Текст книги "Царь нигилистов 4 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 18

Он открыл глаза. На каминных часах было десять.

К завтраку он спустился в полной уверенности, что проспал что-то важное.

– Чай? Кофе? – спросил ректор.

– Кофе.

Ну, да! «Кофе, кошка, Мандельштам».

К кофе полагались пироги с мясом, капустой и грибами.

Судя по обилию трапезы, Саша предположил, что не все еще скелеты в шкафах нашел.

– А кто меня спрашивал с утра?

– Купцы, – поморщился Альфонский.

– Да? Что-то продать хотели? Коробейники?

– Не совсем, – усмехнулся Аркадий Алексеевич. – Городской голова Гучков и купцы первой гильдии Морозов и Мамонтов.

– И вы меня не разбудили! – воскликнул Саша.

Скомкал салфетку и бросил на стол, сознавая, что в точности повторяет жест папа́.

Посмотрел на бледнеющего ректора и уже спокойнее добавил:

– Надо было разбудить.

– Это всего лишь торгаши, Александр Александрович, – презрительно бросил Гогель.

– Торгаш – это плохо, да? – спросил Саша. – Бездельник – это плохо. А торгаш – это будущее российской промышленности.

– Мамонтов – откупщик, – возразил Альфонский.

– Ничего, как только винные откупы отменят, ему ничего не останется, как вложиться во что-то более полезное для страны.

– Московский генерал-губернатор Закревский поделом их гонял, – заметил Гогель.

– Бывший генерал-губернатор, – уточнил Аркадий Алексеевич.

– Да? – поинтересовался Саша. – Что за история?

– История не очень красивая… – заметил ректор.

– Это с какой стороны посмотреть, – возразил Гогель.

– Рассказывайте, не томите! – попросил Саша.

– После коронации вашего батюшки, – начал Альфонский, – московское купечество приготовило парадный обед в Манеже в честь прибывшей из Петербурга гвардии. Ожидали и императора со свитой, так что все явились в мундирах и при орденах.

Утром в назначенный день купцы-распорядители съехались в Манеж, чтобы хлебом-солью встретить государя. Но первым явился губернатор Закревский. Он осмотрел убранство зала и пиршественные столы, перевел мрачный взгляд на распорядителей и спросил: «А вам, что здесь нужно?»

«Так это устроители обеда», – объяснили ему.

«Все вон отсюда! – закричал на них граф Закревский. – Чтобы духу вашего здесь не было!»

И позволил остаться только городскому голове Алексею Ивановичу Колесову, чаеторговцу, почетному гражданину и купцу первой гильдии, который и преподнес вашему батюшке хлеб и соль.

А остальные купцы, прямо в мундирах и орденах, пошли в ближайший трактир и там напились с горя.

Государь удивился, не увидев на празднике его творцов, однако Закревский объяснил ему, что со свойственной ему скромностью московское купечество застеснялось и не посмело явиться пред царские очи.

– А Колесов-то что смолчал? – спросил Саша.

– Не посмел в присутствии генерал-губернатора, – объяснил Альфонский. – Закревского все боялись до дрожи в коленях. Но государь все равно узнал. Коронационные торжества продолжались, и через несколько дней был бал, на котором один из иностранных дипломатов оступился, упал и повредил ногу. И к нему вызвали костоправа Императорских театров, которым служил по совместительству купец и фабрикант Федор Иванович Черепахин, бывший в числе распорядителей обеда в Манеже. Черепахин и нажаловался на губернатора.

Император был не на шутку разгневан и спустя несколько дней пригласил московских купцов на парадный обед и не позвал на него Закревского.

– Мой добрейший батюшка, – усмехнулся Саша. – У меня бы этот идиот дня после этого не просидел губернатором!

И выразительно посмотрел на Гогеля.

– Александр Александрович, разве можно так о назначенном государем губернаторе и графе! – парировал гувернер.

– Об идиоте можно, – возразил Саша.

– Говорят, что этот эпизод и стал последней каплей для государя, – сказал Альфонский. – В этом году Закревского отправили в отставку. Дело было на Святого Георгия 23 апреля, так что Светлейший князь Александр Сергеевич Меньшиков сострил, что в этот день «всегда выгоняют скотину».

– Могли бы это и не цитировать при великом князе, – упрекнул гувернер.

– Не подеретесь, – сказал Саша. – У нас дуэли запрещены.

– Знаю, – буркнул Гогель.

– Долго капля до чаши терпения летела, пока не переполнила, – заметил Саша. – Три года: с 1856-го по 1859-й.

– Потому что не было это никакой последний каплей, – сказал Гогель. – Батюшка ваш никогда торгашей сверх меры не жаловал, а за губернатором и другие грехи водились.

– И что за грехи? – поинтересовался Саша.

– Дочь Закревского с его генерал-губернаторского разрешения, не будучи разведена, вышла замуж вторично, – объяснил гувернер.

– А вот здесь я на стороне Закревского, – сказал Саша. – Зачем людям мучиться вместе, если не сложилось? Давно пора и разводы разрешить, и гражданский брак. Думаю, очередь выстроится в первый день после указа.

– Как вы можете! – возмутился Гогель. – Брак – это священное таинство!

– Не всегда помогает, – усмехнулся Саша. – Как мы видим.

– У губернаторской власти была и другая сторона, – вмешался Витя. – Многие повторяли за князем «скотина», зато рабочие могли пожаловаться на хозяина. Им было разрешено приходить прямо в генерал-губернаторскую канцелярию. Чем они и пользовались, и при любых разногласиях грозились пожаловаться «граху», как они называли Закревского. Купцы боялись этого до смерти.

– Интересно, – сказал Саша. – Прямо очень.

Он допил свой кофе.

– Можно ещё чашечку? – попросил он.

– Да, да, – кивнул Альфонский.

Встал и сам налил Саше дополнительную порцию из медного кофейника, отражавшего стены, высокие окна и потолок.

– Григорий Федорович, это ведь вы купцов прогнали? – спросил Саша, отпивая кофе.

– Мне про них доложили, – признался Гогель, – а я приказал передать, что вы еще спите, Александр Александрович. Только и всего.

– Ладно перейдем от вопроса «Кто виноват?» к вопросу «Что делать?» – предложил Саша. – Как мне перед московским купечеством извиниться?

– Не по чину вам перед ними извиняться! – возразил Гогель.

– Не по чину, но по совести.

– Но вы же действительно спали, – сказал Альфонский. – Какая в том вина? Что особенного? Совершенно обычная история. Еще заедут.

– Ладно, подождем, – согласился Саша.

Альфонский оказался прав. Ближе к обеду доложили о приезде городского головы Ефима Федоровича Гучкова.

Саша как раз затеял сочинение отчета царю о своём московском путешествии. Материала было много, и Сашу крайне раздражало отсутствие печатной машинки. Но ничего не поделаешь: основные моменты пришлось записывать от руки.

Он отложил свой трактат, в коем уже насчитывалось страниц пять, вышел из комнаты и спустился навстречу гостю.

– Ваше Императорское Высочество, это Городской голова Москвы, купец первой гильдии мануфактур-советник Гучков Ефим Федорович! – представил Альфонский.

Гость низко поклонился.

У него были рыжеватые усы, небольшая поросль под щеками и выбритым подбородком и зачесанные на сторону стриженые «под горшок» русые волосы, что придавало Гучкову сходство с мужиком.

Но на нем был мундир, хотя и странный: два ряда золотых пуговиц, шитый золотом воротник стоечкой, на обшлагах не шитье, а такие же золотые пуговицы, и на плечах ни эполет, ни погонов. Зато на поясе висела шпага.

А на мундире – целый иконостас. Из орденов Саша уверенно опознал двух Станиславов и Анну в петлице. Медалей было больше, и они располагались в три ряда. И был еще один непонятный орден. Он висел у гостя на шее, ниже креста Станислава с короной, на зеленой орденской ленте и представлял собой семилучевую серебряную звезду, в центре которой в круге был изображен лев на лужайке, а из-за спины у животного в золотых лучах вставало солнце с человеческим лицом.

Саша решил, что уж очень бесцеремонно рассматривает именитого купца, подошел и обнял его. Почувствовал на себе взгляд, обернулся и увидел Гогеля, который спускался по лестнице и с ужасом наблюдал эту сцену.

– Я прошу прощения за утренний эпизод, Ефим Федорович, – сказал Саша. – Я действительно спал, и меня, к сожалению, не разбудили. Вчера, после заката, мы с господином ректором наблюдали в телескоп Юпитер со спутниками.

– Ну, что вы! – воскликнул Гучков. – За что же тут извиняться! Московское купечество нижайше просит вас, Ваше Императорское Высочество, почтить своим августейшим присутствием наш скромный обед.

– Ну, зачем же нижайше? – спросил Саша. – Я и так приеду. Прямо сейчас?

– Да, можно и сейчас, все готово.

– Но надо хотя бы собраться! – возмутился Гогель.

– Если вам долго собираться, можете остаться, Григорий Федорович, чтобы не сидеть за одним столом с «торгашами». А для меня, как купца третьей гильдии, большая честь.

Гувернер все-таки увязался за ними, когда они выходили на улицу. У входа в ректорский дом стояла темно-синяя лакированная карета, запряженная цугом четверкой лошадей. Лошади были откормленные орловские рысаки, и, судя по солидному виду, могли везти не то, что экипаж, а целый вагон.

Карета была с золотым орнаментом под окнами и на двери, только без герба. Зато по всем четырем углам висели золотые фонари, на запятках стояли лакеи, а впереди сидел бородатый кучер необыкновенной дородности, в длинном одеянии, подпоясанным красным кушаком, и в невысокой шляпе, похожей на урезанный цилиндр.

Они уселись на бархатные сиденья и тронулись в путь.

– Ефим Фёдорович, меня очень заинтересовал ваш орден со львом, – начал Саша. – По-моему, я никогда такого не видел.

– Это орден Льва и Солнца от персидского шаха, – с явным удовольствием объяснил Гучков, – за значительные торговые сношения с Персией.

– А медали? – спросил Саша.

– В основном за мануфактурные выставки, – сказал купец. – А вот эта, на Анненской ленте за распространение торговли, а золотая на владимирской – за усердное исполнение распоряжений правительства во время холеры 1831 года, а бронзовая – за пожертвования на военные надобности во время восточной войны…

Саша перевел для себя, что восточная война – это Крымская.

– А что у вас за необычный мундир? – поинтересовался он.

– Это мундир мануфактур-советника, – улыбнулся Гучков.

И Саша подумал, что в положении подростка есть свои преимущества: можно задавать кучу глупых вопросов, не опасаясь подозрений в глупости. Все спишут на отроческое любопытство и одарят отеческой заботой.

– Мануфактур-советников Петр Великий придумал? – предположил Саша.

– Нет, – возразил городской голова Гучков, – император Александр Павлович. Есть еще коммерции советники.

– Ужасно интересно! – воскликнул Саша. – А с гражданскими чинами это все как-то соотносится?

– Соответствует чину восьмого класса, – пояснил Гучков, – Коллежский асессор.

– То есть майор, – перевел Саша в военную терминологию.

Городской голова кивнул.

– А большая у вас мануфактура? – поинтересовался Саша.

– До войны работало три с половиной тысячи человек, – сказал купец. – Но пять лет назад у нас был пожар, сгорел главный четырехэтажный корпус со всеми машинами и материалами, до сих пор не можем восстановить. Полмиллиона убытка серебром, – он вздохнул. – Так что осталось 97 строений, из коих 24 кирпичных.

– Ага! – сказал Саша. – И майор! Мелковато для вас. Полк-то поменьше будет.

Гучков смиренно улыбнулся, пожал плечами и развел руками.

– А что фабрика производит? – спросил Саша.

– Пряжу шерстяную, кашемиры, материи набивные и платки цветные и узорные, – начал перечислять купец, – салфетки тканые и набивные, материи мебельные, ковры бархатные.

– Я больше люблю со всякими железками возиться, – заметил Саша, – но все равно было бы интересно посмотреть.

– Хоть сегодня, – пригласил купец, – фабрика в Лафертовской части, будем безмерно счастливы.

– В Лафевтовской части… – не понял Саша. – В Лефортове?

– Да.

– Ну, если я смогу встать из-за стола после купеческого обеда…

Справа проплыл Кремль, слева появился Дом Союзов, совершенно такой же, как в будущем, с зеленым фасадом, украшенным четырьмя коринфскими колоннами и балконом. Здесь Саше когда-то вручали аттестат после окончания 179-й школы. Или будут вручать…

Гучков проследил за его взглядом и прокомментировал:

– Благородное собрание. Здесь ваш батюшка, государь Александр Николаевич, впервые завел разговор об эмансипации.

– Отмене крепостного права?

– Да, Ваше Высочество.

– Ефим Федорович, вы из крепостных?

– Мой отец был из дворовых людей надворной советницы Белавиной Калужской губернии, – тихо сказал городской голова.

– Выкупились на свободу?

– Да.

Тем временем экипаж повернул налево, видимо, на Большую Дмитровку. Но Саша больше не нашел на ней ни одного знакомого дома.

– Меня всегда восхищали такие люди, как вы, – сказал Саша, – сами себя сделавшие и сумевшие добиться свободы и положения в обществе несмотря ни на что.

Карета остановилась возле длинного двухэтажного дома с трехэтажной башней посередине, украшенной пилястрами и высокими арочными окнами. Над входом имелся балкон на кованых опорах, венчавших тонких металлические колонны, что придавало зданию сходство с железнодорожной станцией.

– Это Московское купеческое собрание, – объяснил Гучков.

У входа собралась толпа, состоявшая в основном из бородачей в длиннополых черных и синих сюртуках, но встречались и мундиры мануфактур-советников, и совсем привычные костюмы – тройки с белыми сорочками, галстуками-хорватами и лежащими на солидных животах золотыми цепями карманных часов. Краем глаза Саша заметил в толпе студента Мамонтова.

Гости вышли из кареты под крики «ура!» Городской голова спустился следом.

В центре толпы, в первом ряду стоял высокий старик с совершенно седой бородой, широкими плечами и в черном долгополом сюртуке. И держал хлеб-соль на позолоченном блюде, покрытым белым рушником с красной вышивной по краям.

Каравай на рушнике был огромен, золотист и так красиво украшен печеными листьями и цветами, что Саше остро захотелось забрать его с собой. Но он вспомнил, что надо отломить кусочек, опустить в золотую солонку на вершине и съесть. Что и сделал, отщипнув кончик хлебного лепестка.

– Это Савва Васильевич Морозов, – шепотом просуфлировал Гучков, – старейший московский фабрикант.

– Сердечно благодарю вас, Савва Васильевич, и все московское купечество! – громко сказал Саша.

В большом зале с высокими окнами были накрыты белоснежными скатертями длинные столы с хрусталем и дорогим фарфором. Полы устланы роскошными, но пестроватыми коврами, стены расписаны в классическом стиле вазами и цветочными узорами, а потолочный плафон – ангелочками и облаками.

У путти были видны только пухлые личики, крылышки и ручки. Никаких вам срамных мест! Боже упаси!

А с потолка свисали огромные тяжелые люстры с бесчисленными подвесками.

Присутствующие встали Саше навстречу.

Он сделал великодушный жест рукой и улыбнулся.

– Прошу садиться дорогие мои!

Его подвели к столу. Прямо перед ним на серебряном блюде красовался огромный осетр, запеченный целиком, рядом лежала черная стерлядка, а по бокам: две рыбки поменьше разного окраса: золотистая и серая. Саша предположил, что это форель.

Понятное дело картину дополняли здоровые хрустальные ёмкости с красной и черной икрой горками, снабженные золотыми ложечками. А центре композиции располагалась огромная фарфоровая супница, расписанная сценками с поселянками, от коей соблазнительно пахло ухой, приправленной лавровым листом, укропом и перцем.

Саша уж было нацелился на это рыбное царство и поискал глазами лакея, который бы пододвинул ему стул, но Савва Васильевич, оказавшийся ровно напротив, степенно встал и перекрестился двумя перстами так истово, что на животе и плечах его сюртука давно бы должны появиться сквозные дыры.

Все встали вслед за ним и широко перекрестились, чуть не поголовно двумя пальцами, включая обладателей жилетов, сорочек и золотых цепей.

Саша несколько запоздало последовал их примеру, но тремя пальцами, как его год учили. Не хватало ещё прослыть безбожником!

А Морозов раскатистым басом произнес:

– За молитв святых отец наших, Господи, Исусе Христе, Сыне Божии, помилуй нас. Аминь.

Сложил руки на груди и поклонился.

После чего громко начал читать «Отче наш» по-церковнославянски.

Когда он закончил, над столами прогремело: «Аминь!»

Но действо еще не закончилось.

Одетый по-европейски купец лет тридцати, обладавший явным портретным сходством с Саввой Васильевичем, смиренно произнес:

– Тятенька, благословите покушать…

– Бог благословит! – прогремел Савва Васильевич.

И все, наконец, сели за трапезу.

Лакей наполнил благоухающей ухой Сашину тарелку, немногим меньшую супницы, и налил огромную кружку кваса.

И Саша подумал, как бы тут исхитриться, чтобы оставить место в желудке для осетра, стерляди, форели и всех видов икры. Тут уж либо суп, либо десерт. И третьего не дано.

Все начали есть в молчании, но Саша долго не выдержал и тихо спросил:

– Савва Васильевич, вы старообрядец?

Глава 19

— Древле-православная Греко-российская Церковь Христова, – прогремел Морозов. – Так мы называемся.

– Да, – кивнул назвавший Савву Васильевича «Тятенькой». – С Рогожского кладбища.

– Это у вас центр в Белой Кринице в Австрии? – спросил Саша.

– Митрополия, – уточнил сын Морозова.

– Да священство оттуда, – согласился Савва Васильевич, – Тимоша все верно говорит. Только что толку-то? Алтари-то запечатаны!

– Тятенька! – вздохнул Тимоша.

– Александр Александрович! – одернул Гогель.

– Что, Григорий Федорович? – поинтересовался Саша. – Мне знать не должно? Про Белую Криницу мне отец рассказывал.

И взглянул в глаза старому купцу.

– Савва Васильевич, что за история?

– Тимоша, – обратился старый фабрикант к сыну, – давай, ты лучше расскажешь!

– Рассказывайте, Тимофей Саввич! – поддержал Саша.

– Три года назад в июле 1856-го были запечатаны алтари Рогожского кладбища, – объяснил младший Морозов.

– То есть уже после коронации батюшки? – переспросил Саша.

– Да, – кивнул Тимофей Саввич, – в новое царствование.

– Что значит «Запечатаны алтари»? – спросил Саша.

– Ну, что! – подключился Савва Васильевич. – Окна заколотили, на двери полицейские печати поставили и замки повесили, так что служить там больше нельзя.

– Теперь у нас не церковь, а молельный дом, – объяснил Морозов-младший. – А иконы древние в запечатанных алтарях гниют, портятся и покрывают пылью. Еще немного и ткани истлеют, и штукатурка заплесневеет и осыплется, и настенные росписи погибнут.

– У них там иконы новгородской школы, – добавил Гучков, – и строгановской, московских иконописцев из царских мастерских, и, говорят есть писаные Андреем Рублевым.

– Ефим Федорович, вы ведь тоже старообрядец, – сказал Саша, – почему «у них»?

– Мы с братом перешли в единоверие, – пояснил Гучков.

– Они с Преображенского кладбища, беспоповцы, – добавил Савва Васильевич, – да, в единоверие перешли.

И в его голосе появился оттенок презрения.

– А отец их не перешел, – добавил старший Морозов.

– И что с отцом? – спросил Саша.

– В могиле он, – сказал Ефим Федорович.

И размашисто, двумя перстами, перекрестился.

– Умер в Петрозаводске, – объяснил Савва Васильевич.

– В ссылке? – предположил Саша.

– Да, – вздохнул Гучков.

– За веру сослали? – спросил Саша.

– Я вам расскажу, как всё было, Ваше Императорское Высочество, – сказал Гучков. – А вы уж судите сами, за веру или нет.

– Давайте! – сказал Саша.

И наконец, попробовал уху, которая успела слегка остыть, но ей на пользу пошло. Вкус был отличный.

– Отец мой Федор Алексеевич передал нам с братом управление фабрикой больше тридцати лет назад, – начал Гучков, – а сам полностью посвятил себя руководству общиной Преображенского кладбища и только в свободное время занимался своим садом, который называли земным раем – все там росло: от арбузов до ананасов. Шесть тысяч рублей серебром ежегодно уходило на сад. Московским генерал-губернатором был тогда граф Закревский…

– Слышал эту фамилию, – заметил Саша. – Скотина, которую выгоняют на день Святого Георгия.

Гогель вздохнул, но смолчал.

– Граф Закревский хотел нам продать партию шерсти, – продолжил Гучков, – но цену загнул, словно она из золота была.

– Понятно, – усмехнулся Саша. – Взятку вымогал. Чего же тут непонятного! А вы опрометчиво отказались.

– Да, – кивнул городской голова, – а потом пожалели. Закревский начал с того, что приказал закрыть нашу молельню. Всё имущество конфисковали, и исчезли ценнейшие книги и иконы.

– Может всплывут где-нибудь, – предположил Саша. – Вряд ли выкинули, скорее присвоили. А на каком основании он отдал такой приказ?

– Молельню сочли не домашней, а общественной.

– Последние были запрещены?

– Да, – тихо сказал городской голова. – Но она была домашней, Ваше Императорское Высочество! Просто очень большой.

– Ефим Федорович, мне совершенно безразлично домашней она была или общественной, – заметил Саша. – Есть замечательный принцип: закон есть закон. Но я не являюсь его приверженцем, поскольку не все законы хороши. В кодексы можно такого понаписать, что волосы встанут дыбом. Право выше закона. В том числе право исповедовать любую религию, если это не нарушает чужие права.

– Александр Александрович! – воскликнул Гогель. – Может быть, хватит их слушать!

– Нет, – возразил Саша. – Я хочу знать все из первых рук.

– Но это же беспоповцы, враги государства!

– Чем они враги государства, Григорий Федорович? Тем, что крестятся двумя пальцами? Или тем, что с одной буквой «И» пишут «Исус»?

– Тем что не признают ни нашу церковь, ни наших епископов, ни наших священников!

– Так и мы их не признаем, так что квиты.

Саша положил ладонь поверх руки своего гувернера.

– Дайте мне дослушать, Григорий Федорович, – попросил он. – А вы можете пойти покурить. По моим расчетам, у вас уже должен начаться синдром абстиненции.

– Начаться что?

– Муки адские в результате воздержания от табака. Старообрядцы ведь не курят?

– Как можно! – улыбнулся Савва Васильевич. – Зелье смердящее сатанинское! Курить – бесам кадить!

– Во-от, – сказал Саша. – И я так думаю. Наконец-то на светском приеме приличный воздух!

– По Соборному уложению доникониянскому за курение табака кнутом бивали, – заметил Морозов, – а за торговлю казнили смертию.

– Ну, это может и перебор, – усомнился Саша.

– Мой долг остаться! – сказал Гогель.

– Ну, оставайтесь, – смирился Саша. – Ефим Федорович, так что было дальше?

– Дальше против моего отца открыли уголовное дело, – продолжил Гучков. – Его обвинили в присвоении денег общины Преображенского кладбища, попечителем которой он был.

– А община что показала? – поинтересовался Саша. – Они же потерпевшие.

– Да кто ж их спрашивал! – хмыкнул Савва Васильевич.

– Вы знаете, я почему-то совершенно не удивлен, – признался Саша. – Все по накатанному и в рамках наших национальных традиций.

– Это вы зря, Ваше Высочество! – возразил Морозов-старший. – Нет у нас таких обычаев!

– Хорошо, – согласился Саша. – В рамках традиций российской власти.

– Так или иначе, – продолжил Гучков, – но батюшка мой сразу понял, откуда ветер дует, и что ему не оправдаться. Только и сказал Закревскому: «Если вы ищете на нас вины, то мы противу закона невинны, а если хотите нас бессудно задавить, то давите».

Его арестовали, больше полутора месяцев держали в секретной тюрьме, а потом выслали в Петрозаводск вместе с остальными руководителями общины.

– Ага! – отреагировал Саша. – То есть они все вместе общину обманули. А община наверняка ничего и не заметила, пока мудрый генерал-губернатор не открыл им глаза. Ну, как всегда у нас и бывает. Рассказывайте дальше, Ефим Федорович! Хотя я, наверное, уже знаю, чем кончится.

Саша насмотрелся на подобные дела там в будущем. Все происходило по одной схеме. Власть обвиняла неугодного в какой-нибудь явной уголовщине, потом назначала потерпевших, а потом давила на назначенных, чтобы они себя потерпевшими признали, под страхом возбуждения дела на них самих.

– Отец провел в ссылке три года, и в 1856-м там и умер, – продолжил Гучков. – Никакие наши хлопоты не помогли! А нам с братом передали от самого министра внутренних дел Бибикова, что либо мы переходим в единоверческую церковь, либо будем заключены пожизненно в Петропавловской крепости.

– И вы перешли! – поморщился Савва Васильевич.

– Ну, а как же, тятенька? – вступился Тимофей Саввич. – Они в тюрьме сгинут, а фабрика? А рабочие? Пропадет дело-то!

– И за какие это грехи Петропавловка? – поинтересовался Саша. – За растрату?

– Это только с их слов крепость, – заметил Гогель.

– А что они тогда к единоверцам перешли? – спросил Саша.

– Ну, кто их знает! Бывает всякое…

– Не преумножайте сущности, Григорий Федорович! – сказал Саша. – Объяснение уже есть.

– Мы хотели перевести тело отца, чтобы похоронить его на Преображенском кладбище, – продолжил Гучков. – Хлопотали месяц, прежде чем получили разрешение. Батюшка умер в декабре. И только в конце января, с предписанием министра внутренних дел на руках, мы выехали из Петрозаводска, и три недели по зимним дорогам везли гроб в Москву. Часть отцовского имущества осталась в пользовании Преображенской общины. Мы не стали ничего менять и отказались от наследства.

– Я уже говорил об этом моему отцу, – сказал Саша. – О том, что в преследованиях старообрядцах нет ни пользы, ни смысла, ни справедливости. Пока безуспешно. Но это не значит, что я замолчу.

– Мы знаем, – сказал Тимофей Саввич, – читали.

– Опять ты этого безбожника читаешь! – упрекнул Савва Васильевич.

– Герцена, – улыбнулся Саша.

– Безбожник-то за нас, тятенька, – сказал Морозов-младший, – пишет, что давно пора прекратить «глупые преследования старообрядцев».

– Да, знаю, – махнул рукой Савва Васильевич. – А все одно: безбожник!

– Не знаю, насколько он атеист, – заметил Саша, – но зато вы знаете, что от меня ждать.

– Это точно! – сказал Тимофей Саввич.

– Савва Васильевич, вы про алтари не закончили, – заметил Саша. – Я вас прервал, и мы стали слушать про батюшку Ефима Федоровича и Преображенскую общину. А на Рогожке что случилось? Почему запечатали алтари?

– Пять лет назад умер священник Ястребов, – начал Морозов-старший, – он был последним из попов-никониян, который к нам перешел. И мы на Рогожском кладбище остались без священства, поскольку дедушка ваш брать беглых попов нам запретил.

В Белой Кринице у нас есть митрополит Кирилл. Он ставит епископов, а они рукополагают наших попов. Но никонияне их не признают, считают лжепопами, и потому они служат тайно: венчают, крестят и отпевают, только литоргию служить строго запрещено.

– Литургию? – переспросил Саша.

– Да, – кивнул Савва Васильевич, – у нас говорят «литоргия», обедня то есть. Так было два года, и мы ни разу не нарушили запрета. А потом нас оклеветали. Единоверцы новоявленные. Не из федосеевцев, из наших, рогожских. Они-то и донесли митрополиту Филарету, что поп наш Крынин, несмотря на запрещение, служит открыто в алтаре рогожского храма литоргию.

– Только это была неправда, – добавил Тимофей Саввич.

– Неправда! – повторил Морозов-старший. – Только все равно пришли чиновники с попами никониянскими и наложили на алтари печати.

– Какая разница? – спросил Саша. – Это так же неважно, как была ли у отца Ефима Федоровича домашняя молельня или общественная. Плохо не это. Плох запрет.

– Александр Александрович! – вмешался Гогель. – Запрет не на пустом месте. Они считают, что мы вообще не в Христа веруем, а нас Иисус – это не их Исус, а совсем другой Бог, родившийся на восемь лет позже.

Саша внимательно посмотрел на господ Морозовых.

– Так это, Савва Васильевич?

– Дураки! – сказал Морозов-старший. – Есть дураки такие. А где их нет?

– То есть это не общее мнение старообрядческих общин? – уточнил Саша.

– Нет! – возразил Савва Васильевич. – Боже упаси, Ваше Высочество! Вообще мало таких.

– И государя не поминают во время этой их «литоргии», – добавил Гогель.

– А это уж совсем неправда, Ваше Превосходительство! – воскликнул Савва Васильевич. – Молимся всегда за державного государя Александра Николаевича! Даже федосеевцы молются. Нет же власти не от Бога!

«Что ж тогда от них надо-то! – подумал Саша. – Если вопрос о власти решен».

Статуе императора поклонился? Все! Иди верь, как тебе нравится.

Он всегда считал, что в корне всех религиозных разногласий лежит вопрос о власти, а все эти филиокве, число пальцев, направление обхода алтарей и число букв «И» в имени Христа – только попытки подвести теоретическую базу под властные полномочия.

– Кому верить? – вслух спросил он. – Ваше слово, Савва Васильевич, против слова Григория Федоровича.

– А зачем гадать? – спросил Савва Васильевич. – Увидеть можно. Приходите к нам на Рогожское кладбище – сами все услышите.

– Только не это! – воскликнул Гогель. – Какая наглость! Я этого не допущу!

– А чего бы не прийти… – проговорил Саша. – Вместе за батюшку моего и помолимся.

– Александр Александрович, нельзя молиться с иноверцами! – возразил Гогель.

– Почему? – поинтересовался Саша.

– Да они сами не с кем не молятся!

– Значит, это будет в первый раз. Да я оденусь по-староверчески, меня и не узнает никто.

– Нет, – отрезал Гогель.

– Хорошо, Григорий Федорович, – улыбнулся Саша, – мы это еще обсудим.

Городской голова Гучков поднялся на ноги с чаркой водки.

– За нашего августейшего гостя Великого князя Александра Александровича!

Все повскакивали с мест, зазвенели рюмки.

Саша тоже поднялся со своим квасом и чокнулся с ближайшим окружением.

Второй тост был за «державного государя нашего Александра Николаевича». А на третьем Саша попросил слова.

– Сердечно благодарю вас, господа, за великолепный прием! – сказал он. – Я узнал много нового для себя, и, к сожалению, не радостного. О закрытых молельнях, о сосланных беспоповцах, о запечатанных алтарях. Закон о веротерпимости в России всегда был моим сокровенным желанием и моей мечтой. Чтобы привлечь меня на свою сторону, вам даже не надо было кормить меня осетриной со стерлядью.

В зале послышались сдержанные смешки.

– Два с половиной века назад во Франции по приказу короля Генриха Четвертого был принят Нантский эдикт, уравнявший в правах католиков и протестантов и положивший конец тридцатилетию религиозных войн, – продолжил Саша. – Наступила новая эпоха, названная «Великим веком». К концу него Франция стала ведущей страной Европы, а французский – языком дипломатов и аристократии.

К сожалению, меньше века спустя Нантский Эдикт был отменен. Последствия не заставили себя ждать: торговля пришла в упадок, а протестанты сотнями тысяч эмигрировали из страны. Это всегда так: если люди приезжают в страну – значит, страна на подъеме. Если же бегут – это начало упадка, а значит, жди беды.

И Франция утратила лидерство, отдав его тем странам, куда и уехали гугеноты.

Одной из этих стран была Россия.

Прошло менее века после отмены Нантского эдикта, и указ о веротерпимости был принят у нас моей прапрабабушкой – государыней Екатериной Великой.