Текст книги "Царь нигилистов 4 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Но тогда половина рабочих останется без жилья, – заметил Гучков.

– Аренду в городе просубсидируете.

Гучков вздохнул.

– И перейдете к десятичасовым сменам с перерывом на обед, – продолжил Саша. – На первое время. Чтобы закон о восьмичасовом рабочем дне не застал вас врасплох. А я его продавлю!

Самое интересное, что Гогель слушал это все и не вмешивался.

– И это только начало, – сказал Саша. – Для рабочих нужно строить нормальное жильё с отдельными квартирами. Пусть маленькими. Пусть сначала для рабочей аристократии. Но жильё должно стать их собственностью.

– Собственностью! – поразился Гучков. – Даже генералы снимают.

– Именно, – сказал Саша. – Чтобы у нас были не пролетарии, а собственники недвижимости, которым есть что терять. Это не такая уж фантастика, Ефим Федорович. Берёте посильный первоначальный взнос, а потом – рассрочка лет на двадцать. Можно под процент. Скажем, 5–6 годовых. Может, ещё заработаете. Посчитайте. Мне самому интересно, насколько этот проект осуществим на данном этапе экономического развития.

Гучков задумался и наконец медленно кивнул.

– И не думайте, что моя единственная цель вас разорить, – улыбнулся Саша. – Я вообще этой цели не преследую.

Гучков приподнял брови, но промолчал.

– Кстати, по поводу школы для девочек, – проговорил Саша. – Вы, наверное, думаете, что сумасшедший царевич, начитавшись Герцена, проповедует социалистическое равенство полов?

– Нет, что вы! – возразил Ефим Федорович. – Только круглый дурак может счесть вас сумасшедшим.

– Так вот, – продолжил Саша. – Культуру детям передаёт мать. Поэтому, если вы научите грамоте мальчиков, вы сделаете грамотным одно поколение, а если девочек – и все последующие, потому что женщины научат своих детей. Так что, если вы хотите грамотных рабочих, я вам предлагаю серьёзно сэкономить.

– Посчитаем, – усмехнулся Гучков.

За спиной послышались шаги.

Саша обернулся.

К беседке бежал гучковский лакей.

Подлетел, низко поклонился.

– Разрешите доложить, Ваше Императорское Высочество? – задыхаясь спросил он.

Глава 25

– Вас просит принять генерал-губернатор Москвы граф Сергей Григорьевич Строганов! – провозгласил лакей.

– Да, разумеется, – сказал Саша.

И перевел взгляд на Гучкова.

– Можно Его Сиятельству войти на территорию фабрики?

– Да! – сказал хозяин. – Конечно.

Лакей убежал, а Саша решил, что успеет.

Он вынул из кармана тяжёлые золотые часы и опустил себе на открытую ладонь.

– Ефим Фёдорович, этот подарок я приготовил для вас ещё вчера. Сегодня, когда я увидел рабочие казармы, честно говоря, я решил оставить часы у себя. Но у меня было время подумать. Знаете, до сегодняшнего дня я считал, что достаточно дать людям, как говорит Герцен, «человеческие права», и это предотвратит революцию. Но вы открыли мне глаза: человеческие условия жизни не менее необходимы. Так что возьмите. Спасибо за науку!

И он протянул часы Гучкову, который с поклоном их принял.

К беседке, в сопровождении лакея, шёл высокий подтянутый старик в генеральском мундире и при орденах. Он опирался на палку и слегка прихрамывал.

Саша встал навстречу.

– Его Сиятельство граф Сергей Григорьевич Строганов, генерал-губернатор Москвы, – представил лакей.

Старик низко поклонился. У него был высокий лоб в обрамлении седых волос, седые бакенбарды и выбритый подбородок. На груди – георгиевский крест и алмазная звезда ордена Александра Невского. Ну, и так по мелочи: Анна, Владимир, Станислав и Орден Белого Орла.

Саша подал гостю руку и помог подняться в беседку. Впрочем, граф вряд ли нуждался в помощи, несмотря на хромоту. Ему было не больше шестидесяти пяти.

Генерал-губернатор сел напротив, рядом с Гучковым, выдержав дистанцию примерно в полметра от торгаша, хотя Строгановы сами торгашеством не брезговали.

– Ваше Императорское Высочество, – сказал граф, – московское дворянство приглашает вас завтра в пять пополудни в Благородное собрание, где даёт обед в вашу честь.

– Обязательно буду, – улыбнулся Саша.

– Я прошу меня простить, что не встретил вас ещё в четверг на вокзале, но государь просил сохранить ваше инкогнито. А просьба государя равносильна приказу.

– Я вас нисколько не упрекаю, – сказал Саша.

– Но теперь, после статьи в «Ведомостях» сохранить инкогнито не представляется возможным, поэтому я просил Его Императорское Величество разрешить нам этот приём, и он милостиво подтвердил своё согласие телеграммой. А я приглашаю вас сегодня отобедать у меня.

– Благодарю! – кивнул Саша. – И принимаю приглашение. Папа́ известно содержание статьи в «Ведомостях», граф?

– Об этом я не телеграфировал, – поморщился Строганов.

– А как вы объяснили разоблачение моего инкогнито?

– Я телеграфировал, что это после купеческого приёма неприлично игнорировать ваш визит в первопрестольную.

– Понятно, – усмехнулся Саша. – Когда вы меня приглашаете?

– Если вы будете столь любезны, то прямо сейчас. Карета ждёт у входа на фабрику.

Особняк графа Строганова находился на улице Мясницкой, имел три этажа, и на последнем – балкон, опирающийся на ионические колонны. Обеденный зал располагался на втором этаже, и от столовой в Фермерском дворце существенно не отличался. Даже стол раздвижной, на двенадцати ножках, и пейзажи на стенах (явно восемнадцатого века, с римскими руинами, ажурными деревьями, фонтанами и водопадами).

Супруга хозяина Наталья Павловна Строганова была темноволосой дамой, как говорят, с остатками былой красоты. Прямой нос, выразительные глаза и нарождающиеся морщины на открытом лбу.

Сели за стол, накрытый с вполне купеческой роскошью: дорогой фарфор и хрусталь. Гогель расположился рядом с Сашей.

Меню было, слава Богу, не постным.

Но Саша думал о положении Гучковских рабочих, и кусок в горло не лез.

– Вас что-то расстроило, Ваше Императорское Высочество? – спросила Наталья Павловна.

– Да, – признался Саша. – На экскурсии от мануфактур-советника Гучкова мне, скажем так, не всё понравилось. У него рабочие спят посменно по шесть часов мужчины и женщины в общей спальне. Стиль, по-моему, более уместный на каторге, чем для людей, которые ни в чем не провинились. Да и для каторги, по-моему, перебор.

– У Александра Александровича очень доброе сердце, – предъявил Гогель стандартное оправдание.

Саша возвел очи к расписному плафону на потолке и мысленно посчитал до десяти.

– Не в том беда, что у меня доброе сердце, – сказал он, – а в том, что не только у меня. Моё сердце в оковах разума, – усмехнулся он, – я понимаю, что на улучшение положения рабочих нужны деньги, а взять их можно либо из казны, где их нет, либо из кармана промышленника. Я верю, в общем, что у Гучкова еще не самая плохая ситуация. Есть и похуже. А если мы заставим промышленников сократить рабочий день и построить для рабочих нормальное жильё, это ударит по их бизнесу, он начнёт медленнее развиваться, а значит, в будущем положение рабочих будет только хуже.

Но оставить, как есть, тоже нельзя, потому что революции делают люди с добрым сердцем. И они найдутся.

Я пока не понимаю, где тот царский путь, который позволит и не допустить рабочих бунтов, и не сгубить нашу ещё слабую промышленность. Видимо, надо считать. Это тема для работы целой комиссии.

– Государь знает об этом, – сказал граф, – будет комиссия.

– Я пишу отчет о моем путешествии, – признался Саша. – Может быть, у меня свой взгляд на вещи.

– А бунтов пока нет, слава Богу! – заметил Строганов.

– Мне вспоминается история последнего пожара в Зимнем дворце, – сказал Саша. – Который был двадцать лет назад. Мне про него рассказывали. Его же просто прое… не заметили вовремя, точнее почувствовали запах дыма, но не поняли, откуда он, и не приняли должных мер.

– Да, – кивнул Гогель. – Ещё за два дня почувствовали запах, но так и не смогли найти источник огня, пока не разобрали пол Фельдмаршальского зала, и тогда одна из фальшивых зеркальных дверей рухнула, и языки пламени вырвались в человеческий рост.

– Вот именно, – сказал Саша. – Спасибо, Григорий Федорович. А причина была в том, что в Фельдмаршальском и Петровских залах были установлены фальшивые деревянные стены, и в зазор между деревянными и каменными стенами были выведены дымовые трубы из дворцовых подвалов. То есть дерево тлело долго, но никто этого не видел, и не мог видеть.

А теперь представьте фантастическую ситуацию: во дворце есть человек, который видит сквозь стены. А вот стоит он в Фельдмаршальском зале и замечает, что на обратной стороне деревянной стены тлеет огонь и медленно ползёт к перекрытиям потолка, которые он тоже видит за лепниной и штукатуркой. Провидец этот кричит: «Пожар!» И все смотрят на него, как на сумасшедшего. Потому что даже малейшего запаха дыма ещё не слышно.

– Не вы один видите сквозь стены, Ваше Императорское Высочество, – улыбнулся граф, – но люди ваших взглядов предлагают разбить окна в Фельдмаршальском зале. Я ведь тоже знаю историю того пожара. Что будет, если разбить окна в горящем здании?

– Доступ кислорода, – сказал Саша. – Да, полыхнёт так, что мало не покажется.

– Я слышал, что вы интересуетесь химией, – заметил Строганов.

– И ей тоже, – небрежно обронил Саша. – Но ваша аналогия страдает. Во-первых, я не предлагаю бить окна, когда пожар уже начался, я предлагаю предотвратить возгорание. А для этого не надо прятать дымовые трубы под стены. Потому что ничего не увидим. Кстати, если не ошибаюсь, разбить окна приказал мой дедушка.

– Государь Николай Павлович пожалел людей, которые задыхались от дыма, – сказала графиня.

– Вот именно, – согласился Саша. – Может быть не стоит заставлять людей задыхаться в дыму из страха, что полыхнет?

– Опасно этого не делать, – заметил Строганов. – Я ведь читал всё вами написанное, Ваше Императорское Высочество. И когда читал, очень живо вспоминал моего тестя, который в юности был якобинцем.

– Перебешусь да? – усмехнулся Саша.

– Он отошёл от прежних взглядов, – политкорректно ответил граф.

– Не перебешусь, Сергей Григорьевич! Я слишком ярко вижу огонь под стенами и моих внуков, которые в нём сгорают.

Граф приподнял брови и слегка усмехнулся.

– Ну, конечно, – сказал Саша. – Ещё бесполезно кричать: «Пожар!»

Он, было, принялся за жаркое, но спросил:

– А за что ваш тесть прослыл якобинцем?

– Он не прослыл, – сказал граф. – Он был им.

– Серж, позволь я расскажу о папа́, – вмешалась Наталья Павловна.

Граф кивнул.

– Мой отец Павел Александрович Строганов родился в Париже в 1774 году, – начала графиня. – И его родным языком был французский. Только спустя пять лет его родители вернулись в Россию и привезли с собой из Парижа вместе с сыном найденного для него гувернера Шарля-Жильбера Ромма. И только в России папа́ начал учить русский и основы Православной веры.

В 1786-м он смог снова уехать за границу для продолжения образования. Его сопровождал его воспитатель Ромм, и отец моего мужа барон Григорий Строганов, приходившийся папа́ кузеном.

– Да, – кивнул Сергей Григорьевич, – отец собирался тогда учиться в Страсбургском университете.

– В первые месяцы 1789-го они оказались в Париже, – продолжила Наталья Павловна. – Сначала их занимали науки, фехтование и верховая езда, и они собирались слушать лекции в Сорбонне. В феврале, чтобы не тратить время на пустые обязанности, которые налагало на папа́ его имя и положение, Ромм предложил ему сменить имя. Так появился в нашей семье Поль Очёр. Очёр – это река в нашем Пермском имении.

– Тогда в Париж пришло известие о кончине моего деда Александра Николаевича Строганова, – сказал граф, – и мой отец вынужден был вернуться в Россию вместе со своим гувернером. Юный Павел Александрович и Ромм остались в Париже одни.

– А в июне папа́ вместе с Жильбером Роммом начали посещать заседания Генеральных штатов в Версале, – продолжила Наталья Павловна.

– А 14 июля взяли Бастилию, – заметил Саша.

– Да, – кивнула графиня. – Но всё было мирно, и папа́ писал моему деду, что им с гувернёром в Париже ничего не угрожает. Но Ромм начал посещать народные сходки и митинги вместе со своим воспитанником и чуть не ежедневно ездить в Версаль на заседания Национального собрания.

– Здорово! – восхитился Саша. – То есть на заседания и Генеральных штатов, и Национального собрания можно было просто с улицы прийти?

– Да, – подтвердил Сергей Григорьевич, – заседания были открытыми.

Саша вздохнул.

– Мне бы такого гувернёра!

Гогель насупился и отвернулся.

– Ромм плохо кончил, – заметила графиня. – Несколько лет спустя он поддержал восстание санкюлотов первого прериаля, и был приговорен к смерти.

– Гильотинировали? – поинтересовался Саша.

– Нет, – возразила графиня. – Осуждённые дали клятву не отдаваться живыми в руки палача. И клятву свою исполнили. Они достали через сторожей тюрьмы два кинжала. Жильбер Ромм первым вонзил нож себе в сердце и упал мертвым. Его друг Сурбани выхватил кинжал из раны Ромма и тоже ударил себе в грудь. Так же поступили и четверо их товарищей. Троих из них, ещё живыми, всё-таки послали на гильотину, но Сурбани умер в повозке, так что только двое оставшихся окончили жизнь на эшафоте.

Граф Строганов внимательно посмотрел на жену, потом на Сашу, потом опять на жену.

– Может быть не надо, Натали, – сказал он, – Великий князь ещё очень юн.

Саша усмехнулся.

– Я помню эту историю, – признался он. – Читал, кажется, у Карлейля.

– Вы читали Томаса Карлайля? – поинтересовался граф.

– Конечно, – кивнул Саша. – Как можно такое не читать! Я его помню не блестяще, но историю героев прериаля невозможно забыть. Рядом можно поставить разве что казнь Дантона и подвиг Шарлотты Корде.

Гогель посмотрел с некоторым удивлением. «Французскую революцию» он у Саши не видел.

– Значит, всё-таки подвиг? – спросил граф.

– Убийство Марата? – поинтересовался Саша. – Конечно. Мало того, что он был фанатиком, так ещё и отправил на смерть Лавуазье. Из мелкой зависти. Потому что Лавуазье был серьёзным учёным, а Марат – шарлатаном, лечившим «животным магнетизмом».

– Лавуазье был казнён как откупщик, – заметил граф.

– Формальная причина не важна вообще, – возразил Саша. – Уж, не говоря о том, что это обратное действие закона. Люди занимались при монархии вполне законной деятельностью: собирали налоги по воле короля. А потом их за это казнили.

– Мне показалось, что вы восхищаетесь Французской революцией, – заметил Строганов.

– Некоторыми её деятелями – да, – согласился Саша. – А сама революция – предмет не для восхищения, а для изучения. Это учебник. По большей части того, как не надо. Не стоит созывать Генеральные штаты, чтобы поднять налоги для приведения в порядок финансов, которые сам и расстроил. Вообще стоит, но не для этого. Вот уж действительно бить окна в горящем доме.

Не стоит запирать зал заседаний, потому что всегда найдётся Зал для игры в мяч, а те, кто там соберутся, будут куда радикальнее прежних.

Если же начал репрессии, тебе их не миновать: тот, кто ставит гильотину на площади – ставит её для себя.

– Вы на редкость разумно рассуждаете для своего возраста, – польстил граф.

– Спасибо! – улыбнулся Саша. – Так что там дальше? Как ваш отец стал якобинцем, Наталья Павловна?

– В январе 1790-го Ромм основал Клуб друзей закона, – продолжила графиня. – И в списке первых членов клуба было и новое имя его воспитанника.

– Это был якобинский клуб? – поинтересовался Саша.

– Ещё нет, – сказала Наталья Павловна, – но они стремились влиять на ход голосования в Национальном собрании.

– Сколько же лет было вашему отцу? – спросил Саша. – Шестнадцать?

– Да, – улыбнулась графиня. – Так что трудно назвать это его разумным выбором.

– Мне меньше, – усмехнулся Саша, – но граф считает, что я достаточно разумен.

– В июне того же года Ромм устроил праздник в честь годовщины клятвы в зале для игры в мяч, – продолжила Наталья Павловна. – Вы ведь помните, что это за клятва, Ваше Императорское Высочество?

– Конечно, – кивнул Саша. – Депутаты дали клятву не расходиться, пока не выработают конституцию.

– Да, – кивнула графиня. – И на этом празднике Ромм познакомил папа́ с Дантоном и Робеспьером. И отец был среди тех, кто подписал обращение «Общества друзей клятвы в Зале для игры в мяч» к Национальному собранию Франции.

– Супер! – сказал Саша. – Я не поклонник Робеспьера, но я бы хотел оказаться там, в эпицентре событий.

– Это ещё не всё, – вздохнула Наталья Павловна. – Заседания Клуба друзей закона происходили в доме Теруань де Мерикур.

– Кажется, она участвовала во взятии Бастилии? – предположил Саша.

– Да, – сказала графиня, – и в походе женщин на Версаль.

– Это когда в Париж не завезли хлеб?

Наталья Павловна кивнула.

– Женщины, всю ночь простоявшие в очередях у булочных, двинулись на Версаль с ружьями, пиками и пистолетами, выкрикивая: «Хлеба!». Теруань де Мерикур была в большой шляпе, украшенной перьями, а на её мужском поясе висела сабля и два пистолета.

Саша усмехнулся.

– А папа́ был слишком юн, чтобы не влюбиться, – продолжила графиня. – Хотя «красная амазонка» была старше него на 12 лет. Он купил для Клуба библиотеку (на деньги отца), которой и заведовал. А в августе 1790-го вступил в Клуб якобинцев, и в подтверждение ему был выдан диплом за подписью председателя и трех секретарей.

– Насколько он был самостоятелен в этом решении? – спросил Саша. – Или это было частью системы воспитания мсье Ромма?

– Конечно, он был под влиянием гувернера, но его якобинство было более, чем серьёзным. Он перевёл на русский язык «Декларацию прав человека и гражданина» и восхищался речами Мирабо.

– Ну, Мирабо – всё-таки не Робеспьер, – заметил Саша. – Был убежденным монархистом и выступал за вето короля.

– Папа́ считал его гением и мечтал когда-нибудь стать Мирабо для России. В конце концов слухи о русском якобинце дошли до российского посланника в Париже. А от него – до императрицы Екатерины Алексеевны.

Глава 26

– Государыня сразу всё поняла, – продолжила Наталья Павловна, – и поручила передать петербургскому губернатору генералу Брюсу, чтобы тот сказал моему деду, что учитель его сына Ромм, сего человека молодого, ему порученного, вводит в клуб Жакобенов и Пропаганды, учрежденный для взбунтования народов противу властей, чтобы он сына своего из таковых зловредных рук высвободил, а граф Брюс того Ромма в Петербург не впустит.

Дед мой послушался, конечно, приказа императрицы, а Ромм с воспитанником подчинились приказу деда, покинули Париж и поселились в маленькой деревушке Жимо в Оверни.

Там заболел и умер старый слуга отца – Клеман. Ромм не допустил к умирающему священника и устроил гражданские похороны.

– Как же быстро господа революционеры переходят от провозглашения религиозной свободы к её подавлению! – усмехнулся Саша.

– Весть об этом дошла до России и стала для дедушки последней каплей. И он послал во Францию кузена папа́ Николая Новосильцева с поручением забрать его у Ромма и отвести на родину.

– Автора «Уставной грамоты Российской империи»? – поинтересовался Саша.

– Да-а, – протянул граф, – вы её тоже читали?

– Конечно! Как я мог не читать предшественников?

– Но она была уничтожена!

– Рукописи не горят, – сказал Саша. – Я уже говорил об этом дяде Косте, когда мы с ним обсуждали знаменитый труд господина Радищева. Константин Николаевич начал со мною спорить, но я уже не первый раз убеждаюсь в том, что это так. Не горят рукописи!

– Гоголь сжёг второй том «Мёртвых душ», – заметил Строганов. – И он сгорел.

– Значит, не был написан от сердца, – предположил Саша. – То есть не был в высоком смысле рукописью. Иначе уже всплыл бы где-нибудь. Так удалось будущему автору первой российской конституции увезти из революционной Франции первого русского якобинца?

– Да, – кивнула графиня. – Папа́ расстался со своим воспитателем в декабре 1790 года. Пути их разошлись. Ромм был избран в Конвент, голосовал за казнь короля и составил революционный календарь. А отец вернулся в Россию.

Императрица, однако, выслала его в подмосковное имение Братцево, где он женился моей матери Софье Владимировне, урожденной княжне Голицыной, и у него родился сын Александр.

Только после смерти Екатерины Великой, в царствование его крестного, императора Павла, он смог вернуться в Петербург. И там возобновил знакомство с цесаревичем Александром Павловичем, с которым был дружен с детства. Цесаревич тогда и сам увлекался идеями Французской революции и называл себя якобинцем.

– Но почему-то бунтаря не получилось из царя, – не удержался Саша.

– Вы что-то цитируете? – спросил граф. – Или это экспромт?

– Это десятая глава «Евгения Онегина», – сказал Саша.

– Пушкин её сжёг, – заметил Строганов.

– Не сгорела, – возразил Саша.

– Никогда не слышал этой фразы, – признался граф.

– Может быть, путаю, – пожал плечами Саша. – Но ведь всё ушло в свисток?

– Не совсем, – возразила графиня. – Именно папа́ предложил государю создать «Негласный комитет» для подготовки реформ, в том числе освобождения крестьян. Туда же вошли Новосильцев, князь Чарторыйский и князь Кочубей.

– В кругу интимнейших друзей, свободомысленных князей, чернил прожектами бумагу, – процитировал Саша. – Это оттуда же.

– Я слышал о том, что вы любите приписывать свои стихи другим авторам, – заметил граф.

– Ага! – усмехнулся Саша. – А ещё я люблю приписывать Бетховену мои музыкальные пьесы. Но не суть. Я слышал, конечно, о «Негласном комитете». Они сделали что-то конкретное?

– Объявили амнистию пострадавшим при Павле Первом, открыли границы, разрешили ввозить из Европы книги и товары, – сказала Наталья Павловна.

– Что ж, немало, – согласился Саша. – Да я не в упрек вашему отцу говорю и не в упрек дедушкиному брату. Это в порядке самоиронии. «Чернить прожектами бумагу» у меня тоже получается наиболее успешно.

– Были не только «прожекты», – вступился за родственника граф. – Тесть, пожалуй, больше всех остальных стремился выйти из сферы «неопределенных разговоров» и перейти к государственным преобразованиям. Он разработал «Общий кодекс» – план государственного устройства России.

– Понятно, – улыбнулся Саша, – ещё один предшественник. Не читал. Насколько у него была законченная конституция?

– Не совсем, – сказал граф. – Некоторые статьи только намечены. И он был решительным сторонником улучшении крестьянского быта.

– Освобождения крестьян? – спросил Саша.

– Да.

– Терпеть не могу эту лицемерную формулировку! Причем тут быт?

– Ещё говорят: «эмансипация», – заметила графиня.

– Угу! – отреагировал Саша. – Чтобы не очень краснеть, можно и на латынь перевести.

– В российском обществе не так много сторонников этой идеи, – заметил Строганов. – Поэтому её приверженцы стараются выражаться осторожнее.

– Да, – кивнул Саша. – Я знаю. Но решение уже принято.

– Папа́ говорил почти то же, что ваш отец государь Александр Николаевич, – сказала графиня. И почти теми же словами: «Если в этом вопросе есть опасность, то она заключается не в освобождении крестьян, а в удержании крепостного состояния». И отец предложил все важнейшие дела обсуждать в Совете министров. И министерства действительно были созданы.

– Замечательно! – усмехнулся Саша. – Собирались принять конституцию, но всё свелось к небольшому улучшению администрирования: коллегии министерствами заменили. Ну, хотели, как лучше, а получилось, как всегда.

– Потом началась война, – вступилась за отца Наталья Павловна, – и реформы были отложены.

– В России всегда война важнее, – заметил Саша.

– Не мы её начали, – возразила графиня.

– Это же был ещё не 1812-й, – сказал Саша. – Война была не на территории России.

– Да, – согласился граф. – Для государя Александра Павловича стало важнее явиться спасителем Европы.

– Чем своей родины, – продолжил Саша. – Это мы любим: Европу спасать. Независимо от желания спасаемых.

– Бойня, устроенная Наполеоном, точно не была благом, – сказала Наталья Павловна.

– Согласен, – кивнул Саша. – Если бы он остался в истории только автором кодекса, его не в чем было бы упрекнуть. Но он всё-таки принял кодекс, несмотря на войну.

– «Негласный комитет» был расформирован уже в 1803 году, – продолжила графиня, – и его заседания прекратились.

– На два года хватило, – резюмировал Саша.

– Некоторое время папа́ был на дипломатической службе, а в 1807-м неожиданно для всех, уже будучи сенатором и тайным советником, поступил добровольцем на военную службу и возглавил казачий полк, находившийся под началом генерала Платова. Вскоре был награжден орденом Святого Георгия и получил чин генерал-майора.

– Перебесился? – поинтересовался Саша. – Или смерти искал? Вы мне рассказываете эту историю, видимо, как поучительную притчу. Взялся юный сумасброд за ум, оставил мечтания и стал военным. А мне она видится иллюстрацией к сюжету о России, как кладбище надежд. Мечтал стать Мирабо, а стал георгиевским кавалером. Я продолжить вашу историю могу. Прошел все войны Александра вместе с ним и вместе с ним брал Париж, и к заблуждениям бурной молодости более не возвращался. Так ведь?

– Не совсем, – сказала Наталья Павловна. – В 1813-м он взял с собой на войну восемнадцатилетнего сына, моего брата Александра. Они успели поучаствовать в «битве народов» под Лейпцигом, и отец был награжден орденом Святого Александра Невского. В феврале 1814-го в битве под Краоном во Франции, в разгар сражения, ему донесли о гибели моего брата. Извести о смерти сына настолько потрясло его, что он был не в состоянии завершить операцию и передал командование графу Воронцову.

Он так больше и не увидел Париж – город своей юности.

Два дня искал на поле боя тело сына, а потом попросил у императора разрешения покинуть армию и отвести прах в Петербург.

До конца он винил себя в его гибели, потерял интерес к жизни и вскоре умер от чахотки.

– Всё даже печальнее, чем я думал, – заметил Саша.

– Но юность свою тесть не забыл, – сказал граф. – Бывало, он чудил и вдруг уходил в комнаты слуг, садился с ними запросто обедать и наслаждался равенством.

– Завидую, – сказал Саша. – Вот этого не умею. Пытаюсь, но чувствую себя не в своей тарелке. Мне надо, чтобы собеседник хотя бы цезаря от Цицерона отличал, при этом мне совершенно безразлично его происхождение, национальность, пол и цвет кожи. Я прекрасно могу общаться с выходцем из крестьян, если у него университетское образование. С неграмотной помещицей из глубинки, наверное, не сумею. Это плохо, конечно. И надо бы что-то с этим делать. Переодеваться там в зипун, например, или как это называется, идти в народ и играть в Гаруна-аль-Рашида.

Граф усмехнулся.

Тут с улицы послышался стук копыт, крик: «Тпру!» и голоса.

Через минуту в комнату влетел лакей.

– Фельдъегерь Его Императорского Величества!

Саша задумался стоит ли вставать перед фельдъегерем. В конце концов, он же не сам Императорское Величество и наверняка младше по чину.

Все сидели, и Саша остался на месте. Но было как-то не по себе.

Гонец Его Величества зашёл вслед за лакеем.

Он был высок, усы имел светлые, а взгляд вполне стальной. На фельдъегере был темно-зеленый мундир с воротником стойкой, украшенным красными клапанами, и серые брюки. Золотые эполеты с красным подбоем. От плеча к груди – аксельбант. Когда он снял каску с гербом и белым султаном, под нею обнаружились короткостриженые русые волосы. Он поставил её на левую руку в белой перчатке, а правой выхватил саблю и салютовал ею представителю царствующей фамилии.

Саша величаво кивнул.

Посланец убрал саблю в ножны, открыл нагрудную сумку и вынул оттуда листок бумаги.

– Ваше Превосходительство! – обратился он к Гогелю. – Вам телеграмма от Его Императорского Величества. Из Петербурга.

Гувернёр всё-таки встал и с поклоном принял послание.

Пробежал глазами, помрачнел и протянул Саше.

Телеграмма имела наверху печатного двуглавого орла, но была написана от руки.

«Приказываю моему сыну великому князю Александру Александровичу немедленно вернуться в Петербург», – писал император.

– Ничего не отменяйте! – бросил Саша графу Строганову.

Тот вопросительно смотрел на Гогеля.

– Нам приказано немедленно возвращаться, – сказал он.

– Как же не отменять? – поинтересовался Строганов. – Приказ государя.

– Позвольте мне изложить мою позицию, – попросил Саша. – Только приехав в Москву, я встретился со студентами. Точнее, они меня встретили. Потом ночевал у ректора. После чего обедал с купцами и остановился в доме Морозовых. И вот теперь, когда меня пригласило дворянство, я наплюю на это и уеду из Москвы? Это что, не оскорбление?

– Дворянство поймёт, – сказал граф. – Приказ императора нарушить невозможно.

– То есть поймут, что их обидел лично государь? Это ещё не хватало, учитывая грядущую реформу и силу оппозиции. Пусть уж лучше на меня обижаются. Но не выйдет, потому что завтра о причине моего отъезда, хочу я этого или нет, будут знать примерно все.

Гогель вышел из-за стола и приказал:

– Александр Александрович! Пойдёмте!

– Мне приказано сопровождать Его Императорское Высочество до Петербурга, – доложил фельдъегерь.

И Саша вспомнил, что декабристов везли в Сибирь в сопровождении фельдъегерей.

Но остался сидеть.

– Папа́ принял эмоциональное решение, – упрямо возразил он. – Интересно, что ему про меня наплели? Я считаю, что в этом случае наш долг как подданных не отключить мозги и слепо подчиниться, а помочь исправить ошибку.

Гогель усмехнулся. Строганов выдал улыбку Будды.

– Я понимаю, что никто из вас не посмеет возразить, – продолжил Саша. – А я посмею. Обязуюсь завтра только слушать и улыбаться. Григорий Федорович, я возьму вину на себя, я несовершеннолетний.

– Не нам поправлять монархов, – сказал граф.

– Мне это нужно не за тем, чтобы хрустальными люстрами колонного зала полюбоваться, – возразил Саша. – Я не предлагаю ослушаться, я прошу отложить отъезд до завтра.

– Приказано немедленно, – напомнил Гогель.

– «Немедленно» – растяжимое понятие, – заметил Саша.

– Вставайте, Александр Александрович! – сказал гувернёр. – Нам надо ещё забрать вещи у Морозовых.

Саша нехотя поднялся с места.

– А во сколько поезд? – спросил он.

– Сегодня в шесть, – сказал Гогель, – успеем.

– А следующий? – поинтересовался Саша.

– Завтра в одиннадцать пятнадцать, – доложил гувернёр.

– Всего два состава в сутки? А потом?

– Александр Александрович! Мы едем сегодня.

– Завтра тоже в шесть, да? – не сдался Саша.

– Да, – кивнул Гогель.

– Ваше Императорское Высочество, разрешите обратиться? – вмешался фельдъегерь.

– Конечно, – сказал Саша.

– Есть ещё два, – отрапортовал гонец, – товарно-пассажирские. Но они идут медленнее: по 48 часов.

– Ну, уж! – поморщился Гогель.

Саша внутренне согласился, что да, не для белых людей.

Ему надо было остаться одному. Хоть на пару минут.

– Граф, извините, – обратился он к Строганову. – А где у вас туалет?