Текст книги "Царь нигилистов 4 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

– Мишка! – бросил тот лакею. – Проводи великого князя.

Сортир был примерно той же системы, как в Александрии. Что говорило о продвинутости хозяина. На стене имелось бра со свечкой, которую предупредительно зажег Мишка.

Теперь можно было запереться.

Саша сел на крышку устройства, ещё не получившего названия «унитаза», и вынул из кармана записную книжку и короткий карандаш, похвалив себя за привычку всегда носить их с собой.

Вырвал листок и разорвал на две части. Написал несколько слов сначала на одной, потом на другой.

Как бы их не перепутать? Кто из них левый, а кто правый? Сложный вопрос. Ладно будем ориентироваться на социальную принадлежность.

Первую записку сложил вчетверо и сунул в правый карман, вторую – раз в восемь, до совсем миниатюрного состояния, и сунул в левый.

И нажал на спуск.

По приказу генерал-губернатора заложили карету. Саша обнял Строганова на прощанье и опустил ему в карман мундира первую записку.

Выразительно посмотрел на хозяина.

Заметил интересно? Гогель, кажется нет.

– Мне очень жаль, граф, что приходится так расставаться, – сказал Саша. – Хотелось бы что-нибудь подарить вам за гостеприимство, но не моя здесь воля.

– Может, ещё успеем, – обнадёжил гувернер, – до поезда два часа.

В карету сели втроём: Саша, Гогель и царский гонец. Кажется, так же, в сопровождении фельдъегеря на допрос по делу декабристов везли Пушкина. И «Наше всё» не преминул пошутить, что фельдъегеря ему дали для большей безопасности, чем можно гордиться.

Вскоре карета остановилась у особняка Морозовых.

Саша тепло попрощался с хозяевами и вручил мужской части фамилии часы, а женской – броши и булавки.

Старший Морозов попытался открыть крышку своего подарка, но Саша накрыл его руку ладонью и шепнул: «Не сейчас Савва Васильевич!»

Резко обернулся к своему камердинеру:

– Что, чемодан уже собран?

– Да-да, Ваше Высочество! – отрапортовал Кошев.

Саша перевёл взгляд на Гогеля.

– У вас был в шкатулке мой миниатюрный портрет. Успеем мы его графу подарить? Это приличный подарок для Его Сиятельства?

– Да, – кивнул Гогель. – Ещё полтора часа.

Давешний рыжий кот потерся о великокняжескую щиколотку и заурчал.

Саша взял его на руки и погладил.

Камердинер посмотрел с тоской и тихо вздохнул:

– Мундир будет в шерсти, Ваше Высочество! А нам к Его Сиятельству.

– Это сущая мелочь по сравнению с отменой дворянского обеда, – возразил Саша.

Гогель вручил ему миниатюру уже в карете. Подарок был в овале и снабжён крышечкой, по ободу шли редкие мелкие бриллианты, а с портрета смотрело совершенно детское лицо, которое Саша уже привык видеть в зеркале. Только нос был слегка спрямлён, уменьшая сходство с Павлом Петровичем, и одет герой был не в гусарскую курточку, а в мундир Лейб-гвардии Павловского полка с голубой лентой и звездой Андрея Первозванного.

* * *

Граф Строганов разумеется заметил, что Великий князь сунул ему что-то в карман, и, когда карета с гостями скрылась из виду, нащупал сложенную несколько раз записку.

Развернул и пробежал глазами.

Глава 27

'Граф! – начиналась записка. – Я практически уверен, что сегодня мы не уедем. У меня также есть идея, как пропустить завтра утренний поезд. Но пропустить завтра вечерний будет сложно.

Поэтому, нельзя ли перенести завтрашний приём на два-три часа раньше?

Если вы поможете мне опоздать на поезд сегодня, буду вечно благодарен'.

Строганов задумался, сложил записку и вернул в карман.

* * *

До дома Строганова доехали за полчаса. Саша вручил графу свой портрет и обнял старика на прощание.

– Жаль, что приходить так расставаться, Сергей Григорьевич, – вздохнул он.

– Ещё есть время, – заметил граф, чуть грассируя «р», – я хотел вам показать одну мою коллекцию.

«Волнуется он что ли», – подумал Саша. До сих пор аристократический акцент был практически не заметен.

– С удовольствием, – кивнул Саша.

И обернулся к гувернеру.

– Если недолго, – сказал Гогель.

Строганов повел гостя анфиладами роскошных комнат. Гувернёр увязался следом, фельдъегерь остался в приёмной.

Они оказались в зале, напоминавшем церковь: все стены в иконах.

Коричневые лики, серафимы с красными крыльями, тонкие копья, похожие на иглы, расписные одежды и кособокая архитектура. Честно говоря, Саша никогда не был фанатом древнерусского искусства.

– Пятнадцатый век? – предположил он.

– Шестнадцатый-семнадцатый, – поправил Строганов.

– Но до Никона? – спросил Саша.

– Да, – кивнул граф.

– Фамильные?

– Не все, – сказал граф, – что-то было написано по заказам моих предков, но большая часть коллекции образовалась несколько иным образом.

– Очень интересно, – поддержал Саша.

– Тогда было приказано отбирать старообрядческие иконы в скитах и молельнях, – начал Строганов, – и свозить на склады для того, чтобы сжечь. В сарае одного из монастырей был свален целый обоз икон, предназначенный для растопки печей.

– Да-а, – протянул Саша, – никто эффективнее не уничтожает русскую культуру, чем мы сами. Это дедушка распорядился?

Граф кивнул и отвел взгляд.

– Я тогда отправился к митрополиту Филарету, – продолжил Строганов, – и просил его дать согласие на то, чтобы я отобрал со склада то, что окажется пригодным для собрания старинных икон.

– Он согласился?

– Да, хотя был удивлён. И позволил мне распоряжаться в монастырском сарае, сколько угодно. Здесь лучшее: работы Ивана Соболя, Семена Бороздина, Истомы и Никифора Савиных, Прокопия Чирина.

Имена не говорили Саше ровно ничего. Разве что, кроме последнего: где-то слышал.

– Иван Соболь – новгородский иконописец, видимо, сын священника, был взят в Москву, в «государевы иконники», в конце шестнадцатого века, – объяснил Строганов. – Семен Бороздин – наш строгановский мастер, писал иконы для Благовещенского собора в Сольвычегодске.

– То есть не был царским мастером?

– Неизвестно. Но говорят, что был. Истома Савин был царским мастером, но писал и для моих пращуров. Как и сын его Никифор, которому заказывал иконы мой предок купец Никита Строганов, который сам был иконописцем-любителем. Прокопий Чирин тоже из Новгорода. Сначала переселился в Москву, где писал по нашим заказам и по заказам Годуновых, а во время Смуты переехал к нам, в Сольвычегодск. Но бедствия смутного времени не обошли стороной и наш город: он был разграблен и сожжён поляками. Тогда Прокопий Чирин вернулся в Москву, стал «государевым жалованным иконописцем» и расписывал царские хоромы.

Саша рассматривал иконы, силясь понять, отчего же народ тащится.

– Вам ведь не нравится, Ваше Императорское Высочество? – поинтересовался Строганов.

– Да, мне не нравится, – признался Саша. – Я и по вкусам моим западник. Джотто, Фра Анджелико и Ботичелли, не говоря о Леонардо, производят на меня куда большее впечатление. А ведь первые двое старше ваших иконописцев на 2–3 века. А у них уже синее него, яркие одежды, выразительные лица и цветущие сады.

– Анджелико – на век, – поправил Строганов.

– Не суть, – возразил Саша. – Ботичелли современник.

– Старше почти на столетие, – заметил граф.

– Тем более! Но у Ботичелли все движется, сияет и поёт. Помните его Благовещение?

– Которое? – поинтересовался граф. – Их несколько.

– То, на котором коленопреклоненный ангел в малиновых одеждах держит цветок лилии, а Мадонна стоит в полупоклоне: красное платье, темно-синий плащ с золотой каймой и ладони, обращенные к гостю, словно останавливая его. И её движение кажется продолжением движения ангела. А за открытой дверью виден пейзаж с зеленым деревом, рекой, светлым небом и какой-то крепостью на холме.

– Благовещение Честелло, – сказал Строганов. – Я думал, вы имеете в виду другое. Там, где ангел в белом стоит, сложив руки на груди.

– А! Оно, кажется у нас, в России. Тоже великолепно, но в нем меньше динамики и экспрессии.

– Оно в Италии, но может быть, мне удастся его приобрести, – мечтательно проговорил Строганов. – Сейчас обе картины во Флоренции. Вы видели литографии?

– Да, конечно, – кивнул Саша. – Я же не был во Флоренции.

Граф подвёл его к иконе с чуть более разнообразной гаммой, чем остальные.

– Это Никифор Савин, – пояснил он. – Смотрите и гора, и крепостная стена с башней на заднем плане.

– Не то! – возразил Саша. – Всё плоское, только три цвета: красный чёрный и золотистый. Не горы, а символы гор, написанные по канонам. Непропорционально маленькие ручки и ножки у персонажей. Ни воздуха, ни света! И обратная перспектива! Это шестнадцатый век, да?

– Семнадцатый, – признался Строганов. – Но перспектива уже не обратная. Здесь вы не совсем правы.

Саша окинул глазами стену.

– В большинстве случаев обратная, – резюмировал он. – И висящие в воздухе ножки мебели остроумно продолжены до пола. И это, когда на Западе уже творил Леонардо!

– Как вы не правы! – воскликнул граф. – Посмотрите, какое искусное письмо, какие изящные фигуры, какие тонкие узоры!

Саша только поморщился и покачал головой.

– Надо было сжечь? – поинтересовался Строганов.

– Боже мой, граф! – воскликнул Саша. – Мне никогда ещё не было так стыдно за моего деда, как сегодня! Мало ли что мне не нравиться! Это не причина предавать огню. Либерал тем и отличается от консерватора, что имеет мужество не сжигать то, что не нравится. Кстати, если мне удастся добиться прекращения преследований старообрядцев, вы бы были готовы вернуть иконы владельцам? Я имею в виду, естественно те, что вы спасли, а не те, что унаследовали.

– Наши иерархи будут против, – заметил Строганов.

– Против передачи икон?

– Против прекращения преследований.

– Разве начала не светская власть?

– Духовная усердствовала больше. Тысячи рукописей были сожжены, драгоценные каменья и богатые ризы содраны с икон, а сами иконы исковерканы и уничтожены, поморские монастырские кладбища были сравнены с землей, запаханы и засеяны травой. И это делали не светские власти, а миссионеры, посланные епархиальным начальством.

– Был такой китайский император Цинь Шихуанди – сожигатель книг, – вспомнил Саша. – Чем-то напоминает.

Хотя больше напоминало большевиков.

Строганов посмотрел с некоторым удивлением и продолжил.

– Светская власть опомнилась первой. Был создан секретный комитет по вопросам старообрядчества. И светские члены комитета были за смягчение политики. Граф Закревский, входивший в комитет, предложил разрешить старообрядцам принимать беглых попов, но в порядке, установленном властями.

– Тот самый? – удивился Саша. – Неоднозначная личность, как я посмотрю. А то я уже усвоил, что скотина.

– Тот самый, – кивнул граф. – Он не по доброте душевной. В результате гонений раскол только креп, а число староверов росло.

– Почему у нас каждый раз это заново проверяют? – усмехнулся Саша. – Репрессии в принципе не работают, только загонят проблемы вглубь.

Граф с сомнением покачал головой.

– По крайней мере, Закревский был убежден, что такой закон позволить спустить пар, вернет доверие народа к властям и послужит церковному примирению. А гонения только увеличат раскол общества и спровоцируют преступное приготовление элементов к пагубному нарушению существующего порядка.

– Умный человек, оказывается, – оценил Саша. – Не прошёл, конечно, проект?

– Церковные архиереи были категорически против, – сказал граф. – Зачем тогда всё: сожжение рукописей, уничтожение икон, разгром церквей и монастырей, ссылки иноков в Сибирь на каторгу!

– И такое было? – поразился Саша.

– И такое, – кивнул Строганов. – Митрополит Филарет употребил всё своё влияние на то, чтобы проект не был принят, и сам взялся подготовить доклад государю, где расписал все ужасы перехода священников в раскол. И государь Николай Павлович отклонил предложения секретного комитета.

– Это мой железный дедушка! – хмыкнул Саша. – А сам-то он что об этом думал? Мне кажется, если у человека есть свои выстраданные и продуманные взгляды, переубедить его невозможно. Только убить.

– Может быть, Николай Павлович это и хотел услышать, – предположил Строганов. – Он же начал преследования.

– Не понимаю, зачем это было нужно! Вообще!

– Александр Александрович! – вмешался Гогель. – Время! Мы опоздаем!

Граф вынул из кармана часы на цепочке и открыл крышечку.

– Ничего ещё минут десять, в крайнем случае, подождут.

И Саша испугался, что действительно могут подождать.

– Западноевропейское искусство у меня тоже есть, – сказал Строганов. – В соседнем зале. Это совсем недолго. Только одна картина.

Гогель посмотрел свирепо, но Его Сиятельству возразить не посмел.

Упомянутая картина оказалась двухметровым полотном с простым крестом в центре композиции. У подножия креста, у ног Богоматери, лежало тело мертвого Иисуса, руку которого благоговейно держала коленопреклонённая Мария Магдалина в средневековом платье. Вокруг было ещё несколько персонажей, которых Саша не опознал: видимо, ученики. Больше всего удивлял седобородый старик в оранжевых одеждах и белой чалме и католический монах в соответствующем одеянии, изобретенном более тысячи лет спустя.

– Вот, посмотрите, – сказал Строганов, – всё, как вам нравится: и небо, и деревья, и яркие цвета, и замок на дальнем холме.

– Цвета не очень яркие, – заметил Саша.

– Потемнели от времени, – парировал граф.

– Немного похоже на Джорджоне, – предположил Саша.

– Да! – воскликнул граф. – Венецианская школа! Но не Джорджоне, а Чима да Конельяно.

К стыду своему, Саша никогда не слышал этого имени.

– Джорджоне – один из его последователей, – добавил Строганов.

– Пьета? – спросил Саша.

– О, нет, Ваше Императорское Высочество! – возразил граф. – Оплакивание. Пьета – более узкий сюжет, который предполагает изображение только двух фигур: Богоматери и лежащего у неё на коленях или у ног мёртвого Иисуса.

И Саша отметил про себя, что эрудированный граф уел его уже не первый раз за вечер. Достаточно сказать, что Саша не помнил, что Лавуазье был откупщиком. Но там удалось как-то выкрутиться. За позорную ошибку с пьетой было чуть не стыднее, чем за дедушку.

– Я совершенно плаваю в истории искусства, – вздохнул Саша, – это ужасно!

– Да? – переспросил Гогель.

– Ну, что вы! – обнадежил граф. – Для своих четырнадцати вы не плаваете, вы просто летаете!

– А что за персонаж в чалме? – поинтересовался Саша, решив, что лучше минута стыда, чем век невежества.

– Иосиф Аримафейский, – объяснил Строганов.

Саша попытался вспомнить, кто это.

– Иудейский старейшина, в гробнице которого был погребён Иисус, – пришёл на помощь граф.

«Понятно, – подумал Саша, – больше никто не решился предоставить пещеру».

– Пойдёмте! – сказал гувернёр. – Десять минут прошло.

– Конечно, конечно, – сказал Строганов, – остался только подарок.

Они спустились на первый этаж и оказались в библиотеке.

Стеллажи книг до потолка, возле шкафов стоит деревянная лестница, похожая на епископскую кафедру в католическом храме. Даже с периллами.

Саша подумал, сам ли хромой хозяин добирается до верхних полок или посылает лакея? Последнее – вряд ли. Книги были чуть не на всех европейских языках. Или у Строганова есть библиотекарь? Скажем швейцарец или француз? Но всё равно приятно, что здесь можно ходить и рассматривать корешки, а не заказывать книги по каталогу, как в Александрийском дворце.

Обстановку библиотеки дополнял большой глобус на трехногой подставке, письменный стол и камин с бронзовой статуэткой Аполлона. Саша предположил, что века шестнадцатого.

Над камином – портрет вельможи в черном. Полностью седого и гладко выбритого. Судя по черному сюртуку героя, картина девятнадцатого века, не раньше. Видимо, папа́ хозяина.

А с потолка, украшенного лепниной, свисает позолоченная люстра с хрустальными подвесками.

В центре комнаты – рояль. Саша подумал, не сыграть ли для графа «К Элизе», но решил слишком не наглеть.

– Вот здесь у меня книги по истории искусства, здесь по нумизматике, – тоном экскурсовода объяснял граф. – А вот здесь история Французской революции.

Строгонов открыл шкаф, вынул толстый том в кожаном переплете с французским именем. И протянул Саше.

– Позиция автора несколько отличается от Карлайля, – заметил граф, – но, возможно, вам будет интересен взгляд на те же события с другой стороны.

– Я знаю, кто такой Жозеф де Местр, – улыбнулся Саша.

– Не будете читать? – поинтересовался граф.

– Обязательно буду, – пообещал Саша. – Надо же мне оценить аргументы моих политических противников.

– Александр Александрович! – вмешался Гогель. – Нам пора!

– Уже иду, – сказал Саша.

Сгрузил гувернёру де Местра и обернулся к Строганову.

– Будь моя воля, я бы поставил раскладушку в библиотеке и так и жил, – сказал Саша. – Мне чрезвычайно жаль с вами расставаться, граф. Думаю, нам бы было, что обсудить и о чем подискутировать.

И обнял Строганова на прощание.

– Как знать, – сказал граф. – Может быть, ненадолго расстаёмся.

Напольные часы пробили без пятнадцати шесть, так что вероятность успеть была не нулевой, особенно, если их подождут минут пять-десять.

Но Гогель отчаянно торопил. Они с Сашей и фельдъегерем буквально запрыгнули в карету. Кошев устроился рядом с возницей.

– Почему вы солгали, Александр Александрович? – спросил Гогель в дороге.

– Солгал? – удивился Саша.

– Я никогда не видел вас за чтением художественных альбомов ни до вашей болезни, ни после.

– А, это! – улыбнулся Саша. – Я читал их в моих снах. И Ботичелли, и Джотто, и Фра Анджелико. И в моих снах я был в Италии и видел в Ватикане Станцы Рафаэля, росписи Микеланджело и Собор Святого Петра. Я их описать могу. Хотя может быть не так подробно, как «Благовещение» Ботичелли. Так что я сказал правду, хотя и не всю. Строганов узнал картину по моему описанию. Где ещё я мог её видеть, если она во Флоренции?

– Да, – вздохнул Гогель. – Это и удивительно, что узнал.

– Вы видите пророческие сны? – не удержался фельдъегерь.

– Да, – сказал Саша. – Удивительно не то, что я их вижу, а то, что ещё не все об этом знают.

Когда они приехали на вокзал, была четверть седьмого, и Саша надеялся, что достиг цели.

Стояла послеполуденная жара. Слегка пахло дымом и людским потом.

Они вошли под дебаркадер.

Поезд был на месте, а паровоз под парами.

Навстречу им спешил обер-кондуктор.

– Ваше императорское Высочество! – воскликнул он.

Глубоко поклонился и отдал честь Гогелю.

– Ваше превосходительство! Слава Богу! Пойдёмте.

Проводил до купе и предупредительно открыл дверь.

Гувернёр вошел внутрь, не торопясь и с достоинством, а Саша медленно и обреченно. Они опустились на бархатные сиденья, паровоз издал свисток, и платформа начала медленно отползать назад.

Вдруг послышались крики и, кажется, спор.

И поезд резко остановился.

– В чём дело? – спросил Гогель.

Саша пожал плечами.

Дверь купе открылась. Там была целая толпа. Обер-кондуктор и фельдъегерь изобразили воинское приветствие, камердинер Кошев склонился чуть не пополам. Похоже, он был крайне взволнован. Лакей Митька и денщик Гогеля прятались у него за спиной.

– Ваше превосходительство! – начал обер-кондуктор…

* * *

Любезные мои, бесценные читатели!

Это была последняя прода четвертого тома.

Выкладка пятого тома начнётся ориентировочно в середине мая. Чтобы не пропустить, не забудьте подписаться.

Если вы ждете проду «Царя», её все нет, и вы не являетесь упертым антилибералом, вам может понравиться другой мой роман «Список обреченных», который из киберпанка стремительно превращается в альтернативную историю (а иногда и не очень альтернативную):

На АТ: /reader/111262

«Букривер»: https://bookriver.ru/book/oleg-volkhovskii-spisok-obrechennykh–1

(Немного другая редакция, чем на АТ)

На «Букривере» есть накопительная скидка. То есть, если вы купили одну книгу, на каждую следующую у вас скидка, которая увеличивается на 5% с каждой следующей покупкой.

Там же выложены мои книги, в своё время выходившие на бумаге в издательстве «ЭКСМО»:

1) «Четвертое отречение» (роман-мистерия о пришествии антихриста в альтернативную Россию с католицизмом вместо православия):

Первый том: https://bookriver.ru/book/oleg-volkhovskii-chetvertoe-otrechenie-apostoly

Второй том: https://bookriver.ru/book/oleg-volkhovskii-chetvertoe-izmerenie-lyudi-ognya

2) «Иные» (роман-антиутопия о новой расе людей и о том, что разум и милосердие суть разные вещи): https://bookriver.ru/book/oleg-volkhovskii-inye

Космоопера «Кратос» частично выходила в издательстве «Крылов». Нравится не всем, но либералам обычно нравится:

Первый том: https://bookriver.ru/book/oleg-volkhovskii-kratos-1

Второй том: https://bookriver.ru/book/oleg-volkhovskii-kratos-2-pasynok-imperii

Третий том: https://bookriver.ru/book/oleg-volkhovskii-kratos-3-gorod-ubiits

Ваш преданный автор,

Олег Волховский.