Текст книги "Царь нигилистов 4 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Следующим был юноша, которого Саша уже запомнил по встрече на вокзале.

– Владислав Завадский, – представился он, – Юридический факультет.

– Рад познакомиться с моим политическим оппонентом, – сказал Саша. – Присоединяйтесь к нам, подискутируем.

Это был тот самый юный юрист, что критиковал Сашину конституцию.

Владислав подхватил такой же непрезентабельный чай и чахлую булочку с соседнего стола и сел напротив.

После Завадского были еще двое студентов, имен которых Саша не знал и не запомнил, но все равно, чтобы не обидеть, пригласил к своему столу.

Зато подошел студент, чью фамилию Саша помнил из истории адвокатуры.

– Александр Пассовер, – представился будущий конкурент и коллега Плевако.

– Юридический? – улыбнулся Саша.

– Да, – кивнул Александр. – Как вы всё угадываете?

– Ну, пророк я или не пророк! Садитесь с нами, Александр Яковлевич.

Внешностью Пассовер обладал библейской: тонкий нос, копна черных вьющихся волос, карие глаза и намечающиеся над пухлой верхней губой черные усики.

Он, кажется, несколько удивился обращению по неназванному отчеству, но присоединился к компании.

Последним, чьё имя было Саше смутно знакомо, оказался молодой человек прямо противоположной, совершенно славянской, почти мужицкой наружности.

– Павел Потехин, – представился он, – Юридический факультет.

И Саша пригласил и его.

Вскоре свободные места кончились, и студенты начали заимствовать стулья у соседних столов и располагаться в два ряда.

Наконец, Саше тоже принесли чай и булочку.

Только чай был густого красноватого оттенка, а булочка большой, пышненькой и с коричневой корочкой наверху. И при этом божественно пахла.

Саша взглянул на ужин Завадского.

– Ещё не трогали, Владислав? – спросил он.

– Не-ет.

– Я тоже. А давайте поменяемся?

– Хорошо.

И жидкий чай вида «ослиная моча» перекочевал к Саше в сопровождении, как оказалось, совершенно твердой булочки, а красный чай и сдоба Саши достались Завадскому.

А краем глаза Саша заметил, что Альфонский бледнеет.

– Какой-то у вас чай не отсюда, Ваше Высочество, – заметил Владислав, – и булка тоже.

– Не бывает такого, да? – поинтересовался Саша.

– Никогда, – сказал Завадский.

Столетов усмехнулся и кивнул.

– Это точно!

Свой худосочный ужин он уже уничтожил. Вместе с жидким чаем.

– А на вкус? – спросил Саша.

Владислав надкусил булочку и отпил чая.

– По-моему, это из соседнего трактира, – предположил он.

– Ну, и я попробую, – усмехнулся Саша.

И отпил бывший чай Завадского.

Поморщился.

– Производная десятая, я думаю, – заметил он, – вот Столетов, как физик, меня поймет.

Столетов хмыкнул.

– По-моему, уже равна нулю, – предположил он.

– Да, экстремум, – сказал Саша.

И откусил булочку. Зачерствела она, видимо, дня три назад.

– Зато этим предметом можно забивать гвозди, – заметил он. – Господа! Среди вас три юриста. Не подскажите мне, на каком этапе чай полностью вырождается в слабо окрашенный кипяток, а булка приобретает гранитные свойства? Иначе говоря, кого именно мне попросить папа́ за это повесить?

– А как же отмена смертной казни? – поинтересовался Пассовер.

– Я фигурально выражаюсь, – сказал Саша. – Хорошо, немного снизим риторику. Кого мне попросить папа́ отдать за это под суд? Каторга тоже не очень приятная штука.

– Буфетчик – вор, – сказал Завадский.

– Не думаю, что это полный и исчерпывающий ответ на вопрос, – возразил Саша. – Если тот, кто над буфетчиком, не вор, почему сей буфетчик до сих пор не просит милостыню на паперти Елоховского?

– Над буфетчиком – эконом, – сказал Мамонтов.

– Именно, – подтвердил Столетов. – Казеннокоштные студенты его побить мечтают.

– А над ним кто? – спросил Саша.

– Правление университета, – просветил Завадский.

– А кто возглавляет правление?

Повисло молчание.

– Ректор возглавляет правление, – тихо сказал Альфонский. – Мы разберемся, Ваше Императорское Высочество.

– Ректор заведует учебной частью, – вступился Витя, – все расходы контролирует попечитель учебного округа.

Саша перевел взгляд на Пассовера и потом – на Завадского.

Первый промолчал.

– Университетской казной заведует правление, – сказал Завадский. – Ключ у ректора. Они же заключают договоры и подряды.

– Ключ у ректора, да, – подтвердил Витя. – Но ещё нужны печати двух членов правления и казначея. Деньги можно взять только во время заседания правления под роспись в шнуровой книге.

– Прошнурованной? – переспросил Саша.

Витя кивнул.

– Да.

– Вы думаете это гарантия? – усмехнулся Саша.

– Контракты действительно утверждает попечитель, – вмешался Пассовер.

– А кто сейчас попечитель? – спросил Саша.

– Николай Васильевич Исаков, – сказал ректор.

– Не знаю такого ученого, – заметил Саша. – Чем он знаменит?

– А он не ученый, – усмехнулся Завадский, – он генерал от инфантерии.

– Интересно, – хмыкнул Саша. – А почему управляет учебным округом?

Снова повисла неприятная тишина.

– Что с ним не так? – поинтересовался Саша.

Глава 17

– Он очень похож на государя, вашего отца… – наконец, решился Завадский.

– Родственник? – предположил Саша. – Сводный дядюшка?

– Говорят, что государя Александра Павловича сын, – сказал Владислав.

– Отсюда ещё не следует, что он вор, – заметил Саша. – Хотя я бы предпочел видеть во главе учебных округов людей вроде Пирогова. Что ж! Я разберусь, господа студенты.

Завадский усмехнулся.

– Но, по-моему, сменить и эконома, и буфетчика можно уже сейчас, – заметил Саша. – У вас есть на это полномочия, Аркадий Алексеевич?

– Нужно созывать правление, – сказал ректор.

– Так созовите, – предложил Саша.

– Хорошо, завтра, – пообещал Альфонский.

– Отлично! – кивнул Саша. – Но это временное решение, господа студенты. Потому что я уеду, а вы останетесь. И не факт, что новый эконом будет лучше предыдущего, поскольку если система располагает к воровству, противостоять этому сложно. У вас есть студсовет?

– Что? – переспросил Завадский.

– Студенческий совет, – расшифровал Саша. – Выборный орган студенческого самоуправления.

– Нет, – улыбнулся Пассовер.

– Уставом такого не предусмотрено, – сказал Альфонский.

– Изменения в устав мы будем вносить до мартышкиного заговенья, – заметил Саша. – Думаю, вы все успеете окончить университет. Но можно действовать на неформальном уровне. Итак, я назначаю временный студсовет: Завадский, Пассовер, Потехин. Никто не возражает?

– Я нет, – сказал Завадский.

– Нет, – кивнул Пассовер.

– Поучаствую, – согласился Потехин.

– Я в восхищении, – сказал Саша. – Господин Столетов, я правильно понял, что вы из казеннокоштных студентов?

– Да, – кивнул будущий физик.

– Так как у казеннокоштных студентов очевидно есть свои особые интересы, Александр, я приглашаю вас занять в совете место представителя казеннокоштных студентов. Как вас по батюшке?

– Григорьевич.

– Александр Григорьевич, вы не против?

– У меня много времени занимает учеба…

– Вам не придется там постоянно заседать, ваша задача только информировать студсовет о проблемах.

– Пока да, – согласился Столетов.

– Конечно, пока, – сказал Саша. – Сможете организовать выборы – будете молодцы. То, что у нас в совете никого ни от медиков, ни от историков с филологами – непорядок, конечно. Это не так сложно. Вешаете на стены рядом с входом в аудитории дацзыбао…

– Дац… что? – переспросил Завадский.

– Дацзыбао, – терпеливо повторил Саша, – это из китайского. Стенгазета. То есть газета, напечатанная или написанная крупными буквами, которую вешают на стену. И в этой газете вы пишете: «Так и так, в университете учреждается студенческий совет. Выборы будут проходить по факультетам, скажем, в семь часов вечера: юридический – такая-то аудитория, историко-филологический – такая-то и т.д.» Собираетесь – и вперед. Мне кажется хватит по кандидату от каждого курса каждого факультета. Четыре факультета, четыре курса: 16 человек. По-моему, нормально. Больше – будет бардак. Меньше – половина народа перегорит, половина – уйдет в учебу, и от совета ничего не останется. Впрочем, вы сами должны это решить, поскольку лучше разбираетесь и в структуре университета, и в потребностях студентов.

– А нам не будет секир-башка за дацзыбао? – поинтересовался Потехин.

– В случае проблем сразу телеграфируйте мне, – сказал Саша. – Я прикрою. Не забудьте написать в каждом объявлении, что студенческий совет находится под личным покровительством великого князя Александра Александровича. Аркадий Алексеевич, ваша задача: не мешать. Иногда это лучшее, что может сделать государство.

Саша перевел взгляд на ректора. Кажется, тот понял, что ему предложен достойный и безболезненный выход, и не возражал.

– И, конечно, прислушиваться к решениям совета, – добавил Саша.

– А попроситься в совет можно? – поинтересовался Мамонтов.

– Конечно, – сказал Саша. – На выборах. Можно даже сказать пламенную речь и призвать голосовать за свою кандидатуру.

– А в назначенный?

– Можно. Сейчас это чисто волонтерский проект, так что я рад всем, кто готов поучаствовать. Вот, если студенты решат собрать деньги на работу совета, и у вас появится казна, тогда все будет более серьезно. Но на вас, Анатолий, у меня были особые планы.

– Да?

– Начну немного издалека. Студенческий контроль – это хорошо, но недостаточно. Нет ничего лучше частной инициативы. Вы говорите, что мне принесли мою замечательную булочку из соседнего трактира? А почему бы вообще не пустить сюда соседний трактир? Вот пусть частные предприниматели вам еду и организовывают, а государство компенсирует им расходы: за казеннокоштных студентов полностью, чтобы они могли есть бесплатно, за остальных, скажем, две трети, чтобы было дешево. И не думаю, что будет дороже, чем этот ужас.

– Может быть дороже, – заметил Столетов.

– Вот и попробуем. Пустим господ трактирщиков конкретно в это заведение, а остальные пусть остаются, как были. И сами посмотрите, какой вариант вам больше понравится.

– Компенсации тоже могут украсть, – заметил Завадский.

– Конечно, – кивнул Саша. – У нас все могут украсть. Но смотри выше. А студенческий контроль на что? Я бы вообще, скажем, каждый три месяца проводил анкетирование среди студентов по каждому кафе. «Одобрить, дать шанс, пнуть под зад (поставить галочку в нужном месте)». Но не думаю, что будут халтурить. Еще поборются за право написать на вывеске: «Поставщик Императорского московского университета, держу кафе на первом этаже главного корпуса». Вы только в разные столовые разных трактирщиков зовите, чтобы они друг с другом конкурировали. Можно это устроить, Аркадий Алексеевич?

– Думаю, да, только нужен кто-то, кто будет договариваться с трактирщиками.

– Вот! А попросить отвечать за связи студенческого совета с бизнесом я и планировал Анатолия Мамонтова.

– Хорошо, – улыбнулся тот.

– Любите вы англицизмы, – заметил Завадский.

– Люблю, не без этого, – признался Саша.

– Вообще-то мой отец тоже был купцом, – вмешался Столетов. – Правда, третьей гильдии. Держал бакалейную лавку.

– О! – сказал Саша. – Для наших скромных целей это даже лучше. Значит, будете с Анатолием подменять друг друга. Надеюсь, что никто из ваших родственников, господа участники студенческого совета, трактир в Москве не держит.

– А чем это плохо? – спросил Завадский.

– Конфликт интересов, – объяснил Саша. – Тяжело не подыграть родному человеку. Кстати, свяжитесь с Николаем Ивановичем Пироговым, у него большой опыт борьбы с коррупцией на низовом уровне в армии. Что-нибудь умное обязательно посоветует. Он мне много порассказал, но лучше напрямую, не хочу работать испорченным теле… телеграфом. С Пироговым можно связаться через моего друга Николая Васильевича Склифосовского.

– Через меня тоже можно, – заметил Альфонский, – мы знакомы.

– Нет, через вас нельзя, – сказал Саша, – я ничего против вас не имею, Аркадий Алексеевич, но конфликт интересов.

– С коррупцией? – переспросил Завадский. – Я в общем догадываюсь, что это…

– Думаю, вы правильно догадываетесь, – сказал Саша. – Использование служебного положения в своих интересах. Воровство, откаты, мздоимство, лихоимство…

– Откаты? – спросил Потехин.

– Это когда коммерческая фирма получает государственный заказ и отдает часть своих доходов тому чиновнику, который одобрил заказ, – пояснил Саша. – Кстати, будьте к этому готовы. Господа трактирщики, боюсь, без меня догадаются. А Николай Иванович занимался пресечением воровства продуктов у раненых в госпиталях. То есть практически наша тема.

– Можно пару слов от казеннокоштных студентов, Ваше Высочество? – спросил Столетов.

– Нужно, Александр Григорьевич, нужно! В чем проблема?

– До прошлого года у студентов были комнаты на последнем этаже главного корпуса, но теперь нас выгнали на «вольные квартиры».

– В университете не хватало аудиторий, – пояснил Альфонский, – нам пришлось это сделать.

– Понятно, – кивнул Саша. – А «вольные квартиры» наверняка дороже.

– Да, – кивнул Столетов, – но дело не только в этом. Во-первых, они дальше, и нам приходиться либо брать извозчика, либо ходить пешком. Больше второе.

– Ага! – вздохнул Саша. – Извозчик до́рог, а общественного транспорта не существует в природе. Омнибус? Конка? Дилижанс? Вообще ничего?

– Омнибусы только в Питере, – сказал Столетов. – А конка – в Североамериканских штатах.

– В Париже уже есть конки, – поправил Мамонтов.

– А дилижансы ходят между городами, – добавил Завадский.

– А у нас только линейки, – добавил Столетов. – И они все равно дороговаты. И маршрутов мало. Легче пешком дойти.

– Объясните мне, страшно далекому от народа, что есть «линейка»? – попросил Саша.

– Это такие длинные дрожки на 10–15 пассажиров, – сказал будущий физик, – ходят от Красной площади до Камер-Коллежского вала.

– Грязные и с тощими лошадьми, – уточнил Завадский.

– Понятно, – кивнул Саша. – Обдумаю. А во-вторых?

– В студенческих нумерах можно было собираться, встречаться, там были кружки, – объяснил Столетов.

– Ясно. Где теперь организовывать диспут «Бакунин против Маркса» и «Маркс против Прудона»!

– Ну, почему обязательно? – смутился Столетов. – Там литературный клуб был.

– Вообще-то я совершенно не против подобных дискуссий, – заметил Саша. – Может быть в процессе спора до кого-то дойдет, что призрак коммунизма он кровав, черен и гремит костями.

– Чудище озорно, стозевно и лаяй, – усмехнулся Завадский.

– Я бы не иронизировал, – заметил Саша. – Когда этот товарищ придет к власти, будет не до иронии. И первыми под каток попадут такие люди, как вы, Владислав: честные и смелые.

– Да я не коммунист, – сказал Завадский.

– Слава Богу! Слов нет, как вы меня порадовали. Итак, нужна общага?

– Общага? – переспросил Потехин.

– Общежитие для студентов, – пояснил Саша, – Дом студента, корпус со студенческими номерами.

– Да, – кивнул Столетов.

– Я вас услышал, – сказал Саша. – Буду думать.

Когда они вышли из университета, уже смеркалось. Саша любезно простился со студентами и пошел к ректорскому дому с Витей и Альфонским.

– Ваше императорское Высочество, – тихо сказал ректор, – я совсем не причастен к этим безобразиям. Меня можно упрекнуть, разве в недостаточном внимании к качеству студенческой еды. И я, разумеется, раскаиваюсь.

– Аркадий Алексеевич, я знаю, как всё устроено, – парировал Саша. – Буфетчик платит дань эконому, а эконом – тому, кто выше. Возможно, как это не печально, мой сводный дядя тоже в этом участвует. Но, как приверженец принципа презумпции невиновности, я не хочу никого обвинять огульно. И, если ситуация за месяц изменится, я не буду давать ход делу. А, если не изменится, я узнаю.

– Я понял, – вздохнул Альфонский.

– Поверьте, у меня нет ни малейшего желания видеть профессора на каторге, и я не получу от этой картины ни грамма удовольствия. Моя цель исправить ситуацию, а не репрессировать кого-то, поэтому я предпочитаю менять систему, а не сносить головы. И надеюсь на ваше содействие. Но, если вдруг все будет по-прежнему, придется искать причины.

– Не останется, – пообещал ректор.

Небо было ясное. Выше догорающей полосы заката горел тонкий месяц и две первых ярких звезды.

– Которая из них Венера? – спросил Саша.

– Сейчас та, что ближе к горизонту, – ответил Витя. – Юпитер выше. Хотя бывает и наоборот.

И ответил он таким голосом, словно был готов расплакаться.

– Мы как раз хотели вам спутники Юпитера показать, Ваше Императорское Высочество, – тем же тоном продолжил сын ректора.

– Давайте, – кивнул Саша.

– Обсерваторию создал ректор нашего университета Иван Алексеевич Двигубский, – устало объяснил Альфонский. – И поручил нашему выпускнику магистру математики Александру Бугрову. Результаты наблюдений публиковались в газете «Московские ведомости». Но Александр, к сожалению, рано умер.

– Болезнь? Несчастный случай? – спросил Саша.

– Покончил самоубийством.

– Почему?

– Никто не знает, – сказал Альфонский. – Он подавал надежды, опубликовал пару научных работ, готовился ехать учиться за границу и потом получить профессорское звание. У нас тогда выходил журнал «Новый магазин естественной истории, физики, химии и сведений экономических». Там была опубликована его статья о солнечном затмении в августе 1820 года. И ровно через год после затмения он застрелился.

Саша внимательно посмотрел на ректора. Не зря он это рассказывает…

– Мне кажется, как бы не было плохо, всё может измениться, – заметил он. – Поэтому мне всегда горько о таком слышать. А что за журнал?

– Из лучших научных изданий России. Между прочим, там была опубликована первая работа Герцена, когда он ещё не оставил науку ради политики.

Они поднялись на террасу, Витя настроил телескоп, и Саша посмотрел в окуляр.

Вокруг яркой белой звезды в наклонную линию выстроились четыре маленьких звездочки: две с одной стороны и две с другой.

– Все четыре видны, – прокомментировал Витя.

– Все? – переспросил Саша. – Их всего четыре?

– Да, конечно. Не помните?

– Помню: Ио, Европа, Ганимед, Каллисто. Ио, кажется, ближе всех к Юпитеру, а Ганимед – самый большой.

– Да, – согласился Витя.

– Просто думал, что их больше, – признался Саша.

Там, в покинутом будущем, лун Юпитера было известно штук восемьдесят или около того.

Альфонский стоял, опершись на балюстраду и опустив голову.

И Саше горячо захотелось, чтобы ректор действительно ни о чем не знал.

Что будет с Витей, если его отец пойдет под суд? Выгонят из универа?

Может, свечку поставить в Исакии и помолиться о том, чтобы Альфонский все успел исправить за месяц, и не пришлось исполнять угрозу? Это же очень правильно с христианской точки зрения, молиться о том, чтобы грешник вернулся на путь истинный.

К ректору подошел слуга и что-то ему шепнул.

– Ужин готов, Ваше Высочество, – сказал Альфонский.

– Нет, – ответил Саша. – Я сыт.

– Вас проводить в вашу комнату? – спросил Витя.

– Да, пожалуйста.

По дороге Саша рефлексировал о том, почему ему так легко выгнать буфетчика и эконома и так трудно прямо обвинить ректора. Даже не потому, что вина буфетчика очевидна, эконома – практически очевидна, а ректора – только предполагается. Просто буфетчик и эконом далекие и непонятные, а ректор – свой, из той же социальной страты.

Ну, кто такой эконом? Что-то вроде завхоза?

А с профессорами, там в будущем, он запросто попивал винцо где-нибудь на даче в Кратово. На такой же террасе, только деревянной и увитой девичьим виноградом с багровыми по осени листьями. И шумели сосны над пламенеющей полосой заката.

А они трепались о политике, полностью понимая друг друга, точнее, перемывали косточки власти.

И Саша подумал, что тумблер «свой-чужой» срабатывает где-то глубоко на подсознательном уровне. И что в корне неправильно делить людей по этому принципу.

У двери комнаты ждал Гогель.

– Александр Александрович, нам надо поговорить.

– Да, конечно, Григорий Федорович.

Свой или чужой Гогель? Военные, офицеры, генералитет – близкая социальная страта, конечно. Но не совсем та. Чуть в сторону.

Дом через дорогу. И посиделки в саду под яблоней, и треп под водочку или собственного изготовления самогон. На ту же тему, хотя грубее и с матюжком. И оценки те же. Но все равно не так комфортно, как на профессорской даче.

И Саша подумал, что Пирогову было гораздо легче гонять за воровство кригс-комиссаров, чем ему – университетскую публику.

Витя открыл дверь, и Саша с удовлетворением отметил, что кровать одна. Значит, у Гогеля своя комната.

– Проходите, Григорий Федорович!

Они сели за стол у окна, где здания университета чернели на фоне синего неба и уже горели газовые фонари.

– Я вас слушаю, – сказал Саша.

– Аркадий Алексеевич показывал университет? – издалека начал Гогель.

– Да, очень красивое здание.

– Не обсуждали конституцию?

– Нет, не в малейшей степени.

– Александр Александрович, объясните мне, как я должен рассказывать о вашем выступлении на вокзале? – быстро дошел до сути гувернер. – Великий князь устроил студенческую сходку, забрался на балюстраду и сказал речь?

– Пламенную речь, – поправил Саша.

– Вы ещё смеётесь!

– Ну, что вы, Григорий Федорович! Все было совсем не так. Когда Великий князь вышел из поезда, он обнаружил, что его верноподданически встречают толпы студентов. В знак верности государю и династии они подарили ему гору цветов в форме венков и букетов. Великий князь был так растроган народной преданностью, что вскочил на балюстраду и сердечно поблагодарил студентов за теплый прием. Всё.

– Ну, как это всё! – воскликнул Гогель. – У вашего батюшки Третье Отделение есть!

– Третье Отделение вечно делает из мухи слона, у них работа такая. Хотя действительно не всё. Когда полицейский патруль, подойдя, спросил, что происходит, великий князь, дабы показать студентам пример послушания властям и уважения к закону, пообещал тут же покинуть платформу, как только это будет необходимо. Что и исполнил в точности. Теперь всё.

Гогель вздохнул.

– Думаю, что папа́ гораздо больше верит Зиновьеву, чем Третьему Отделению, а Зиновьев верит вам, – заметил Саша.

– Но это же враньё!

– Ну, какое враньё? Где конкретно я погрешил против истины? Умолчание – не враньё.

После того, как гувернёр покинул помещение, Саша завалился спать. Но ворочался до глубокой ночи, несмотря на усталость.

А утром его разбудили голоса.

– Великий князь почивает! – отшивал кого-то слуга.