыми. Улицы и площади были усеяны обезображенными трупами с отрубленными головами. Одну синагогу сожгли со всеми, кто в ней был.

– И автор, который полностью на стороне крестоносцев. Как он выкручивается? Замалчивает?

– Нет. Совсем нет:

'Все кровью истекает, все полно

Резнёю беспощадной; всюду груды

Остывших тел в смешении с телами,

Хранящими еще остаток жизни'.

Жуковская процитировала это по-французски.

– Мне перевести? – спросила она.

– Нет, я понял, – сказал Саша. – По крайней мере, основной смысл. С французским у меня все-таки несколько лучше, чем с немецким. Я всегда мечтал о девушке, которая бы знала, кто такой Торквато Тассо, могла пересказывать его, не бледнея, и цитировать по-французски.

– Здесь все знают, кто такой Торквато Тассо, – заметила она, слегка покраснев.

– Этого совершенно не может быть, – возразил он. – В Байрона я еще поверю, в Шекспира – тоже. Я поверю даже в Данте и Петрарку. Но не в Торквато Тассо! Так как он оправдывается?

– Это Божья кара за вероотступничество, а крестоносцы – только орудия в руках Господа:

'О суд Небес! Чем долее ты терпишь,

Тем тягостней возмездие твое:

Ты гнев в сердцах воспламеняешь кротких,

Ты направляешь меч твоих сынов'.

– На Бога вину переложить – это, конечно, остроумно, – заметил Саша. – Господь все стерпит. Ну, да! Ну, да! Иуда – тоже только орудие в руках Божьих, ведь без него не было бы ни крестной жертвы, ни спасения человечества. Непонятно только, почему он проклят, а не прославлен как святой.

– Вы очень странно все трактуете, – заметила Жуковская. – Я никогда такого не слышала.

– Просто довожу эту логику до конца.

– Да, – кивнула она. – Божий промысел не снимает вины.

Послышался стук в дверь. И в комнате возникла Глаша.

– Барышня, мне открывать?

Жуковская, кажется, растерялась и вопросительно взглянула на Сашу.

– Мы ничего предосудительным не занимаемся, – заметил он, – так что не вижу оснований прятать меня в шкафу.

– Посмотри, кто там! – бросила она служанке.

Глаша ретировалась к двери и открыла.

– Ваше превосходительство! – послышалось из прихожей.

– Это генерал Гогель, – доложила служанка.

Саша встал и вышел навстречу Григорию Федоровичу.

– Вас обыскались, – пожаловался гувернер. – Что вы здесь делаете?

– Ну, что могут делать вместе мальчик и девочка гимназического возраста? – поинтересовался Саша. – Обсуждаем Торквато Тассо естественно. Поэму «Освобожденный Иерусалим».

Гогель посмотрел внимательно, видимо, чтобы убедиться, что возраст действительно гимназический.

– А! – сказал он. – И всё?

– Вы проходите, Григорий Федорович, – пригласил Саша. – Чайку?

Жуковская привстала и протянула Гогелю ручку для поцелуя. Он галантно коснулся её губами.

– Какой чай, Александр Александрович! – возмутился гувернер. – Половина двенадцатого.

– Я тоже думаю, что время совершенно детское, – согласился Саша. – Да, это не всё. Еще мы говорили о грехе.

– О грехе? – испугался Гогель.

– Крестоносцы, взяв Иерусалим устроили там резню и грабеж. Вот мы и обсуждали, является ли это грехом, если во славу божию, и была ли на то Господня воля.

– Ещё Его Высочество попросил у меня помощи с немецким, – перевела Жуковская разговор на менее скользкую тему. – А я не посмела ему отказать.

– Да, – согласился Саша. – Сначала я попросил Александру Васильевну быть моей спасительницей от немецкого языка, поскольку получил письмо от академика Ленца.

– С немецким и я бы мог помочь, – сказал Гогель.

– Конечно, – сказал Саша, – но я решил, что это не для солдата. Только дама может найти верный тон в переписке с университетским профессором и европейской знаменитостью.

– Написали ответ? – спросил Гогель.

– Да, конечно, – кивнул Саша.

И забрал письма с секретера.

– Вам надо возвращаться, – сказал гувернер. – Прощайтесь.

Саша вздохнул.

– До свидания, Александра Васильевна, – сказал он. – Мне бесконечно горько покидать вас столь неожиданно. Надеюсь, что у нас ещё найдется, что обсудить из истории мировой литературы.

И слегка поклонился.

А она присела в церемонном реверансе.

– Я надеюсь на вашу скромность, – сказал Саша Гогелю, когда они спускались в детскую на второй этаж. – Говорить ту не о чем, но Токвато Тассо – это сложно. Как бы чего попроще не выдумали.

– Николай Васильевич тоже знает, что вы пропали, – заметил Гогель.

– Зиновьев тоже человек чести.

– Но мы обязаны…

– Папа́ я беру на себя. Думаю, он меня поймет.

В последнем Саша совсем не был уверен.

– И что написал Ленц, Александр Александрович?

– Что, если уж я переписываю его учебник, неплохо бы назначить его ответственным редактором, поскольку я недостаточно опытен, чтобы делать это без его супервайзинга.

– Без чего? – растерялся Гогель.

– Бесценных консультаций. И я с этим совершенно согласен. Его же учебник.

– Вы переписываете учебник академика Ленца? – поразился Гогель.

– А Соболевский не говорил? Он мне немного помогает.

– Нет, пока.

– Учебник, к сожалению, слегка устарел.

17 апреля в день рождения государя был большой выход. Так что вернулись в Зимний.

Члены царской семьи и придворные собрались в Малахитовой гостиной.

Было утро, но солнце давно взошло и заливало город ослепительным светом. По синей Неве плыли редкие бело-голубые льдины, невероятной толщины и чистоты. Говорят, такие приносит с Ладоги.

Жуковская была здесь. В придворном платье: верхнем – из пурпурного бархата с золотым шитьем, нижнем – расшитым тем же узором белым атласе. Рукава с разрезом, как у Василисы Премудрой из сказки. И на голове что-то золотое, похожее на небольшой кокошник, и с него падает почти до пола тончайшая белая вуаль. И на плече голубой бант с шифром императрицы.

Саша улыбнулся и слегка поклонился ей, не решившись подойти ближе. Учитывая обстоятельства, чтобы не усугублять.

Отреагировать она не успела, потому что в зале появился Папа́ в окружении военных и пришлось приседать в реверансе.

Царь сиял не хуже позолоты потолка, люстр и капителей.

– Дама и господа! – сказал он. – Ведень взят. Только что поручик граф Ферзен привез подробности.

И Папа́ ласково взглянул на стоящего рядом молодого офицера.

Присутствующие ответили радостным «ура».

– Генералу Евдокимову, который командовал осадой, – прибавил император, – пожалованы орден Святого Георгия третьей степени и графское достоинство.

Придворные окружили поручика Ферзена.

Молодой граф был обаятелен, почти красив.

Фамилия Ферзен была Саше смутно знакома. Кажется, именно с родителями гонца с Кавказа была связана романтическая история, довольно далеко от оригинала пересказанная Нашим Всем (Пушкиным А. С.) в повести «Метель». Собственно, матушкой нашего героя была урожденная девица Строганова, дочь графа Павла Строганова. А сильные и богатые Строгановы вовсе не горели желанием выдавать ненаглядную доченьку за какого-то мелкого эстляндского графа Ферзена, в которого доченьку угораздило влюбиться.

Однако эстляндский граф, вполне отвечавший девице взаимностью, не смирился с отказом родителей невесты и устроил целый заговор одновременно в духе Шекспира и кавказских горцев. Невеста была похищена при полном согласии жертвы и с помощью нескольких друзей-офицеров. И влюбленные обвенчались в деревенской церкви в пять часов утра, дав взятку священнику, который говорят содрал пять тысяч рублей плюс тысячу рублей ежегодно.

Новость о похищении графини Строгановой так прогремела в Петербурге, что затмила взятие турецкой крепости Силистрии.

Родственники дочку с новоявленным зятем быстренько простили, однако дело дошло до Николая Павловича. И государь велел наказать виновников. Впрочем, не так, чтобы очень. Ферзена сослали служить в Финляндию, под Гельсингфорс, в крепость Свеаборг на островах Волчьи Шхеры, а сообщников разжаловали из гвардии в армию.

Не прошло и двух лет, как всех вернули обратно. Ну, не конституцию же сочиняли! А девицу похитить – это поступок всем понятный и простительный.

Впрочем, в страшную ссылку в финские болота бывшая графиня Строганова (а ныне Ферзен) отправилась за мужем, как образцовая декабристка.

Симпатичный кавказский поручик, унаследовал белокурые волосы, видимо, от лихого папеньки, а обаяние – от маменьки, а, может, от обоих вместе.

– Николай Иванович Евдокимов подошел к Веденю в феврале, – рассказывал граф Ферзен, – и оказалось, что Шамиль ушел оттуда с большей частью конницы, оставив защиту селения своему сыну Казы-Магома. Сам имам скрывался в окрестных лесах. Генерал не хотел рисковать людьми и готовился к осаде. Распутица, бездорожье, пространство, изрытое банками и покрытое лесом, потребовали на подготовку несколько недель. К последней декаде февраля успели только прорубить лес и сделать половину дороги.

Но Евдокимов считал, что нет нужды торопиться. Это неприятель делает ошибку, удерживая бесполезное ему селение, вместо укрепления обороны на дальних рубежах.

– Медлительность – это стандартная русская тактика, граф? – поинтересовался Саша.

– Не иронизируйте, Ваше Императорское Высочество, – сказал Ферзен. – Она нас еще не подводила. Слышали о полководце Квинте Фабии Максиме?

– Нет, – признался Саша.

– Не удивительно. Больше известен Сципион Африканский, который завершил победу над Ганнибалом. Но подготовил ее Фабий Максим. Его называли кунктатором (то есть медлителем), и это насмешливое прозвище со временем превратилось в почетный титул. Квинт Фабий всеми способами избегал сражений с карфагенянами, его отряды преследовали Ганнибала, но всякий раз успевали уступить без боя. Зато римляне перекрывали пути снабжения и забирали обратно занятые Карфагеном города.

В конце концов, Ганнибал был вынужден уйти из Италии, так Квинт Фабий «промедлением спас государство». Фабиева стратегия нас не подводит, Ваше Высочество. Во время Отечественной войны кунктатором называли Кутузова.

– В свое оправдание могу сказать только, что ни тактики, ни стратегии у нас еще не было, – вздохнул Саша. – Но постараюсь запомнить. Спасибо!

– Только в середине марта Евдокимов счел возможным приступить к осаде, – продолжил гонец для всех, – как раз стало теплее, и прежняя непролазная грязь начала подсыхать. Селение Ведень стоит на узком гребне между рукавами реки Хулхулау, с востока и запада – обрывистые берега. Шамиль много лет укреплял его, возводя прочные ограды, валы и редуты. Самый сильный форт, называемый Андийским, был обороняем дагестанцами – смелыми и надежными бойцами, а всего защитников Веденя было до десяти тысяч. А у Евдокимова 14 батальонов.

1 апреля мы пошли на приступ. С раннего утра был открыт огонь из всех батарей, к часу дня – пробита брешь в Андийском редуте, но батареи продолжили бомбить его до шести вечера, когда наши два батальона двинулись на штурм и тут же ворвались в укрепление, а защитники его все легли среди груды развалин.

Тогда батареи обратили огонь на само селение, и там вспыхнули пожары. Полковник Чертков с одним батальоном и двумя орудиями пошел по дну оврага левого рукава реки. Боясь лишиться последнего пути к отступлению, защитники аула бросились в бегство в лесистые горы к югу.

К десяти вечера Ведень был наш. Это стоило нам убитыми двух рядовых и ранеными одного офицера (барона Корфа) и 23 нижних чинов.

– Блистательно, – сказал Никса. – Почти бескровно.

– И это результат обдуманных, осторожных, методических действий генерала Евдокимова, – заметил Ферзен.

– Боже мой! – вмешался Саша. – Я правильно понял, что Ведень был взят 1-го апреля?

– Да, Ваше Высочество, – кивнул Ферзен.

– Вы ехали 17 дней?

– Точно так, – подтвердил гонец. – Путь не быстрый.

– Кажется, у нас Фабиевы дороги, – заметил Саша.

– Да, не «Москва-Петербург», – улыбнулся Ферзен. – 7 апреля я был в Тифлисе и передал новость главнокомандующему князю Барятинскому. В честь нашей победы дали 101 пушечный выстрел с Мехетского замка, в Сионском соборе отслужили благодарственный молебен, на разводе войска провозгласили «ура» генералу Евдокидову и чеченскому отряду, а я немедленно отправился в Петербург.

– Значит от Тифлиса до Петербурга ещё десять дней! – поразился Саша.

– Да, все верно. И из них девять до Москвы, а потом уже быстро: по железной дороге.

– Мне кажется из Парижа быстрее, чем из Тифлиса, – заметил Саша.

– Конечно, быстрее, – усмехнулся Никса. – По чугункам.

Царь сделал знак рукой. Придворные выстроились строго по старшинству: придворные мужского пола впереди, за ними Папа́ с Мама́, потом Никса, Саша сразу за старшим братом, потом остальные великие князья, княгини и княжны, а потом – фрейлины, где-то в конце построения. Все напустили на себя важный вид, и процессия двинулась.

То, что царь не коснулся темы Жуковской, Саша счел добрым предзнаменованием. То ли флиртовать с фрейлиной – дело естественное, простительное и даже скрепное, не то, что конституции писать. То ли Папа́ решил не портить праздник.

В церкви они ещё успели поболтать с Никсой.

– Это ужасно! – прошептал Саша. – 17 дней! Мы вообще не понимаем, что в стране происходит. Точнее знаем, что творилось пару недель назад. Как этот колосс ещё стоит!

– До Сахалина гораздо дальше, – заметил Никса.

– Сахалин уже наш?

– По Сидомскому трактату в совместном нераздельном владении с Японией.

– Это как? – удивился Саша.

– Хороший вопрос. Никто не понимает.

– Значит, ненадолго. Никса! Я поражаюсь, как это все вообще держится при такой связности! На чем?

– На верности государю.

– Угу! Особенно чеченцев. Скажи уж: на русских штыках.

– На верности государю русской армии, – уточнил Никса.

– А значит, как только центр ослабнет, все посыплется.

– Ну, допустим. И какое лекарство?

– Дороги нам надо строить, а не Чечню завоевывать.

– Уже завоевали.

– Ты так в этом уверен?

– Строим дороги, Саша. Папа́ все прекрасно понимает. Даже Евдокимов в Чечне начал со строительства дорог.

Служба подошла к концу. Процессия выстроилась в прежнем порядке и двинулась назад. В Малахитовой гостиной к Саше подошла Мама́.

– Нам надо поговорить, – тихо сказала она.

Их путь лежал в юго-западный ризалит, точнее в малиновый кабинет. До дверей их сопровождала Тютчева. Но когда лакей отворил двери, Мама́ приказала:

– Вели подать кофе для нас с сыном.

Фрейлина намек поняла и осталась за дверью.

Малиновые шторы, светло-малиновая, почти розовая, мебель черного черева, торшеры на витых ножках с карсельскими лампами в окружении свечей, пока не зажженных. Утро. Светло, хотя солнце сейчас на востоке и не освещает комнату. На стенах картины в основном на религиозные сюжеты: Богоматерь, Мария и Елизавета, Агарь в пустыне. Многочисленные цветы в горшках и шпалеры, увитые плющом, вокруг мраморной статуи в углу между окнами.

Там, за окнами – вид на северо-западный ризалит дворца с шестигранной башенкой на крыше, в которой некогда стоял телескоп императрицы Марии Федоровны, увлекавшейся астрономией. Потом там был оптический телеграф, позже – проводной. А потом, еще при Николае Павловиче его перевели на первый этаж.

На эту башенку Саша давно глаз положил, сочтя, что на ней очень органично смотрелась бы радиоантенна, когда Якобы решит проблему передачи сигнала на приличные расстояния.

Они с Мама́ сели за столик у высокого окна. Слуга принес кофе.

Глава 4

– Саша, – начала Мама́, – что у тебя с Жуковской?

– О, Господи! Ничего. Точнее переводы с немецкого и разговоры о Торквато Тассо.

Мама́ посмотрела строго.

«Именно с Торквато Тассо все и начинается», – говорил этот взгляд.

– Саша, твой Папа́, уже говорил, что она тебе не ровня, – сказала Мама́, – но ты даже не представляешь, насколько не ровня.

– Ну, почему? Папа́, может, и не сравнится в славе с Жуковским, но много сделает. Я уверен. Если бы она была дочкой Пушкина, тогда конечно.

– Иногда ты просто ставишь в тупик, – вздохнула Мама́. – Ты знаешь, чей сын Жуковский?

– Русского народа, полагаю. В подобных случаях уже неважно, кого конкретно.

– Не русского! Он сын турецкой наложницы Сальхи, захваченной русскими войсками при штурме крепости Бендеры.

– Вот это да! Что за беда такая с русскими поэтами: один – негр, второй – турок, третий – шотландец?

– Шотландец? – удивилась Мама́.

– Предок нашего Лермонтова – знаменитый шотландский бард Томас Лермонт.

– Не совсем шотландец, – заметила Мама́.

– Зато лорд Байрон тоже числил Томаса Лермонта среди своих предков. Так что они с Лермонтовым дальние родственники.

– Где ты только все это вычитываешь! – поразилась Мама́.

– Не все вычитываю, – скромно возразил Саша. – Что-то вижу во сне. Кстати, Томас Лермонт тоже видел будущее. Есть английская баллада про то, как он встретился с королевой эльфов, она увела его на семь лет в волшебную страну, где он получил от нее пророческий дар и способность говорить только правду. И есть другая баллада, где Томас Лермонт говорит с шотландским королем, тот предлагает ему земли и рыцарское звание, но бард только смеется над ним и поет три песни, заставляя плакать и смеяться, и вспоминать о грехах, о сражениях и о первой любви. И говорит: «Я вознес тебя на небеса и низверг в ад, я трижды перевернул твою душу, а ты меня хотел сделать рыцарем?». Потому что власть земного короля ничто перед властью, полученной от королевы эльфов.

– Красивая легенда, но что-то мы далеко от Жуковской ушли.

– Почему же? Я не удивлюсь, если среди её предков найдется, например, Алишер Навои.

Мама́ задумалась. Кажется, это имя не было ей известно.

– Он, конечно, не был турком, – пришел на помощь Саша, – но писал по-тюркски… в том числе. Но и по-персидски, конечно. Поэт, визирь, друг султана Хорасана. Я где-то слышал, что султан Сулейман Великолепный очень ценил его стихи.

– Саша, какой Навои? Сальха была простой рабыней из сераля.

– Из сераля? Еще интереснее. А чей был сераль?

– Жуковский говорил, что местного паши.

– Паши? Замуж за пашу вообще-то могли и дочь султана отдать.

Императрица усмехнулась.

– Господи! О чем ты!

– Ну, откуда мы знаем? И это просто проверить. Нет такой империи, в которой бы не любили писать бумажки. И османы, думаю, не исключение. Достаточно написать султану и спросить, что известно об этой девушке, не сохранилось ли каких-то документов. И повелитель правоверных в знак вечной дружбы, мира и всего такого между нашими народами, думаю, просто обязан что-нибудь интересное найти.

– Боже мой! – воскликнула Мама́. – Ты же был всегда честен, ты правду всегда говоришь, как Томас Лермонт. И предлагаешь попросить султана подделать метрику? У вас все настолько далеко зашло?

– Мама́, я не просил ничего подделывать, я просил навести справки. Никуда ничего не зашло, и не зайдет, пока я не найду способа сделать ее принцессой. Я вообще не уверен, что собираюсь далеко заходить. Она очаровательна, но это не то чувство, ради которого можно всем пожертвовать. Но бедной русской девушке султан или хотя бы паша в качестве родственника никак помешать не может. Я могу сам написать.

– Только попробуй!

Вечером Жуковской принесли большую картонную коробку с восковыми свечами. Они были толщиной в палец и пахли медом.

Поверх лежала записка:

'Любезнейшая Александра Васильевна!

Благодарю за помощь с немецким и увлекательную беседу о Торквато Тассо. Надеюсь, что этот скромный подарок вас не обидит.

Мама́ рассказала мне историю турчанки Сальхи, достойную того, чтобы современник событий Вольтер вставил ее в свою повесть.

Эта история меня чрезвычайно заинтересовала. Я как-то видел во сне Принцевы острова. Они поднимались из вод Мрамормого моря туманным утром, похожие то ли на пирамиды Фараонов, то ли на огромных серых китов. На них ссылали сначала врагов Византийских императоров, а потом, при османах – Шах-заде – многочисленных сыновей султанов, которые могли претендовать на власть. Их было так много, что ими можно было заселить острова.

Думаю, и дочерей было не меньше.

Я где-то читал или слышал, что дочь султана могли выдать замуж за пашу. Так что история о том, что ваша бабушка Сальха была из сераля паши в Бендерах – еще интереснее.

Колода тасуется иногда исключительно причудливо. Меня до сих пор поражает тот факт, что и наш Лермонтов, и лорд Байрон были потомками одного и того же шотландского барда – Томаса Лермонта. Не был ли и тут причастен какой-нибудь турецкий поэт? В этой области я недостаточно образован и кроме Алишера Навои, увы, никого не знаю, да и от него помню одно имя.

Но мои сны иногда сбываются. Не зря же я видел Принцевы острова!

Александра Васильевна, не могли бы вы рассказать подробнее об истории вашей семьи и пленной турчанке, которая теперь, благодаря вашему отцу, навсегда вошла в историю русской литературы, как предок Пушкина – арап Петра Великого.

Всегда Ваш,

Саша'.

Ответ от Жуковской Саша получил на следующий день.

Честно говоря, Принцевы острова он видел из окна туристического автобуса, подъезжая к побережью Мраморного моря. Но описал точно.

'Ваше Императорское Высочество! – писала Александра Васильевна. – Спасибо за письмо и подарок! Теперь я смогу прочитать Алишера Навои, который, кажется, уже переведен на немецкий.

При Екатерине Великой Россия вела столь успешные войны против Турции, что многие крестьяне и горожане повадились ездить на войну маркитантами. Один крестьянин моего деда из села Мишенского близ Белёва тоже собрался уйти с войском торговать. Пришедши проститься со своим господином, он спросил: «Батюшка, Афанасий Иванович, какой мне привезти тебе гостинец, если посчастливится торг мой?». «Привези мне, брат, хорошенькую турчаночку, – видишь, жена моя совсем состарилась», – говорят, отвечал дед.

Не знаю, какова в этом была роль крестьянина-маркитанта, однако двух сестер Фатьму и Сальху подарил моему деду майор Муфель, участвовавший в штурме Бендер. Младшей Фатьме было 11 лет, и через год она умерла, а старшая шестнадцатилетняя Сальха выжила и после крещения стала именоваться Елизаветой Дементьевной Турчаниновой, поскольку восприемниками были жена деда Мария Григорьевна Бунина и православный иностранец Дементий Голембевский.

Отец мне рассказывал, что сестры были не обычными горожанками, а пленницами, захваченными вместе с сералем местного паши. Но больше ничего об их турецкой жизни не известно.

Для Сальхи в имении Буниных построили отдельный домик, и она стала сначала няней младших детей деда, а потом домоправительницей и ключницей. А потом дед переехал к ней в домик.

Бабушка не ведала в том греха, поскольку была убеждена, что мужчина имеет право иметь нескольких жен, как это положено в исламе.

Сначала у них роились три дочери, но все умерли во младенчестве, а потом сын Василий. Дед не признал его своим, и отец был записан незаконнорожденным. Однако вскоре его крестил и усыновил друг деда – киевский помещик Андрей Григорьевич Жуковский, а крестной стала дочь Буниных Варвара.

У деда был старший сын Иван, который учился в Лейпцигском университете. Говорят, он был влюблён в девицу Лутовинову, на которой собирался жениться по возвращении в Россию, но дед прочил ему в жены дочь графа Григория Орлова и объявил свою волю. Но сбыться этому не было суждено. Вскоре Иван умер от простуды. Хотя ходили слухи, что руки на себя наложил.

И Мария Григорьевна воспитала сына Сальхи, как своего, хотя дед не оставил ни ему, ни его матери никакого наследства'.

«Какой интернационал! – подумал Саша, дочитав письмо. – Турчанка Сальха, киевский помещик Жуковский, русский барин Бунин, его сын – немецкий студент, и сами Бунины – потомки польского рода Буникевских».

Зато есть, за что зацепиться.

Константин Николаевич еще путешествовал по Греции, однако собирался в мае возвращаться через Константинополь. Что было очень кстати.

Вроде бы турецкий султан должен знать французский… В крайнем случае, переведут.

И как правильно обращаться к Повелителю правоверных?

Не мудрствуя лукаво, Саша спросил в очередном письме у дяди Кости, который должен был изучить вопрос.

«„Ваше Величество“, полагаю, – ответил Константин Николаевич, – А что у тебя за дело к султану?»

И Саша сел сочинять письмо.

«Sire!» – начал он.

И продолжил пока по-русски. Ибо черновик.

'Я встретил удивительную девушку. Ей шестнадцать лет, и она служит фрейлиной у моей матушки. У неё белокурые волосы, лучистые серые глаза и тонкий стан. Она свободно говорит и пишет на трех языках: русском, немецком и французском. Она цитирует наизусть старинные немецкие баллады и средневековые итальянские поэмы.

Она знает, кто такой Алишер Навои!

Она дочь нашего знаменитого поэта Василия Жуковского: Александра Васильевна Жуковская.

К сожалению, в России до сих пор много значат не личные достоинства человека, а его происхождение. И поэты не равны царям.

Эта девушка – внучка пленной турчанки Сальхи, захваченной русской армией при штурме крепости Бендеры в 1770-м году.

Но я смотрю на нее и думаю, что такая девушка просто не может не быть принцессой!

Sir! Я прошу вашей помощи!

Не осталось ли в архивах Османской империи каких-либо документов о Сальхе?

Известно, что она была захвачена в плен вместе со своей сестрой Фатьмой. Сальхе было 16, а Фатьме – 11. К сожалению, Фатьма вскоре умерла, зато Сальха дала жизнь нашему знаменитому поэту и воспитателю моего отца.

Есть семейная легенда, что обе пленницы были из сераля бендерского паши.

Можно ли это проверить?

Ваш великий князь Александр Александрович'.

Саша перечитал, вздохнул и сел на французский перевод. Не то, чтобы совсем не получилось. Черновик был готов, но лучше бы его кому-нибудь показать, прежде, чем отправить.

Поймать Никсу без Рихтера оказалось задачей не совсем тривиальной, но, наконец, это удалось.

Собственно, дело было во время одной велопрогулки, когда Рихтер отстал, жалея свою пугливую лошадь.

Они спешились возле одного из китайских мостов.

– Никса, слушай, можешь найти для меня пару часов наедине? Без Рихтера?

– Говори, – пожал плечами брат.

– Мне нужно помочь перевести одно письмо на французский, так что хорошо бы иметь под рукой стол, стул и письменные принадлежности.

– А Жуковская? Она не знает французский?

– О ней и речь.

– Да? Ладно.

Неизвестно куда делся Никсов друг-гувернер, однако вечером они оказались в комнатах цесаревича без лишних свидетелей.

Горели масляные карсельские светильники на столе, у зеркала на камине и в люстре под потолком, цветочный аромат разносился по комнате, плыли куда-то лошади и собака на картине в овальной раме, клубилось небо над скалами на горных пейзажах, тикали настенные часы. А за окном тонкие ветви деревьев расчертили послезакатное зеленоватое небо.

Они сели на синий кожаный диван за стол с синей лампой.

Саша достал из кармана и протянул Никсе свой черновик.

– Однако, – проговорил брат. – Действительно настолько серьезно?

– Ну, как сказать…

– Честно говоря, зная тебя, не поверил. Она что хорошо умеет брать интегралы?

Саша хмыкнул.

– Не проверял. Хотя я бы не удивился.

– Папа́ никогда не позволит тебе на ней жениться.

– Ты очень забегаешь вперед.

– Да? Так в чем дело?

– Меня просто бесит тот факт, что человека можно презирать за то, что у нее бабка – турецкая пленница. По-моему, за это надо прощения попросить.

Никса приподнял брови и слегка улыбнулся.

– Кстати, а кому письмо?

– Турецкому султану, естественно! Какой еще «Sir» может помочь с архивом Османской империи?

– Я так и подумал, но решил уточнить. Я, в общем, не сомневаюсь в твоей способности доконать турецкого султана.

– Ты лучше грамотность и стиль посмотри.

– Ну, что? Ты здорово продвинулся меньше, чем за год. Почти без ошибок.

– Почти?

Никса взял карандаш и исправил пару мест.

– Спасибо! – сказал Саша.

– Найдешь способ ему передать?

– Это вообще элементарно! Кстати, не понимаю, почему мы так себя ограничиваем. Немецкие принцессы прекрасны, конечно. Например, если на Тину Ольденбургскую посмотреть. Но есть же дочки Властителя Поднебесной, с маленькими ножками, маленькой грудью и губками, подобными лепесткам пиона, умеющие писать кисточкой на шелке тысячи замысловатых иероглифов. Есть изящные дочери Микадо в кимоно, расписанными цветами лотоса, с разноцветными нижними юбками, воспетыми Мурасаки Сикибу, под бумажными малиновыми зонтиками, с высокими прическами, где в копне черных волос, среди шпилек из золота и нефрита, можно спрятать кинжал для защиты чести.

Саша уже хотел упомянуть про чайную церемонию и икебану, в которых тоже понимают прекрасные японки, но брат перебил.

– Воспетыми кем?

– Мурасаки Сикибу. Это японская писательница, одиннадцатого, кажется, века от рождества Христова.

– Но они варвары! – возмутился Никса.

– Народ, в одиннадцатом веке давший миру писательниц, согласись, как бы не совсем варвары. У нас были писательницы в одиннадцатом веке?

Крыть брату было нечем.

– Еще немного и ты к негритянкам перейдешь. Прекрасные дочери Эфиопии и Алжира!