Текст книги "Царь нигилистов 4 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Ещё в своем манифесте при вступлении на престол она объявила амнистию старообрядцам, приказала освободить их из-под стражи, а следствия прекратить. Призвала уехавших в эмиграцию вернуться на родину, обещая никаких наказаний им не чинить, разрешила свободно совершать богослужения по старообрядческим книгам и беспрепятственно строить часовни, храмы и скиты.

И они приехали. А её эпоха стала нашим золотым веком.

Потому что, если народ не тратит силы на бессмысленную религиозную вражду, ему остается только расправить крылья и подняться ввысь, оставив далеко внизу, погрязших в ненависти и распрях.

Потому что религиозное неравенство – это гиря на ногах государства. Их много таких гирь, но от этой избавиться легче всего: достаточно только политической воли.

Казалось бы, указы великой государыни должны были положить конец преследованиям за веру, однако они позабыты, и все вернулось на круге своя.

В этой стране… то есть в России, далеко не все от меня зависит, но я приложу все усилия, чтобы принцип свободы совести, наконец, у нас победил. Чтобы никто не был судим за веру, чтобы ни один молельный дом не был закрыт, чтобы все могли молиться и служить литургию так, как считают правильным и спасительным. Чтобы с рогожских алтарей были сняты печати. Думаю, это наше общее с вами желание. Так выпьем за то, чтобы желания исполнялись!

Речь была встречена аплодисментами, звоном бокалов и криками «Ура!»

Все сели. Саша почувствовал на себе взгляды сотен присутствующих. В глазах купцов был восторг.

– По гроб жизни будем благодарны, если печати снимут, – прогремел Морозов.

– Что смогу, – сказал Саша.

– Ваше Высочество, а вам точно четырнадцать лет? – поинтересовался Гучков.

– Это вы еще не привыкли, – заметил Саша. – В Питере уже никто не удивляется. Все было понятно? А то мне иногда нужен переводчик.

– Ефим Федорович у нас даже по-французски знает, – сказал Морозов. – Да и мы не дураки. Нам нужен Нантский эдикт. Чего же тут непонятного?

– Точно! – сказал Саша.

И поинтересовался:

– Московский университет, Ефим Федорович?

– Нет, я самоучка, – улыбнулся Гучков. – Но хочешь вести дела с заграницей – куда ж ты денешься? Не только по-французски, и по-немецки немного.

– У меня тоже с немецким хуже, – признался Саша. – Английский учите – не пожалеете!

Тем временем квас каким-то образом кончился.

– Хлебного или яблочного? – спросил лакей.

– А яблочный есть? – обрадовался Саша. – Яблочного.

Квас действительно божественно пах яблоками.

– Откуда сейчас яблоки? – удивился Саша. – Конец мая.

– Из теплиц, – улыбнулся Гучков.

– Из райского сада вашего батюшки?

– Да.

– Выжил значит сад?

– Да, мы его сохранили.

– О! А ананас планируется?

Честно говоря, Саша не очень любил ананасы, от них потом болит язык. Но па́ру кусочков можно.

– А как же! – сказал Гучков.

Как это Его Императорское Высочество могло заподозрить, что обойдется без ананаса!

Саша задумался о том, насколько господа купцы пьяны. Ну, чтобы перейти к следующему вопросу.

Огромному старику Морозову три чарки были явно как слону припарка. Его более субтильный сын тоже не выглядел пьяным. И Гучков вполне уверенно держался на ногах.

Где же хваленый разгул купеческий?

Стесняются Великого князя?

Саша пропустил ещё три тоста: «За августейшую фамилию державного государя Александра Николаевича», «За святую Русь православную и её обычаи отеческие» и «За удачу в делах».

Успел прикончить уху и кусочек стерлядки.

И, наконец, поднялся на ноги и попросил слова.

Глава 20

– Господа! – начал он. – Мою предыдущую речь вы встретили аплодисментами, что было для меня очень лестно. Но как бы эту не освистали. Потому что я собираюсь просить денег.

Купцы заулыбались.

– Начну немного издалека, – продолжил Саша. – Вчера я ужинал несколько скромнее, чем сейчас, ибо дело было в студенческой столовой Московского университета. Ужин мой состоял из спитого чая и черствой булочки. Мне попытались всучить еду из ближайшего трактира, но обмануть меня сложно. Нет, я не сомневаюсь в смекалке нашего народа, но не так же в лоб!

Я слабо верю, что государство может работать так, чтобы две трети не было украдено. А уж в такие мелкие дела, как питание студентов, ему лучше не лезть, ибо украдут девять десятых.

И я решил, что приготовление еды в студенческих столовых лучше вывести на аутсорсинг. Это из английского: использование внешнего источника. То есть одна организация, скажем Московский университет, передаёт часть своих функций, в данном случае питание студентов, другой организации, например, трактиру.

Надеюсь, что при такой постановке дела украдут меньше, ибо зачем трактирщику у себя самого красть, а качество еды будет выше. С ректором я идею согласовал.

Так что приглашаю на конкурс. Я понимаю, что здесь собрались купцы первой и, возможно, второй гильдии. А трактирщики, наверное, в третьей. Но вы же, наверняка, все друг друга знаете.

Я назначил временный студенческий совет, который и будет выбирать то заведение, которое сможет обеспечить наилучшее соотношение цена-качество. Студенты, сами понимаете, народ небогатый, и цена для них важна.

Ну, за редким исключением, – добавил он.

Поискал глазами Анатолия Мамонтова, которого заметил еще у входа. Он обнаружился за соседним столом.

– Анатолий, встаньте, пожалуйста, чтобы все вас видели.

Мамонтов поднялся с места.

– Это Анатолий Мамонтов, – представил Саша, – в студенческом совете он отвечает за связь с купечеством, так что все предложения – ему. Мне кажется, процесс можно организовать так. Трактирщики, желающие принять участие в конкурсе, по очереди приглашают на ужин студенческий совет, а ребята потом выберут то заведение, которое их больше устроит.

Кстати состав совета может изменится, если студенты смогут провести выборы, к чему я их призывал. То есть это нормально. И гораздо лучше моего тыканья пальцем в общем-то случайных людей, оказавшихся в нужное время в нужном месте.

– Пока вы не просите денег, – тихо сказал Гучков, – вы их раздаете.

– Вот Ефим Федорович мне подсказывает, что я не прошу денег, а раздаю их, – громко повторил Саша. – Это не совсем так. Я раздаю не деньги, а удочки для ловли рыбы. Не мне вас учить, думаю, здесь все понимают, что удочка гораздо лучше рыбного садка.

А до просьбы я еще не дошел.

Дело в том, что до прошлого года у казеннокоштных студентов были комнаты в здании университета. Но университет расширяется, что прекрасно, и ему стало не хватать аудиторий. Так что студентов выселили на «вольные квартиры». А они дороже, а главное дальше. Извозчики и даже линейки для студентов дороги, так что им приходится ходить пешком.

Я вижу несколько вариантов решения проблемы.

Первый. Провести линию от университета до Малой Бронной, где у вас в Москве студенческий квартал. Я бы хотел, чтобы проезд для студентов был бесплатным. Оплатить его можно либо за счет бюджета университета (думаю, после перевода столовых на аутсорсинг деньги высвободятся), либо за счет бюджета учебного округа (это мне надо договариваться), либо за счет казны студенческого совета (если студенты таковую организуют), либо за счет города. Это уже вопрос к Ефиму Федоровичу как городскому голове.

Но этот вариант требует расчетов, а у меня нет цифр на руках. Анатолий, сможете прикинуть, во сколько обойдется доставка казеннокоштных студентов от Бронной до университета перед лекциями и обратно на Бронную после лекций?

– Да, – кивнул Мамонтов. – Конечно.

– А сколько казеннокоштных студентов? – спросил Гучков.

– Человек двести, – сказал Мамонтов. – Или двести пятьдесят. Приблизительно. Только медиков человек сто.

– Что ж, можно и прикинуть, – сказал городской голова и задумался.

А Саша живо представил в его руках счеты, и как Ефим Федорович лихо с ними управляется.

– Около пяти тысяч, – выдал Гучков. – Если в год, только на казеннокоштных.

– Ничего себе! – ужаснулся Саша. – И это временное решение вопроса. Поэтому вариант второй. Как мне объяснили, в Москве вообще плохо с общественным транспортом. В Питере есть омнибусы, в Париже есть конка, а в Москве – только линии, которые до́роги, плохи и не справляются с нагрузкой.

Но омнибусы – это уже вчерашний день. Я не вижу смысла вкладываться в омнибусы. А вот конка – это день сегодняшний.

Чем конка лучше омнибуса? А тем, что у рельсов меньше коэффициент трения, следовательно, сила трения – тоже меньше, и та же пара лошадей может тянуть более тяжелый вагон с большим количеством пассажиров. То есть проезд можно сделать дешевле, а заработать при этом больше.

Детали вагонов можно будет заказывать во Франции, а собирать – в Москве.

Но в укладку рельсов надо вкладывать деньги. В строительство завода по отверточной сборке вагонов – тоже. Риски большие. Не сразу окупится. Но тот, кто сейчас зайдет на этот рынок, через десяток лет озолотится.

Почему я так думаю? Примерно через два года планируется освобождение крестьян. Часть земледельцев будет неизбежно разорятся, и эти люди хлынут в город. В основном, в предместья, потому что там дешевле. А работа будет в центре и промышленных районах. Вот тогда и понадобится дешевый общественный транспорт.

А через несколько лет, и я в этом уверен, появятся совершенные бензиновые и электрические двигатели, вагоны можно будет сделать ещё длиннее и прицеплять один за другим по несколько штук, а рельсы не пропадут.

Так что, если найдется герой, который решится этим заняться, я пролоббирую на высшем уровне. То есть за семейным обедом. Может быть, государство даже денег подкинет. Телеграфируете мне. Я на связи.

– Вы опять предлагаете удочку, – заметил Гучков.

– Тут мануфактур-советник Гучков утверждает, что я опять предлагаю удочку, – повторил Саша. – Ну, какая это удочка, Ефим Федорович? Это целая рыболовецкая шхуна. А может, и рыболовецкий флот. Только его строить надо.

Вариант третий, – продолжил Саша. – Если первый был локальным и временным, а второй глобальным и решающим ещё с десяток проблем, кроме проблем казеннокоштных студентов, то третий – это то, что нужно начать делать сейчас, и что поможет студентам непосредственно.

И вот сейчас я буду просить денег.

Было бы отлично построить для студентов общежитие, Дом студентов или корпус со студенческими номерами. Чтобы у каждого была своя маленькая комната, общая библиотека, столовая или кафе и холл для общения и встреч. И чтобы это было в пешей доступности от университета.

Я бы попросил у отца, но знаю, в каком состоянии сейчас бюджет.

Да, я понимаю, что дорого.

Что вы об этом думаете?

– Поможем, – сказал Гучков.

И поднялся на ноги.

– Скинемся для господ студентов? – вслух спросил он.

Подозвал лакея и что-то ему шепнул.

Тот исчез и вернулся с большим позолоченным блюдом, похоже с тем самым, на котором Саше подавали хлеб-соль.

Гучков поставил блюдо на стол, и извлек из кармана увесистый бумажник. Коричневый, явно дорогой кожи, с тиснением и тонким ремешком с золотой пряжкой.

Вынул пару бумажек и положил на блюдо.

– Да я бы вообще не стал требовать с погорельца, – заметил Саша.

– Как погорелец подаю? – поинтересовался Гучков.

Вздохнул и добавил еще одну бумажку.

Хотел было отдать блюдо дальше…

– Стоп, – сказал Саша, – давайте сюда!

И выложил по примеру Гучкова три десятки.

Собственно, из своих коммерческих доходов он взял с собой на дорогу полтинник. И не потратил ровно ничего. Но оставаться совсем ни с чем считал рискованным.

Конечно, если вдруг Гогеля хватит удар, можно будет стрельнуть денег у того же Гучкова: «Сами мы не местные». Но на поезд до Питера пусть лучше будут.

– Мне простительно, как купцу третьей гильдии, – негромко прокомментировал он.

К его удивлению, гувернер, тоже раскошелился на две бумажки.

И блюдо пошло дальше.

Слышались смешки, приглушенные разговоры и звон металла по металлу.

Мелочь что ли кидают?

Наконец, блюдо миновало круг и вернулось с горой банкнот.

– Ефим Федорович, посчитаете? – спросил Саша.

Гучков кивнул.

И начал раскладывать банкноты по пачкам с истинным профессионализмом.

Кидали не мелочь: под бумажными деньгами обнаружилось россыпь золотых монет номинал по 5 рублей. По кругу имелась надпись: «1 золотникъ, 39 долей чистаго золота».

Это который мал, да дорог. Не так уж и мал: сантиметра два в диаметре.

На обороте золотника красовался толстый двуглавый орел с гербами городов.

Скоро на подносе у Гучкова рядом с пачками банкнот выросло четыре стопочки золотых.

– Восемь тысяч пятьсот шестьдесят, – выдал вердикт Городской голова.

– Супер! – отреагировал Саша.

– Александр Александрович! – вмешался Гогель. – Здесь более ста человек. И они собрали восемь с половиной тысяч ассигнациями. Это значит, что давали рублей по восемьдесят. Да им этого не хватит один раз в ресторане погулять!

Саша вопросительно взглянул на Гучкова.

– Это если всю ночь гулять, – со знанием дела ответил тот.

– Что бы я делал без ваших советов! – сказал Саша Гогелю.

И поднялся на ноги.

– Тут мой гувернер говорит, что вы в ресторанах больше тратите, – громко сказал Саша. – Прав или клевещет?

Тимофей Саввич Морозов сделал знак рукой, подзывая блюдо. И кинул туда еще две бумажки.

Блюдо пошло на второй круг и вернулось пополненным.

– Одиннадцать тысяч пятьсот! – объявил Гучков.

– На проект-то хватит? – поинтересовался Саша. – Архитектору заплатить?

– Обижаете, Ваше Высочество, – улыбнулся Гучков. – На все хватит. У меня дом столько стоит.

– Сколько этажей? – спросил Саша.

– Четыре, – сказал Ефим Федорович.

И слегка вздохнул, видимо вспомнив про этажность сгоревшего фабричного корпуса.

– Но без позолоты, – уточнил он.

– На хре… зачем нам позолота? – спросил Саша. – И росписей не надо. Лучше сделать побольше комнат для студентов. Стиль: минимализм. Только чтобы вписывался в городскую среду. Господа! Вы Ефиму Федоровичу доверяете? Он ведь у вас выборный.

– Да! – послышалось с разных сторон.

– Отдадим ему деньги на хранение?

– Да!

– Решено, – сказал Саша.

– Ефим Федорович, найдете архитектора?

– Найдем, – кивнул Гучков.

– Тогда проект мне и студенческому совету. У меня есть некоторые представления о том, как должно выглядеть студенческое общежитие, а студенты лучше знают, что им надо.

– Хорошо, Ваше Высочество, – сказал Гучков.

– Когда будет проект?

– Вопрос к архитектору, но, думаю, к осени будет.

– Договорились, – сказал Саша.

И снова обратился к купцам.

– Господа! Когда я затевал этот сбор, я думал, что, если мы соберем хотя бы на архитектурный проект – это будет уже удача. Но вы собрали полную сумму. И я поражен. Вы лучшие!

Купцы захлопали.

– Это вам аплодисменты, – прокомментировал Саша. – Теперь, чтобы деньги работали… Ефим Федорович, в Москве есть надежный банк, который гарантированно не прогорит в ближайшие два года?

Гучков покачал головой.

– Сохранная казна, но оттуда вклады забирают.

– Ага! – отреагировал Саша. – Не к добру, конечно. А почему забирают?

– Они проценты снизили с четырех до трех, – объяснил Савва Васильевич.

– Ну-у, – протянул Саша. – А почему снизили?

– Потому что расплатиться не могут, – терпеливо объяснил Морозов.

– Понятно, – кивнул Саша. – А другие банки?

– Сберегательная касса, – сказал Гучков. – Но она нам не подойдет.

«Сберегательная касса» звучало до боли знакомо и отдавало советским детством.

– Она что, государственная? – спросил Саша.

– А то! – включился Савва Васильевич. – По указу вашего дедушки государя императора Николая Павловича и открыли.

Идея класть все деньги в государственный банк, учитывая состояние казны, Саше как-то очень не нравилась.

– А почему не подойдёт? – спросил Саша.

– Она для мелких вкладчиков, – объяснил Гучков. – У нас сумма большая. В Сберегательную кассу принимают не больше трехсот рублей от одного вкладчика, и вносить за один раз можно не более десяти рублей.

– А коммерческие банки? – спросил Саша.

– Только в Питере, Одессе и Бердичеве, – доложил Гучков.

– Где? – удивился Саша. – Бердичеве? Это еще что за столичный город?

– Бердичевского уезда, – пояснил Ефим Федорович. – В Киевской губернии.

– Жиды банки держат, – пояснил Савва Васильевич. – Восемь банковских домов на одной улице. Золотая, называется.

Сашу передернуло от слова «жид», но он сдержался. Это мерзкое слово было настолько общепринятым, что его употреблял даже либеральный дядя Костя.

– Ну, не ехать же в Бердичев, к евреям, – сказал он. – А Сохранная касса тоже государственная?

– Конечно, – кивнул Гучков.

– А почему она не может расплатиться?

– Потому что мы внесем туда вклад под три процента, а Сохранная касса выдаст наши деньги барину под залог имения под пять процентов, – сказал Морозов.

– Замечательный бизнес! – оценил Саша.

– Вроде выгодно, только…

– Угу! – усмехнулся Саша. – Я понял. Только помещик деньги не вернет, потому что закредитован и перекредитован по самое… сверх всякой меры.

– Ну, да, – улыбнулся Гучков.

– Я чувствую, в кубышке лучше, – заметил Саша.

– В писании сказано: «Не зарывай таланты в землю», – заметил Морозов.

– Держать деньги в кубышке – все равно, что их на ветер спускать, – уточнил Тимофей Саввич.

– Понятно, – сказал Саша. – Деньги должны делать деньги.

– Крутиться, – кивнул Гучков.

– И что же делать? – поинтересовался Саша.

– Как что? – переспросил Морозов-старший. – В оборот пустить. Ефим и пустит.

– С благотворительных денег грешно барыш брать, – заметил Гучков, – так что все студентам и вернется сторицей.

– Банк бы тоже в оборот пустил, – сказал Саша. – Нормальный банк. Три процента сделаете?

Гучков хмыкнул.

– Обижаете, Ваше Высочество!

– А сколько?

– Это все в руках Божьих, – солидно заметил Савва Васильевич. – А я бы и тридцать сделал.

– Это реальные цифры? – спросил Саша.

– Как Господь сподобит, – сказал Ефим Федорович. – А можно и пятьдесят. За год-то.

– Так может и на линейку для студентов хватит? – предположил Саша.

– Может быть, – сказал Гучков. – Как раз и получится где-то пять тысяч. Бог милостив…

– Значит, мы правильно решили строить общежитие, – резюмировал Саша. – За два года окупается. Конку надо пускать. Конку!

– Подумаем, – пообещал Гучков.

Саша еще успел съесть кусочек стерлядки, с тоской посмотрел на осетра и понял, что всё.

И первая часть обеда кончилась. Во второй части было обещано сладкое, а пока народ встал из-за столов, и началась тусовка.

Гогель ушел курить вместе с небольшой частью присутствующих «никониян», а Саша остался с некурящей публикой.

Подошел к приоткрытому окну. Потребители «смердящего зелья сатанинского» собрались у входа, и дым поднимался вверх и проникал в помещение, смешиваясь с запахом сирени.

Саша поморщился, отвернулся и оперся на подоконник. Оставшаяся публика тут же окружила «Его Высочество».

Гучков начал представлять присутствующих.

– Это Козьма Терентьевич Солдатенков, Ваше Императорское Высочество, – начал он.

Солдатенков был примерно в возрасте папа́, то есть немного за сорок, имел рыжеватые усы, окладистую старообрядческую бороду, высокий лоб, прямой выдающийся нос и умные с хитринкой глаза.

– Чем занимаетесь, Козьма Терентьевич? – поинтересовался Саша.

– Товарищество Кренгольмской мануфактуры, Ваше Высочество, – сказал Солдатенков. – С Людвигом Кнопом и братьями Хлудовыми. Бумагопрядильная и ткацкая фабрики.

«Одни ткачи! – подумал Саша. – Машиностроение вообще есть?»

Фамилия «Кноп» была смутно знакома откуда-то из детской советской литературы и ассоциировалась с хрестоматийным буржуем. Представлялся толстяк в цилиндре, тройке и с сигарой между пальцами.

– Очень интересно, – сказал Саша.

– Сверх того я немного издатель, – добавил Солдатенков. – И у меня к вам деловой разговор, Ваше Высочество.

Глава 21

– Говорите! – разрешил Саша.

– Двенадцатого июня Троицын день, Ваше Высочество…

– Ой, я дурак! – воскликнул Саша.

– Ну, почему, успеем, – возразил Солдатенков.

– Телеграф сегодня ещё работает? – спросил Саша.

– Конечно, Ваше Высочество. За какое время ваш студент нарисует?

– Да за день нарисует! – хмыкнул Саша.

– А вы говорите: «Не успеем!», – заметил Козьма Терентьевич.

– Какой мой процент? – поинтересовался Саша.

– Четыре, – предложил Солдатенков.

– Сколько? – возмутился Саша. – При всём моем уважении к московскому купечеству, вы меня извините, но это грабёж!

И по-наполеоновски сложил руки на груди.

– Но ваша только идея, – заметил Солдатенков.

– А работа художника? Это же из моего кармана.

– В Москве тоже есть художники.

– Зато открытки Крамского гарантированно продаются, – заметил Саша. – Это проверенный товар.

– К Троице он ещё не рисовал, – возразил Козьма Терентьевич.

– Зато к Масленице продавались. И к Пасхе – тоже.

– Хорошо, – кивнул Солдатенков. – Сколько вы хотите?

– Пятнадцать, – сказал Саша.

Козьма Терентьевич тяжело вздохнул.

– Ваше Императорское Высочество! При всей нашей любви и преданности к августейшей фамилии и вашему царственному батюшке, только вашим юным возрастом можно оправдать эту цифру, потому что это совершенно невозможно!

– Ладно, четырнадцать, – смирился Саша.

– Я не ради барыша это делаю, – продолжил Козьма Терентьевич. – Мы уже издали сборник стихов Кольцова и издаём сказки Афанасьева. И это нам не приносит никакого дохода. Только народного просвещения ради. Доходы от открыток, надеюсь, помогут нам оплатить эти публикации.

– Так и я не на бирюльки спущу, – сказал Саша. – Я в Москву приехал только потому, что мой друг Николай Васильевич Склифосовский сделал историческое открытие: нашел причину туберкулеза. И теперь мы будем искать от него лекарство. На оборудование лаборатории тоже нужны деньги. Русские народные сказки – это прекрасно. Но не важнее ли спасенные человеческие жизни?

– Хорошо, пять, – вздохнул Солдатенков.

– Двенадцать, – предложил Саша.

Окружающие наблюдали за торговлей, затаив дыхание, примерно, как за кулачными боями на Масленицу. Саша подумал, что сейчас начнут делать ставки.

– Шесть, – сказал Солдатенков.

– Одиннадцать, – возразил Саша.

– Это первый опыт научного издания сказок с комментариями, – продолжил Козьма Терентьевич, – Афанасьев собирал их несколько лет, и не только в архивах. Он сам ездил по деревням и записывал рассказы русских старушек. А Владимир Даль поделился с ним своими записями. Мы собираемся издать восемь выпусков. И все сказки останутся такими, как есть, без прибавлений и обработки.

– Я прекрасно знаю, кто такой Афанасьев, – сказал Саша. – И кто такой Даль – тоже.

– И?

– Ну, хорошо. Десять.

– Семь, – сдался Солдатенков.

Саша сделал шаг от окна и повернулся к издателю спиной, словно собираясь уходить.

– Восемь, – сказал Козьма Терентьевич отчаянным тоном человека, бросающегося в пропасть.

Саша остановился, обернулся и протянул руку.

– Договорились, – сказал он.

– По рукам! – воскликнул Солдатенков.

И, судя по крепости рукопожатия, Саша предположил, что всё-таки продешевил.

Но отступать было поздно.

Он вынул из-за пазухи карандаш и записную книжку, вырвал из неё листок и набросал телеграмму: «Срочно нужны рисунки открыток с поздравлениями с Троицей. Хотя бы пара вариантов. Желательно завтра. Ваш Вел. кн. Александр Александрович».

И написал: «Крамскому Ивану Николаевичу». И питерский адрес.

Поискал глазами лакея.

– Сами всё сделаем, – сказал Солдатенков.

И записка перекочевала к нему, а потом к его лакею, который тут же направился к выходу.

– А как насчет конфетти? – поинтересовался Саша. – У вас издательство, в типографии обрезают страницы, наверняка остаются отходы бумаги. Ноль вложений.

– Не ноль, – возразил Солдатенков. – Упаковать, разложить по коробочкам, продать.

– Меньше, чем на ткачество, – сказал Саша.

– До Рождества ещё далеко, – заметил Козьма Терентьевич.

– Свадьбы, – сказал Саша.

– Свадьбы осенью.

– Ну, как хотите, – пожал плечами Саша. – Тогда я оставляю за собой право продать идею кому-нибудь ещё. И не меньше, чем за десять процентов.

– Пять, – сказал Козьма Терентьевич. – И ни копейкой больше.

Саша усмехнулся.

– Ладно, восемь.

– Шесть.

– Семь, – сказал Саша и протянул руку.

– Хорошо, – кивнул Солдатенков.

И руку пожал, но с меньшим энтузиазмом.

– Отчисления после продажи, – добавил он.

– Конечно, – согласился Саша. – Я и не собирался предоплату брать.

Саша задумался, что бы ещё выжать из Солдатенкова.

– Почему-то мне удается продавать только всякую ерунду, – пожаловался Саша. – Открытки, конфетти, фонарики. Между тем есть более серьезные проекты: пишущие машинки, шины, велосипед. Машинок до сих пор три прототипа: у меня, у дяди Кости и у Никсы. До массового производства, как до неба. Между тем, рынок огромен. В каждое министерство, в каждое правление, в каждое присутствие можно поставить по одной машинке и посадить за нее одну машинистку вместо десяти писцов.

– Это очень далеко от бумагопрядения, – заметил Солдатенков.

– Понимаю, – согласился Саша. – Я для всех говорю.

– А куда пойдут писцы? – поинтересовался Козьма Терентьевич.

– Займутся чем-то более полезным, – успокоил Саша. – Безработицу создаю, да? Знаете, все эти луддитские опасения никогда не имеют под собой почвы. Да, сначала освободятся рабочие руки. Но они не пропадут. Никогда ни пропадали. Ни, когда соху заменяли плугом, ни, когда дилижанс паровозом, ни, когда лошадь паровой машиной. Найдется для всех работа. Человек изобретателен. Было время и в шкурах ходили, а сейчас у вас – целое купеческое собрание ткачей-фабрикантов.

– Протесты могут быть, – заметил Солдатенков.

– Это прогресс не остановит, – сказал Саша. – А велосипеды? Пять штук: у меня, у Никсы, у Володи, и у дяди Кости с Николой. Да, родственники мои довольны. Но я не это задумывал. Не развлечение для аристократов, а дешевый транспорт для студентов и рабочих, для почтальонов и мелких торговцев, для гимназистов и посыльных. Были бы велосипеды – ни о каких линейках даже вопрос бы не стоял!

– Ваше Императорское Высочество, могу я говорить откровенно? – спросил Солдатенков.

– Вы не можете говорить никак иначе, – ответил Саша.

– Понимаете: есть товар «черный хлеб», а есть товар «чугунная шляпа». Черный хлеб нужен всем и всегда, а чугунная шляпа…

– Понимаю, – сказал Саша. – То есть вы считаете, что я выдумываю «чугунные шляпы»?

– Я вас не обидел?

– Ни в коей мере. Обижаться вам придется на себя. Это не «чугунные шляпы», Козьма Терентьевич. Это железные пароходы в эпоху деревянных парусников. Чем не «чугунная шляпа»? Железный же – значит плавать не сможет. Потонет. Да и с места не сдвинется, парусов же нет.

– Железные корабли? – повторил Солдатенков. – Да, я читал, что у великобританцев такие есть.

– Скоро деревянных не останется, – пообещал Саша. – Разве что для развлечения аристократов.

– Я обдумаю, – сказал Солдатенков.

Саша протянул ему руку.

– Удачи! Надеюсь сработаемся.

Дальше тратить время на Козьму Терентьевича было бы просто неприлично, ибо представляться стояла длинная очередь, а солнце клонилось к закату.

– Ефим Фёдорович, – обратился Саша к Гучкову. – Давайте так. В первую очередь представьте мне тех, у кого есть конкретные предложения по бизнесу.

Англицизм «бизнес» здесь, кажется, уже выучили, так что городской голова коротко кивнул.

– Разрешите представить потомственного почетного гражданина Иосифа Константиновича Крестовникова, – провозгласил Гучков.

Крестовников был чуть не самым молодым из присутствующих, если, конечно, не считать Анатолия Мамонтова. Но последний студент, а не хозяин дела.

Крестовников имел высокий лоб, прямой нос, усы и бакенбарды, переходящие в раздвоенную бороду, похожую на вымпел «ласточкин хвост». Сия обширная растительность несколько старила хозяина, но всё равно ему трудно было дать больше двадцати пяти. Подбородок при этом Иосиф Константинович выбривал по европейской моде.

– Очень приятно, – сказал Саша. – Какой у вас бизнес, Иосиф Константинович?

– Товарищество на вере «Братья Крестовниковы», – сказал молодой человек. – Бумаго-прядильная фабрика в селе Поляна Московского уезда и стеариново-мыловаренный завод в Казани.

– О! – сказал Саша. – Мыловаренный завод – это прямо очень интересно.

– Да, – кивнул Крестовников. – Мы готовы заняться шампунем.

– Здорово, что сразу к делу, – сказал Саша, – но за восемь процентов не отдам, – У меня есть бизнес-партнер, с которым придется делиться. Хотя бы по семь на брата.

– Семь много, – возразил Иосиф Константинович.

– Это не только идея, – не согласился Саша. – Это готовый продукт. С нас рецепт и привилегия. Это практически франшиза.

– Что? – переспросил Крестовников. – Льгота?

– Это вид договора, – объяснил Саша, – при котором передаётся что-то, необходимое для дела: методы ведения бизнеса, организация бизнес-процессов, бренд, технология. Мы передаём технологию и бренд.

– Бренд?

– Попросту говоря, название: шампунь «Княжеский».

– Я бы сменил на «Le prince» или даже «La princesse», – предложил Крестовников. – Больше похоже на французский.

– Не факт, – возразил Саша. – «Княжеский» уже известен при дворе. Хотя попробовать стоит. Можно продавать одно и то же под двумя названиями и посмотреть, что лучше пойдёт.

– Разумно, – согласился Иосиф Константинович.

– Так как насчет двенадцати процентов?

– Десять, – сказал Крестовников.

– Московские купцы – настоящие бандиты, – вздохнул Саша.

И подал руку.

– Договорились!

Честно говоря, там в будущем он слышал от кого-то из своих подзащитных предпринимателей, что 10% роялти за франшизу – это прямо очень много. Кто тут бандит?

С другой стороны, у него же имя и связи. При азиатском способе производства последнее – лучший капитал.

Следующим в очереди был щуплый человек с крупным носом, тонкими губами и обширной лысиной, обрамленной седеющими волосами. И усы, и бороду он брил, и это придавало лицу что-то жабье. Глаза выражали сложную смесь ума, хитрости, жесткости и подобострастия. Человеку было явно за пятьдесят.

– Потомственный почетный гражданин, коммерции советник, купец первой гильдии Иван Федорович Мамонтов! – представил Гучков.

Саша перевел взгляд на его сына Анатолия. Как у этой жабы мог родиться такой красавец? Впрочем, сходство было. Просто у сына вот это всё каким-то образом преобразилось в шарм и аристократизм. И нос тоньше, и рот уже, и взгляд другой: не хитреца, а свободного образованного человека. Отец – ещё вор, а сын – уже фор. Это, если вспомнить Буджолд.

– Очень приятно, – кивнул Саша. – Мне говорили, что у вас винный откуп, Иван Федорович?

– Это по большей части в прошлом, Ваше Императорское Высочество, – вкрадчиво ответил Мамонтов. – Откупы больше не приносят прежних барышей. Пришлось другими делами заняться, чтобы не умереть с голоду. Так что мы создали «Закаспийское торговое товарищество» для торговли с Персией.

– И чем торгуете?

– Керосином из Бакинской губернии.

– Ага! Нефть качаете?