Текст книги "Царь нигилистов 4 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

– Я бы перешел, да царь Соломон уже сказал все до меня. Как там о царице Савской? «Черна я, но красива, как шатры Кидарские, как завесы Соломоновы».

– На всех картинах царица Савская белая, – заметил Никса.

– Художники были расисты. Или не знали текст. Или Суламифь из «Песни песней» и Царица Сабы – разные женщины. Кстати, эфиопские евреи фалаша, которые считают себя потомками царя Соломона и царицы Савской – вполне себе черные.

Никса подпер подбородок кулаком и посмотрел насмешливо.

– Сейчас о еврейках речь пойдет?

– Ну, как мой грешный язык может коснуться небесной красоты Богоматери и учениц Христа?

У себя Саша переписал письмо султану на чистовик, вложил в конверт, запечатал и положил в другой конверт вместе с письмом дяде Косте.

«Письмо султану личное, – приписал он Константину Николаевичу, – но не особенно секретное, оно касается происхождения Александры Васильевны Жуковской и написано так, что никак не сможет ухудшить отношения между нашими странами, только улучшить».

В самом конце апреля приехал профессор Николай Иванович Пирогов.

Знаменитый хирург служил попечителем Киевского учебного округа, однако медицины не оставлял и дважды в неделю принимал больных, не беря за это денег, и оплачивая лекарства из своего кармана. Так что в его приемной всегда стояла толпа бедняков с небольшой примесью публики более состоятельной, но готовой терпеть простолюдинов ради Пирогова.

Признаться, Саша побаивался этого визита. Неугомонный Пирогов всегда резал правду-матку, не любил терять времени и мог совершенно спокойно, не прощаясь, уйти со светского приема, если считал его бесполезным.

Поэтому Саша встретил гостя у дверей покоев Никсы вместе с лакеем. И подумывал, не принять ли у профессора пальто. Или это слишком?..

Пирогов избавил его от тяжелого выбора, явившись по случаю теплой погоды вообще без шинели, но не в положенном ему по чину генеральском мундире, а в поношенном рыжеватом сюртуке и видавших виды сапогах.

Профессор был невысок, обладал обширной лысиной, полностью открывавшей макушку, редкими волосами, зачесанными на виски, выпирающим бритым подбородком и усами с бакенбардами по здешней моде. Лоб пересекала пара тонких горизонтальных морщин, а из-под надбровных дуг остро и сосредоточенно пылали глаза.

– Ваше Императорское Высочество! – сказал гость.

И вполне прилично поклонился.

– Я прежде всего должен извиниться, любезнейший Николай Иванович, – сказал Саша.

Профессор посмотрел с некоторым удивлением.

– Я оторвал вас от больных и вашей службы и заставил ехать за тысячу с лишним верст ради моего брата. И я ужасно рад, что вы согласились.

И он заключил Пирогова в объятия, для чего ему пришлось несколько нагнуться: четырнадцатилетний Саша был выше почти пятидесятилетнего хирурга.

– Ну, как я мог отказаться! – с чувством сказал гость. – За кого вы меня принимаете, Ваше Высочество! Не поехать к спасителю моего ученика?

Саша усмехнулся.

– Прекрасно, что вы цените во мне именно это.

– Ну, где больной? – спросил профессор, прервав затянувшийся обмен любезностями.

Лакей распахнул двери, и они вошли в покои Никсы.

Брат сидел за столом, покрытым синей бархатной скатертью, и ответил кивком головы на поклон врача.

– Мне остаться? – спросил Саша.

– Да, Саш, – ответил Никса. – Останься.

И стал расстегивать ворот гусарской курточки.

Профессор сел напротив.

* * *

Любезные читатели!

Если вам понравилось, не забудьте подписаться и поставить лайк.

За каждые 200 лайков или 100 наград – дополнительная прода.

Обнимаю всех мысленно!

Ваш преданный автор,

Олег Волховский.

Глава 5

Пожалуй, стало хуже, язвы потемнели и увеличились в размерах. И чешуек прибавилось.

Профессор смотрел на воспаление, даже не дотрагиваясь до ран.

– По крайней мере, диагноз верен, – заключил он. – Так что должно помочь.

И выписал рецепт на клочке бумаги.

– Можно? – спросил Саша.

И потянулся за рецептом.

Пирогов усмехнулся и пожал плечами.

Рецепт был написан малопонятным медицинским почерком.

Саша поискал вызубренное со школьной скамьи слово «hydrargirum», но сдался. Зато присутствовало нечто, начинающееся на «s».

– Николай Иванович, это ведь дихлорид ртути? – спросил он.

Профессор перестал усмехаться.

– Да, дихлористая ртуть, – сказал он. – До меня дошел слух, что вы выписали из Гейдельберга химическую энциклопедию.

– Господи! – воскликнул Саша. – Я что в аквариуме живу?

– Просто мы с Дмитрием Ивановичем знакомы, – сказал хирург. – Он восторженно о вас отзывался.

– Лестно, – сказал Саша. – Но я не в лести сейчас нуждаюсь. Я, признаться, испугался. Я ведь знаю, и что такое хлор, и что такое ртуть.

– Не волнуйтесь, Ваше Высочество, – улыбнулся Пирогов. – Это просто мазь, наружное. Каломель вообще внутрь дают.

– Каломель? – переспросил Саша.

– Однохлористая ртуть. Еще её называют «сладкой ртутью», потому что в таблетки добавляют сахар.

– Таблетки есть?

– Конечно, синие таблетки или синие массы.

– Николай Иванович, а известно, что это яд? – поинтересовался Саша.

– Разумеется, Ваше Высочество. Медицина широко использует яды. Знаете, в 16-м веке в Гейдельбергском университете медицинский факультет со всех врачей требовал клятву не назначать препараты ртути. Но, спустя век, это правило отменили, потому что другого ничего нет.

– Понимаю, – вздохнул Саша.

Тем временем Никса передал рецепт лакею и приказал принести кофе.

Чашечки прибыли, ложки звякнули на блюдцах, и Пирогов полез в сахарницу прямо пальцами.

Глаза Никсы выразили смесь ужаса и отвращения, он слегка побледнел, но смолчал. В общем, кролик был очень хорошо воспитан.

– А вы пробовали лекарство из плесени? – как ни в чем ни бывало, поинтересовался Саша.

– Наслышан, – сказал Пирогов. – Уж, кто мне только не писал про этот ваш грибок пеницилла! Он не работает, Александр Александрович. Вообще никакой реакции у больных золотухой.

– Не может быть!

– Увы!

– Может быть, это не тот вид? Это же род пеницилла…

– Да, там несколько видов, но я попробовал все.

– Может быть, что-то не то делаем? – сказал Саша. – Не так применяем?

Пирогов пожал плечами.

– А может быть ты просто ошибся? – вмешался Никса. – Как с Шамилем.

– С Шамилем? – переспросил профессор.

– Саша предсказывал, что Шамиль будет пленен, – пояснил Никса, – а он ушел из Веденя.

– Война с Шамилем не кончилась, – возразил Саша. – Вот, если убьют – тогда точно не возьмут в плен. И война с туберкулезом не кончилась. Николай Иванович, вы плесень только против золотухи пытались использовать?

– Да, – кивнул Пирогов.

– Если это настоящий пенициллин, он должен работать против нагноения ран, воспаления легких, ангин, дифтерии, скарлатины. Возможно, холеры, сибирской язвы и чумы.

– Панацея, – усмехнулся гость.

– Не панацея, – возразил Саша. – В последних трех я не уверен. Но стоит попробовать.

– Хорошо, – вздохнул Пирогов.

И во вздохе послышалось «только ради вас».

– И надо использовать двойной слепой метод, – заметил Саша.

– Ох! – сказал Николай Иванович.

И потянулся за булочкой.

– Нет, я все понимаю, – добавил он. – Важно, конечно, исключить эффект плацебо. Но это так громоздко! Основная группа пациентов, контрольная группа пациентов! И даже врач не знает, что он дает! Так можно с морскими свинками. Но не с людьми!

– Понимаю, – серьезно сказал Саша. – Люди, конечно, не такие милейшие существа, разные бывают.

Профессор усмехнулся.

– Хорошо, по мере возможности. Ваши идеи впечатляют, конечно. И иногда работают. С теми же свинками, и с золотухой. Это переворот в науке. И сделали его вы.

– Я рядом постоял, – скромно возразил Саша. – Сделал Склифосовский и моя питерская команда.

– Излишняя скромность – тоже лицемерие, – сказал Пирогов, – Николай Васильевич мне писал, что все идеи ваши.

– Идей мало, – заметил Саша. – Нужно много черной и муторной работы, чтобы из них что-то вышло.

– Да, без этого никак.

– У Саши идеи из его снов, – вмешался Никса. – Он видит сны о будущем.

– Точнее видел, – уточнил Саша.

– А хирургию будущего вы не видели во сне? – поинтересовался Пирогов.

– Видел, – кивнул Саша. – Правда, со стороны. Я не участвовал в операции.

– И? – спросил Пирогов с плохо скрываемым любопытством.

Саша полуприклыл глаза, чтобы больше походить на провидца.

– Начинается, по-моему, с того, что в операционной включают бестеневые лампы.

– Бестеневые? – переспросил профессор. – Вы присутствовали при операциях?

– Только во сне, – улыбнулся Саша.

– Николай Александрович, – обратился Пирогов к цесаревичу. – Вы с братом никогда не присутствовали при операции? Может быть, он не помнит?

– Никогда, – подтвердил Никса.

– И как устроена бестеневая лампа, Александр Александрович? – спросил Пирогов. – Она действительно тени не даёт?

– Почти, – кивнул Саша. – Да это просто сделать. Нужно много источников света, расположенных по кругу, тогда свет от одних источников освещает тени от других. Их нет ещё?

– Есть, – сказал Пирогов. – В госпиталях. А как выглядела та, которую вы видели во сне?

– Круглая, большая, где-то полметра… точнее аршин. И несколько кругов света по периметру.

– Вы точно описываете, – кивнул профессор. – Газовая?

– Электрическая. Но, видимо, можно использовать и газ. И даже свечи.

– В полевых условиях только свечи, – сказал Пирогов. – Там не до ламп. И свечи нельзя подносить близко, потому что могут вспыхнуть пары эфира. Так что иногда почти наощупь.

– Сальные свечи? – спросил Саша.

– Стеариновые, они подороже сальных, но дешевле восковых.

– И давно появился стеарин?

– Да лет тридцать уже.

Угу! Значит сальные свечи для фрейлин – следствие дворцовой бюрократии, скрепа так сказать.

– Итак, включили бестеневую лампу… – продолжил Пирогов.

– Потом хирург моет руки с мылом до локтя, и надевает резиновые перчатки.

– Резиновые перчатки? – переспросил Пирогов.

– Нет их, да? Как же вы оперируете?

– Голыми руками, естественно. И как можно оперировать в перчатках? Ничего же не почувствуешь!

– Они очень тонкие, – сказал Саша. – Но мы, наверное, не сделаем такие.

– А зачем вообще перчатки? – спросил хирург.

– Наверное, чтобы не мыть руки хлорной известью, она очень агрессивная. А перчатки уже стерильные, они запечатанными продаются.

– Стерильные? – переспросил Пирогов. – Это бесплодные?

– Освобожденные от микробов.

– Да, Склифосовский говорил, что вы последователь этой теории.

– Да, именно, – кивнул Саша.

– Вы как будто их покупали, – удивился Пирогов.

– Видел во сне, что покупал. Тогда была эпидемия, и всех заставили носить стерильные перчатки.

– А чего эпидемия?

– Гриппа. Точнее какой-то опасной его формы. Или чего-то похожего. Из симптомов сначала появлялся насморк и кашель, потом человек терял обоняние, а потом начинал задыхаться.

– Ну, по сравнению с холерой, кажется ерундой.

– Там нет холеры, – сказал Саша. – Антибиотики же. Так что и грипп – катастрофа.

– Пенициллин – это антибиотик?

– В частности, есть ещё. Чуму иногда находят где-то в степях, но быстро уничтожают. А оспу извели совсем, даже прививки перестали делать.

Профессор недоверчиво покачал головой.

– Давайте вернемся к хирургии, Ваше Высочество. А пациент где? На кушетке?

– На кушетке? – удивился Саша. – Нет, конечно! На операционном столе. Вы что на кушетках оперируете?

– По-всякому бывало. На войне и кровать-то не всегда есть. На Кавказе раненых укладывали на каменные скамьи, покрытые соломой. Тогда становишься на колени прямо на землю или на пол. И оперируешь.

– А операционных столов нет?

– Есть, в больницах. Они называются хирургическими, Ваше Высочество. А наркотизацию используют?

– Наркотизацию?

– Наркоз. Обезболивание. Анестезирование.

– Конечно.

– Эфир или хлороформ?

– Не знаю, Николай Иванович. Хотя слышал и про то, и про другое. По-моему, что-то новое. В голове вертится: барбитураты.

– Никогда не слышал.

– Может быть, путаю. Я не уверен. А сейчас как?

– Эфир и хлороформ. Но это последние годы, а раньше только водка. И крик стоял, как в аду. Я привозил на Кавказ ящики с банками эфира. По горным дорогам, в летнюю жару. А потом появился хлороформ. С ним проще: маска не нужна, достаточно смочить тряпицу.

– Мне кажется, я не видел маску. По-моему, анестетик закачивали в вены через катетер.

– Катетер? В вену?

– Катетеры не известны?

– Катетеры известны со времен Галена, но они же для выведения мочи…

– И только?

– Были попытки переливания крови от человека к человеку, но это очень рискованно.

– Не было удачных опытов? – переспросил Саша.

– Были. Около сорока лет назад британский акушер Джеймс Бланделл перелил кровь пациентке с послеродовым кровотечением. Донором был её муж. Женщина выжила. Но потом из десяти переливаний удачными оказались лишь пять. Чуть позже это повторили у нас, в Петербурге, и в первый раз тоже удачно. Но потом почти половина пациентов умерла.

– Не везло, – сказал Саша. – Я видел во сне… Просто есть четыре группы крови, нельзя переливать неподходящую. Но я не отличу одну от другой, я же не врач. Если посмотреть в микроскоп, они как-то отличаются.

Пирогов задумался, взял булочку и отхлебнул простывший кофе.

Между прочим, Саша своей чашки не касался вовсе.

– Все равно потом придется экспериментировать на людях, – заметил хирург. – Хотя, если человек умирает и нет другого метода, можно попробовать и переливание крови.

– Не стоит, – сказал Никса. – Может быть, это просто Сашины фантазии.

– Это не фантазии! – воскликнул Пирогов. – Ваш брат знает то, что не каждый врач знает!

– Про четыре группы крови? – поинтересовался Никса.

– Про это никто не знает, – сказал хирург.

И посмотрел на Сашу. Потом на Никсу.

– Ваше Высочество, откуда ваш брат знает про бестеневые лампы?

– Где-нибудь прочитал, – улыбнулся Никса. – И логика. Он умный.

– Может, и с группами крови логика? – вздохнул Пирогов. – Звучит правдоподобно.

– По крайней мере, в микроскоп стоит посмотреть, – заметил Саша. – И почему от мужа? Он же не родственник по крови. Мне кажется, лучше, чтобы донором был брат или сестра. Группы крови наследуются. Хотя я бы сначала с пенициллином разобрался.

– Посмотрим, – сказал хирург.

– А можно мне будет поприсутствовать при операции? – спросил Саша. – Может быть, я что-то замечу.

Пирогов задумался.

– Понимаю, – сказал Саша. – Недосуг ловить падающих в обморок праздношатающихся принцев, которым делать нечего.

– Мысли вы тоже читаете? – поинтересовался Пирогов.

– Только в самых очевидных случаях, – улыбнулся Саша.

– Обмороки у него бывают, – заметил Никса. – Так что приготовьте запас нашатыря.

– Я болел, – сказал Саша. – И думаю, что в операционной не накурено так, что топор можно вешать.

– Меня предупредили насчет табака, – признался профессор.

– Ого! – обрадовался Саша. – Ещё немного и папа́ перестанет курить в моем присутствии.

– А мысли вы не угадали, Ваше Высочество, – сказал Пирогов. – Я понимаю, что это совсем не праздное любопытство. Я думал о том, как это сделать в Питере, чтобы вам не ехать в Киев. Во втором военно-сухопутном госпитале при Медико-хирургической академии, думаю, можно будет договориться.

– Господи! – воскликнул папа́. – Что ты там потерял? Ты хоть понимаешь, что такое наши больницы?

Дело было во время семейного завтрака, и кроме Саши и государя присутствовали мама́ и Никса.

– Вот и посмотрю, – сказал Саша.

И посмотрел на матушку. Она Пирогова уважала, точнее возлагала на него надежды, так что вроде не возражала.

Никса тонко улыбался, но молчал.

– Тебе четырнадцать, – возразил царь. – Взрослые мужчины там теряют сознание.

– Я крепкий.

– Видел я, какой ты крепкий! – усмехнулся папа́.

– Мне сейчас гораздо лучше.

– Саша! Я впервые попал в клинику, когда мне было девятнадцать. Батюшка сам провел меня по всем палатам. Я, конечно, не просил сесть и воды, как потом болтали, но это было тяжелое испытание.

– Дедушка организовал экскурсию в больницу? – удивился Саша.

– Примерно.

– Значит, и мне не зазорно.

– Это была особая больница.

– Да? А что за клиника?

– Тебе еще рано, я потом объясню.

Саша пожал плечами.

– Между прочим, Пирогов не возражает.

– Пирогов! Мне уже доложили, что он явился к вам в сюртуке и без орденов. К цесаревичу!

– Мундир и ордена как-то помогают в лечении золотухи?

– Есть определенные правила, – объяснил папа́.

– Никса, для тебя это важно? – поинтересовался Саша. – Тебя бы больше устроил Пирогов в орденах?

– Нет, – сказал брат. – Неважно.

– Николай! – одернул царь. – Не иди у Сашки на поводу!

– Я не иду на поводу, – возразил Никса. – Он прав.

– Что ты понимаешь! Нельзя пренебрегать установленной формой, это оскорбительно.

– Когда человек – атлант и держит небо, какое нам дело до чистоты его набедренной повязки и количестве навешенных на нее орденов? – поинтересовался Саша.

– Атлант – не человек, ты путаешь, – усмехнулся царь.

– Зато некоторые люди – атланты.

– Саш, знаешь, что твой Пирогов творит в Киевском округе? – спросил папа́.

– Не знаю. Но не понимаю, зачем ставить хирурга руководить образованием.

– Он сам этого хотел. В прошлом году в Одессе вышла его статья «Вопросы жизни». О педагогике.

– Не читал, – признался Саша. – Название претенциозное.

– Почитай!

– Конечно, – кивнул Саша. – И что такого ужасного профессор Пирогов совершил в должности попечителя Киевского учебного округа?

– Например, никак не мешал распространению «Колокола» и даже предупреждал об обысках.

– Но мы же тоже «Колокол» читаем, – заметил Саша.

– Надеюсь, ты больше в него не пишешь? – спросил папа́.

– К сожалению, нет. Хотя это политическая ошибка.

– Рано тебе об этом судить!

– Я бы тоже предупредил об обысках, – признался Саша. – Потому что от обысков у читателей «Колокола» вреда для стабильности в обществе гораздо больше, чем от самого «Колокола».

– Ты ошибаешься. Вредные издания еще как все расшатывают.

– Стабильную конструкцию не расшатаешь, а если гниль прикрыть покрывалом и запретить поминать о ней, стены крепче не станут.

– У него и кроме «Колокола» были «подвиги», – заметил царь. – Ему донесли на одного учителя из Полтавы, поборника просвещения народа, что он связан с Герценом и распространяет издания так называемой «Вольной русской типографии». По крайней мере, были такие подозрения. И я уже знал об этом! И как ты думаешь, что сделал профессор Пирогов?

– Предупредил об аресте?

– Там об аресте еще речь не шла.

– Тогда давай подумаю… Собрал подписи в защиту?

– Нет. Ну, не настолько!

– Поручился за него?

– Близко. Но у тебя фантазии не хватает. Он лично поехал в Полтаву и сообщил в Петербург, что этот учитель «одна из лучших голов между педагогами округа» и представил его к ордену.

– Супер! – восхитился Саша. – Возьму на заметку. Николай Иванович даже лучше, чем я думал.

Папа́ возвел очи к потолку и воздохнул.

– Я вот, что думаю, – проговорил Саша. – А не представить ли нам Николая Ивановича к ордену Андрея Первозванного? А то, если у него не будет голубой ленты и алмазной звезды, потомки нам этого не простят.

– «Взял на заметку»! – буркнул папа́. – Ну, хорошо иди. И пусть твой позор, когда ты потеряешь там сознание, будет тебе наказанием за дерзость!

– Генерал Багратион говорил, что лучше провести шесть часов на поле боя, чем шесть минут на перевязочном пункте, – изрек Гогель, когда они выезжали из Царского села. – Александр Александрович! Палатка полевого хирурга – самое страшное место на фронте.

– Жаль, что Никсу не взяли, – заметил Саша. – Чтобы десять раз подумал прежде, чем начинать войну.

Честно говоря, Никса не горел желанием.

Воздух был напоем запахами весны: оттаявшей земли, нежно-золотых верб у дороги, набухших почек и первой травы.

В городе он стал менее ощутим, зато смешался с запахом навоза и талой воды с Невы.

Ярко светило утреннее солнце, и вода зеркально отражала дворцы, особняки, лазурное небо и редкие облака.

Ландо свернуло на набережную Большой Невки и остановилось у Второго военно-сухопутного госпиталя.

Это было длинное в основном трехэтажное здание с тремя четырехэтажными ризалитами, украшенными плоскими колоннами.

Пирогов встретил их у подъезда. Понятно, в сюртуке.

Рядом с них находились двое в генеральских мундирах и дама средних лет, похожая на монахиню: в белом платке, с бантом под подбородком, в длинном черном платье с пелериной и с большим крестом на груди.

А за спиной профессора толпилась Сашина Петергофская противотуберкулезная команда в полном составе.

Саша спрыгнул из ландо и обнял Пирогова.

– Папа́ рассказывал мне о вас много хорошего. Я даже не все знал.

Остальным присутствующим пожал руки.

Генералы оказались доктором медицины Иваном Семеновичем Щегловым, возглавлявшим госпиталь, и профессором Петром Александровичем Дубовицким, президентом медико-хирургической академии, а дама – главой Кристовоздвиженской общины сестер милосердия Екатериной Михайловной Бакуниной.

Операционная была похожа на университетскую аудиторию: ряды парт полукругом, поднимающиеся почти до потолка, большое окно, даже профессорская кафедра. Только вместо доски – операционный стол, точнее обычный деревянный, покрытый серой шерстяной тканью. На столе укрытой простыней юноша, почти мальчик, невысокий и худой. Он приглушенно стонал, на лбу выступили крупные капли пота.

Над больным – та самая бестеневая лампа, круглая, с несколькими стеклянными окошками, висящая прямо над столом на тяжелых цепях, как люстры в храме. Рядом со столом табуретки с кувшином, тазиком, платочками и хирургическими инструментами.

Все места заняты, только свободна самая нижняя парта. Так что его Петергофская лаборатория вынуждена пристроиться стоя, у стеночки.

Ни одного человека в маске, и все в сапогах прямо с улицы. В воздухе слабый запах табака. И тот специфический запах больницы, который дожил до двадцать первого века, даже в приличных местах: гноя, пота и лекарств.

– Вы чем-то обескуражены, Ваше Высочество? – тихо спросил Пирогов.

– Да, – почти шепотом ответил Саша. – Но давайте потом, Николай Иванович. Не хочу вам мешать.

И поклялся себе молчать, что бы ни произошло.

Его посадили на первую скамью, между Гогелем и госпожой Бакуниной.

– У вас, наверное, с собой стратегический запас нашатыря для меня, Екатерина Михайловна? – предположил Саша.

– Есть, – без обиняков ответила медсестра.

– Значит, не пропаду, – усмехнулся Саша. – А что с больным?

– Костоеда голени, – объяснила Бакунина.

Это слово Саша неоднократно видел в проштудированном накануне произведении Николая Ивановича «Отчёт о путешествии по Кавказу».

– А что это такое, Екатерина Михайловна?

Саша достал блокнотик с карандашом и приготовился записывать.

– Гнойное воспаление кости, – пояснила медсестра.

Саша даже не слышал о таком и в очередной раз пожалел, что не врач. В его распоряжении были только смутные воспоминания из школьной анатомии, собственные больничные впечатления и общая эрудиция.

Записал. Прибавил «костный туберкулез». И поставил вопросик.

Поймал на себе удивленный взгляд Бакуниной.

– Извините, я случайно увидела, – сказала она.

– Это не государственная тайна, – улыбнулся Саша. – Наоборот, смотрите. И говорите, если я уж полный бред пишу.

– У него действительно туберкулезная костоеда, – сказала Екатерина Михайловна. – Вы угадали.

– Я просто другой не знаю.

– Бывает и обычная. Туберкулезная чаще у детей.

– Он мне кажется почти ребенком.

– Девятнадцать лет. Мастеровой. Просто истощен.

Саша перевернул страницу и написал: «Замечания».

А дальше в столбик:

Зрители;Сапоги;Маски;Шерстяная простыня.

– Зрители? – удивилась Бакунина.

– Да, – кивнул Саша. – Я потом объясню.

Тем временем Пирогов снял сюртук, завернул выше локтя широкие рукава рубахи и надел коричневый кожаный фартук.

Доктор Щеглов Иван Семенович последовал его примеру, и его мундир действительного статского советника с двумя сияющими звездами на погонах занял место на вешалке рядом с потертым сюртуком тайного советника Пирогова.

Иван Семенович встал за хирургическим столом и взял больного за запястье.

А Саша продолжил свой список:

Обычная одежда;Голые руки;Кожаный фартук.

Пирогов кивнул Андрееву из Сашиной лаборатории, и тот не то что пошел, а просто побежал к знаменитому хирургу, на ходу снимая мундир выпускника медико-хирургической Академии.

Николай Иванович улыбнулся. Андреев засучил рукава.

Пирогов указал ему взглядом на место у больного в головах, подошел к кафедре и объявил:

– Дамы и господа, у нас сегодня ампутация голени, пораженной туберкулезной костоедой.

Переместился к столу, взял с табуретки маленькую губку, накапал на неё некоего вещества из пузырька и поднес на некотором расстоянии к лицу больного.

Больной побледнел, дыхание стало едва заметным, так что грудь почти не поднималась под простыней, зато послышались хрипы.

Пирогов свернул из платка воронку, положил в неё губку и передал Андрееву, а тот поместил её вертикально у рта больного.

Николай Иванович кивнул.

Откинул простыню с ног больного.

Щеглов поднял глаза и посмотрел обеспокоенно. Бакунина насторожилась.

– Продолжаем, – сказал Пирогов.

Взял нож с подноса на табуретке. Узкий и большой, так что язык не поворачивался назвать его «скальпелем».

Сделал надрез. Кровь брызнула и растеклась пятном по простыне.

Бросил нож на тот же поднос.

Взял пилу, довольно тонкую, с черной рукояткой и винтом. Для регулировки длины что ли?

Послышался скрип и скрежет отпиливаемой кости. И Саше вспомнился музей пыток в городе Каркассоне. Отпиленная конечность гулко упала в ящик с опилками под столом.

Вся операция заняла меньше пяти минут.

Пирогов взял иглу с нитью и зашил рану. А потом зубами откусил нить.

Андреев убрал воронку.

А Саша продолжил свой список:

Дезинфекция кожи перед надрезом;Один поднос для чистых и использованных инструментов;Нить.

– Вы в порядке, Ваше Высочество? – поинтересовалась Бакунина.

– Вполне, – сказал Саша.

– Очень бледны, – заметила она.

– Не потому, почему вы подумали, – возразил Саша.

Больной так и не проснулся. Зато был бледен Щеглов.

– Николай Иванович, пульс почти не ощущается, – тихо сказал он.

* * *

Любезные мои, бесценные читатели!

С шестой главы начинается платная часть.

Если вы не в России, пишите мне в личку. Я вам дам болгарские или армянские реквизиты, после оплаты вышлю промокод, и вы получите доступ по промокоду.

Если вы ждете проду «Царя», ее все нет, и вы не являетесь упёртым антилибералом, вам также может понравиться другой мой роман «Список обреченных», который из киберпанка стремительно превращается в альтернативную историю: /reader/111262

Если вдруг «Список» вы тоже уже прочитали, еще можно вот сюда заглянуть: https://bookriver.ru/author/oleg-volkhovskii

Ваш преданный автор,

Олег Волховский.