Текст книги "Царь нигилистов 4 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

– Он периодически проводит плебисциты, – заметил юрист.

– Да! – вскликнул Саша. – Это к вопросу о хваленой прямой демократии, которую легче легкого превратить в пустую формальность. Я не против плебисцитов, но это не замена парламенту. И как вы себе представляете плебисцит в стране с нашим уровнем грамотности?

– Как вы относитесь к всеобщему начальному образованию? – в тон ему спросил юрист.

– Отлично! – сказал Саша. – Более того, нам нужна ликвидация безграмотности и среди взрослого населения. Но пока, увы! Все мои предложения натыкаются на единственную фразу: «Нет денег». И я знаю, что это правда: «Действительно, нет».

– На путешествия вдовствующей императрицы в Ниццу деньги находятся, – негромко заметил студент с физмата.

Но Саша услышал.

– Математики считают, – заметил он. – Ну, давайте посчитаем. Да, некоторых членов моей семьи есть в чем упрекнуть. Но упрек не по адресу. Когда обсуждался мой визит в Москву, я категорически отказался от царского поезда, и на дорогу потрачено 19 целковых и столько же на билет для Григория Федоровича. А также обед и завтрак в Малой Вишере и Клину. Я мало ем. И ни копейкой больше! Это первый класс, но в свое оправдание могу сказать, что билеты пока не я покупаю. Меня бы устроил и второй. Так что надеюсь не попасть в раздел «Августейшие путешественники» всем нам известного издания.

– А вам не кажется, что диктатура может быть благом? – подключился к дискуссии математик.

Умнейшие из технарей иногда ужасающе наивны в общественно-политических вопросах.

– Нет, – сказал Саша.

– Но диктатору легче осуществить радикальную программу преобразований, – возразил студент, – Не заболтают.

– Все-таки меня восхищает трогательное единство самых густопсовых консерваторов с самыми радикальными революционерами в вопросе о диктатуре, – усмехнулся Саша. – Совсем недавно читал одного весьма мятежного автора, который тоже ратовал за диктатуру. У меня даже отпало желание за него просить. Попросил, конечно, все равно, ибо обещал. Но из одного чувства долга.

Да, легче. Но до определенного момента. Рано или поздно, даже самая модернистская диктатура, станет воспроизводить сама себя, чтобы не утратить власть. И станет тормозом на пути преобразований.

Это опасная мечта. Бойтесь своих желаний, они иногда воплощаются…

От здания вокзала раздался свисток. Саша оглянулся.

Оттуда шел квартальный надзиратель в окружении полицейских, и толпа неохотно расступалась перед ним.

Глава 15

Усатые полицейские в касках с гербами, коротких старомодных мундирах до талии и с саблями на поясе выглядели весьма колоритно.

– Что здесь происходит? – спросил надзиратель.

Саша взглянул на Гогеля.

– Григорий Федорович, представьте меня!

– Это Великий князь Александр Александрович! – провозгласил гувернер.

– Прошу меня простить, сударь, – обратился Саша к квартальному надзирателю. – Я только что прибыл поездом из Петербурга, и московские студенты любезно пришли меня встречать.

И он указал глазами на букеты в руках Гогеля и венки у себя на шее.

Квартальный вытянулся по стойке смирно.

– Ничего дурного мы не делаем, – продолжил Саша. – Порядок не нарушаем, никакого оружия у нас нет, кроме шпаг, положенных господам студентам по форме, но все, как видите, в ножнах.

Шпаги присутствовали, хотя и не у всех.

– Флагами не размахиваем, – улыбнулся Саша, – Не кричим, а тихо беседуем. Все трезвые. Если же мы мешаем, то, конечно, готовы немедленно освободить платформу.

«В общем, починяем примус», – подумал Саша.

– Нет, что вы! – воскликнул квартальный. – Только вот поезд прибывает через полчаса…

– Отлично! – сказал Саша. – Значит, пятнадцать минут у нас есть. Я немного не договорил. Григорий Федорович, можете поставить ваш брегет? Чтобы через пятнадцать минут нам больше не досаждать господину квартальному.

Гогель поставил звон на карманных часах.

И полиция медленно удалилась.

Саша подождал, когда они ушли на расстояние, с которого вряд ли могли что-то услышать, и продолжил.

– А не договорил я следующее. По поводу критики моей конституции. Разумеется, имеете право все это предмет для обсуждения.

– Александр Александрович! – опомнился Гогель.

– Все в порядке, Григорий Федорович, – успокоил Саша. – Пара чисто теоретических моментов. Есть три основных способа принять конституцию. Первый, когда ее дарует верховная власть. Господа юристы не дадут мне соврать, такие конституции называются «октроированными».

– Альбертинский статут Сардинии, – начал перечислять студент-юрист, – конституции Австрии, Дании…

– Да, – кивнул Саша. – Но у пожалованных конституций есть ряд недостатков. Прежде всего, конституция – двухсторонний договор между властью и народом, и не должна быть договором-офертой: соглашайся или будет хуже. Я старался придумать что-то прогрессистское, месяц не вылезал из библиотеки, проштудировал все, что есть на данный момент, а вам сразу что-то не нравится. Это не упрек. Как сторона договора, имеете полное право.

– Александр Александрович! – повторил Гогель.

– Я просто читаю лекцию, – улыбнулся Саша, – никакой практики. Второй способ принять конституцию – это референдум. Я уже критиковал прямую демократию, и на том стою. И проблема не только в безграмотности нашего народа, а в том, что на референдуме есть только два варианта ответа: «да» и «нет». Можно выбрать из нескольких проектов, но это сложно, и правку не внесешь. А я бы хотел, чтобы мой текст стал предметом обсуждения.

– Уже стал, – заметил один из слушателей.

– Пока, увы, на уровне салонных разговоров и нашей с вами уличной дискуссии. А есть третий способ принять конституцию: Учредительное или Конституционное собрание. Я не знаю, когда мы этого удостоимся и удостоимся ли вообще, но мечтаю о том, чтобы это случилось при стабильной власти, а не в период революционной анархии, когда любой авантюрист с несколькими сотнями преданных людей может разогнать любой законодательный орган и установить столь желанную для вас диктатуру. И тогда мы простимся с конституцией.

– Вы думаете, что государь, ваш отец, на это пойдет? – спросили из толпы.

– Не думаю, – сказал Саша. – Так что ждать нам долго, я ее еще пару раз перепишу, наверное. Но лучше подождать, чем разрушить все до основания. Да, я эволюционист.

Студенты расступились перед седым человеком в сюртуке и при орденах. На шее у него красовался покрытый красной эмалью крест, а из-под отворотов сюртука выглядывали серебряные восьмиконечные звезды. Саша заподозрил, что крест – это знаменитая «Анна на шее».

У старика был высокий лоб, серые усы и седая короткая бородка.

Склифосовский отступил на шаг в сторону и почтительно поклонился.

– Ваше Императорское Высочество! Это ректор Императорского Московского университета Альфонский Аркадий Алексеевич, – представил он.

Саша спрыгнул с балюстрады и обнял ректора.

– Я очень рад, – сказал он.

– Не сочтите за дерзость, Ваше Высочество, – сказал Альфонский, – но я приглашаю вас остановиться у меня в ректорском доме.

– Ну, какая дерзость! – воскликнул Саша. – Спасибо! Сочту за честь.

– Но для вас приготовлены комнаты в Кремлевском дворце, – возразил Гогель.

– Вот вы их и проинспектируете, – предложил Саша. – Заодно отдохнете от меня душой.

– Как можно! – воскликнул гувернер. – Мой долг…

– Думаю, мы стесним Аркадия Алексеевича, если завалимся к нему всей компанией, – заметил Саша.

– Нисколько, – сказал Альфонский, – найдем комнату и для Его Превосходительства.

Саша вздохнул.

– Нам надо будет поговорить, – тихо сказал Гогель.

И тут прозвонил брегет.

Саша поднял руку.

– Господа! Уходим, как обещали, дабы не раздражать доблестную городскую стражу. Если буду нужен, я в ректорском доме. А пока к Николаю Васильевичу. Дело прежде всего. Аркадий Алексеевич, составите мне компанию? Думаю, будет интересно.

Ректор кивнул.

Саша вывел толпу из вокзала на улицу и сел в экипаж вместе с Гогелем, Альфонским и Склифосовским.

Студенты еще пару раз прокричали «ура!» вслед.

Саша не узнавал родного города: деревянные дома в один-два этажа, дворы с тропинками и травой, огороды с грядками.

Только иногда полузнакомый силуэт церкви.

Большая деревня!

Ближе к центру появились особняки за каменными и коваными заборами, и магазины с вывесками. Из садов доносился запах сирени и последних отцветающих яблонь.

На Тверском бульваре солнце светило сквозь листву лип, отбрасывая на дорогу кружево теней, и прогуливалась хорошо одетая публика. Они свернули направо, в Богословский переулок.

Миновали белую церковь века семнадцатого с розовой классической колокольней. Справа вырос двухэтажный деревянный дом. Экипаж остановился, и они спустились на землю.

Склифосовский повёл на второй этаж.

Открыл дверь в лабораторию.

Саша сразу обратил внимание на клетку с морскими свинками и термостат у стены.

Гогелю и Альфонскому хозяин предложил сесть, а Саша подошел к прибору.

Он представлял собой небольшой металлический шкаф на ножках. Под шкафом располагалась газовая горелка, сверху торчали термометры, а с боков защищал войлок. Термометры показывали 37 градусов. Ну, да, температура человеческого тела.

– Здесь двойное дно и стенки, – объяснил Николай Васильевич, – а в зазоре – вода, которую нагревает пламя.

И он открыл дверцу.

В коробках на двух полках стояла дюжина пробирок.

– Вот эти, Ваше Высочество, – сказал Николай Васильевич и вынул две штуки.

В пробирках были хорошо видны морщинистые шарики желтоватого цвета.

– Мясной бульон с желатином, яичным желтком, и картофельной мукой, – сказал Склифосовский. – Мы их не сразу заставили расти. Любят влагу и темноту.

– Вы их видели в микроскоп?

– Конечно, – кивнул Склифосовский. – С ними сложно, но мы научились их окрашивать: сначала синим, потом коричневым.

Микроскоп, тот самый, который Саша подарил Николаю Васильевичу в прошлом году, стоял рядом на столе.

– Старый знакомый, – улыбнулся Саша.

– Спасибо вам! – сказал Склифосовский.

– Это вам спасибо, а я просто не ошибся.

Препарат был готов, и Саша посмотрел в окуляр.

Синеватые палочки были едва видны и скорее напоминали штрихи от шариковой ручки, но разглядеть можно.

– Аркадий Алексеевич, посмотрите! – предложил Саша.

Ректор прильнул к микроскопу.

– Это бактерия туберкулеза? – спросил он.

– Да, – сказал Саша. – Хорошо, что вы не говорите, что это наследственное заболевание и не поминаете миазмы.

– А свинкам это вводили? – спросил Альфонский.

– Да, – кивнул Склифосовский, – конечно. Две уже издохли. Типичная картина бугорчатки. Иначе я не стал бы вызывать великого князя сюда.

– Как-то всё буднично, – заметил Саша. – Здесь должны греметь фанфары и петь хор. Аркадий Алексеевич, вы понимаете при чем мы присутствуем?

– Видимо, не совсем, – осторожно ответил ректор.

Саша обнял старого профессора.

– Кто доказал, что Земля круглая?

– Аристотель, – сказал ректор. – Точнее шарообразная.

Саша усмехнулся.

– Представьте себе лунное затмение, рядом с нами стоит Аристотель, показывает тень Земли на Луне и говорит: «Друзья мои, а Земля-то круглая». Вот при чем мы присутствуем!

– Это сделали вы, – улыбнулся Склифосовский.

– Да, ладно! – сказал Саша. – Пифагор предположил, что Земля – шар, гораздо раньше Аристотеля и был осмеян.

– Мне тоже досталось, – заметил Николай Васильевич.

Саша обнял бывшего учителя.

– Простите, что я вас во все это втравил! Что вы думаете относительно тайного советника?

– Для меня? – не поверил Склифосовский. – Но это же генеральский чин!

– Понимаю, – вздохнул Саша, – не выбью канцлера. Если уж Аркадий Алексеевич не вполне сознает, что произошло, что мы от папа́ хотим? Он совсем ничего не смыслит в медицине.

– Мы в «Ланцет» пишем? – улыбнулся Склифосовский.

– Мы на Демидовскую подаем, – сказал Саша. – А «Ланцет» к нам сам приползет. Мы пишем во все наши медицинские издания, в «Британский медицинский журнал» (они нас печатали, так что надо почтить вниманием), в Париж и в Вену, чтобы забить приоритет.

– В «Московскую медицинскую газету», – предложил Альфонский.

– Это обязательно, – согласился Саша. – И в «Военно-медицинский журнал». Николай Васильевич, вы их сфотографировали?

– Не получается, – вздохнул Склифосовский, – очень бледно. Только зарисовал.

– Ладно, что-нибудь придумаем, все равно надо прокричать. Теперь надо взять материал от умершей свинки и попытаться из него вырастить колонию бактерий, а потом ввести здоровому животному. Чтобы уж нам совсем нечего было возразить.

– Хорошо, – кивнул Николай Васильевич.

– А потом будем искать лекарство, – заключил Саша.

Они простились с Николаем Васильевичем, спустились вниз и сели в коляску.

Ректорский дом располагался в переулках за университетом на Моховой. Это было темно-красное двухэтажное здание с белыми наличниками вокруг окон и белыми пилястрами.

Они поднялись на второй этаж в квартиру ректора. Сашу с Гогелем сразу позвали к столу.

Обед был московский. То есть начался борщом, продолжился мясом по-французски с грибами, дополнился кулебякой и завершился тортом. Понятно, что ко всему этому полагался квас.

За обедом присутствовала жена ректора Екатерина Александровна и их семнадцатилетний сын Виктор, студент университета, которого Саша совершенно точно видел в толпе встречающих.

– Я должен извиниться за моих студентов, Ваше Императорское Высочество, – заметил Альфонский, – они задавали не всегда корректные вопросы. Но это по молодости.

– Да? – удивился Саша. – Вполне нормальные вопросы. Мотовство моей бабушки вы имеете в виду?

– Я ни в коем случае не стал бы так называть…

– Знаете, она прекрасная женщина, очень любит музыку и слушать, когда я играю. Всегда за меня вступалась, скажем так, когда отец не вполне меня понимал, но живет в своей башне слоновой кости и не представляет, что происходит за пределами пригородных дворцов Петербурга. Я тоже не совсем понимаю, но могу предполагать, да и слухи доходят. Так что вопрос совершенно правильный и проблема реальная. И Герцена Александра Ивановича, и его почитателей из ваших студентов совершенно не в чем упрекнуть.

Гогель нахмурился.

Саша заметил, но продолжил, как ни в чем ни бывало:

– Мне-то мало надо, и хватит моих купеческих доходов третьей гильдии, как меня троллит мой отец, а вот родственники не поймут. Деньги-то идут из бюджета, даже не из министерства уделов. В последнем случае можно было бы отговориться, что, мол, частная собственность императорской семьи. А в случае вдовствующей императрицы – и не отговоришься. Народные деньги.

– Народные? – переспросил Альфонский.

Слово «троллит» он, кажется, понял без дополнительных объяснений.

– А какие же? – удивился Саша. – У казны нет других денег, кроме народных. Так что я думаю, что суммы на содержание императорской семьи, которые не из доходов от уделов, должен выделять парламент.

– Александр Александрович! – воскликнул Гогель.

– Что Григорий Федорович? – спросил Саша. – Это частный разговор за частным обедом. Я же не на площади это провозглашаю. Хотя, наверное, надо было. Вопрос был бы исчерпан. Надеюсь, вы уже забыли, как выглядели любопытные господа студенты и с какого они факультета?

– Не запомнил! – буркнул Гогель.

– Ну, и слава Богу!

– Ваше Высочество, вы для нас сыграете? – спросил Альфонский.

– «К Элизе»?

– Да, – кивнул ректор, – давно мечтал послушать, как играет автор.

– Ей, Богу, Бетховен! – сказал Саша, вставая из-за стола. – Наверняка, если поискать, найдется в его бумагах. Или бумагах его подруг и почитательниц. Кого там звали «Элиза»?

Подобной музыкальной эрудицией никто не обладал, так что вопрос повис в воздухе.

Пианино в столовой имелось. Какой же дворянский дом без инструмента?

Темно-коричневое с золотой надписью: «Becker».

Саша сел, открыл крышку, и полилась знаменитая мелодия. Сколько раз его просили это сыграть!

После музыки Альфонский с сыном Витей повел его на экскурсию по универу. Гогель решился доверить подопечного ректору и ушел отдыхать с дороги.

Что Сашу совершенно устраивало.

Начали, собственно с ректорского дома, который оказался старейшим строением университета, выжившим во время пожара 1812 года.

– Его спас декан нравственно-политического факультета Христиан Штельцер, – рассказывал Аркадий Алексеевич, – он единственный из профессоров остался в Москве во время французской оккупации и пытался спасти университетские здания, музейные коллекции, библиотеку и имущество профессоров. Считал себя проректором и пытался руководить оставшимися служителями университета. Но был вынужден поступить в учрежденный французами московский муниципалитет, где, как юрист, служил по уголовной части, возглавил департамент «общественной безопасности» и, говорят, участвовал в расстрелах поджигателей.

– Если сии патриоты поджигали университетские фонды, даже не знаешь, как к этому относиться, – заметил Саша.

– Было расследование, – продолжил Альфонский, – Штельцер оправдывался тем, что «служил городу, а не врагу». Но, по свидетельствам очевидцев, он «весьма дурно поступал с нашими». За сотрудничество с французами Сенат приговорил его к лишению чина и высылке за границу, но государь Александр Павлович объявил амнистию. А Штельцер написал прошение на высочайшее имя, где полностью раскаялся. Так что приговор в исполнение не привели. Ему даже вернули жалование за два года, пока длилось следствие.

Но он все равно покинул Москву, и через некоторое время был избран ректором Дерптского университета.

– Жаль… наверное, – сказал Саша. – Мне вообще обидно, когда умные и образованные люди нас покидают. Даже если все не так однозначно.

– Дерптский – тоже российский университет, – заметил Альфонский. – А неоднозначно все более чем. В тот же год его уличили в торговле докторскими степенями без экзаменов и защиты диссертации. Это было громкое дело, которое получило название «Дерптской аферы». Летом, во время каникул, когда в университете почти не было ни профессоров, ни студентов, двух немцев произвели в доктора права. Первый был богатым театральным портным, а второй – купцом. С помощью ученой степени они рассчитывали приобрести чин коллежского асессора и потомственное дворянство.

Говорят, что Штельцером и деканом юридического факультета Христианом Кёхи была получена взятка в 30 тысяч рублей.

– Серьезно! – заметил Саша.

Этак штук шесть березовых рощиц.

– Но, наверное, преувеличивают, – сказал Альфонский. – Так или иначе ни о каких диссертациях никто не слышал, зато много говорили о прекрасном обеде, данном посредником, который передавал купюры. Вскоре слухи дошли до Петербурга.

– Александр Павлович знал?

– Конечно. Ему передал министр просвещения князь Голицын.

– Каторга?

– Нет, не так круто. Но последовал высочайший приказ лишить профессоров их должностей с обязательством немедленно покинуть Дерпт и запрещением вступать на службу в Российской империи.

Так что Штельцер вернулся на родину, в Пруссию.

– Ну, может быть и не надо профессоров на каторгу, – сказал Саша. – Добрый Александр Павлович, наверное, знал, что делал.

– Да, – сказал Альфонский. – Правда, два года докторские степени не присваивали вообще, но потом изменили правила, и злоупотребления кончились. А Штельцер еще успел послужить приват-доцентом Берлинского университета.

– А говорят «честная Германия», – хмыкнул Саша.

– Немцы разные, – заметил Альфонский.

– Григорий Федорович, слава Богу спит, – Саша улыбнулся и подмигнул. – Так что хорошо, что вы мне все рассказываете, про Штельцера очень интересно.

– Редакцию покажем Александру Александровичу? – тихо спросил Витя.

Аркадий Алексеевич приподнял брови и задумался.

– Что тут у вас за «Колокол» выходил? – заинтересовался Саша.

Глава 16

– Боже упаси! – сказал Альфонский. – Ну, какой «Колокол»! Всего лишь «Телескоп».

– А, это где Чаадаев печатался? – спросил Саша.

– Да, – кивнул Витя.

– Ну, показывайте исторической место, – улыбнулся Саша. – А то Александр Иванович считает меня чуть не новым воплощением автора «Философических писем», а я в редакции никогда не был.

– А письма читали? – спросил Витя.

– Нет, только первое Никса пересказывал.

– Цесаревич? – переспросил Витя.

– Да. Прямо с цитатами. А ему пересказывал… не будем говорить кто.

– И что вы о них думаете? – спросил ректор.

– Там безусловно есть рациональное зерно: европейский путь – единственный для всех народов, все остальное – только нелепые отступления, а благоденствие Европы – следствие её верной дороги. Но некоторые вещи автор пишет исключительно, чтобы вызвать дискуссию. Например, о мрачной русской истории или отсутствии вклада России в мировую культуру.

– Надеждин его и опубликовал для оживления журнала, – заметил Альфонский, – а вовсе не потому, что был согласен с автором.

– О, да! Наши национальные юридические традиции, – усмехнулся Саша. – Принцип неожиданности уголовного преследования. Человек хотел повысить тираж и обнаружил свой журнал закрытым, а себя в Сибири.

– Но он должен был предполагать, чем все кончится! – возразил ректор.

– Не должен, – сказал Саша. – Во-первых, юриспруденция – это точная наука, где ничего не строится на предположениях. Нужны четкие правила игры. Допустим, нельзя трогать Бога и царствующего монарха. Ну, ок! Но все остальное-то можно.

Во-вторых, вот так и убивают инициативу. И принцип «как бы чего не вышло» становится условием выживания. А потом мы удивляемся, почему английская сталь лучшего качества, они умеют делать станки, а мы – не очень, наукам мы учимся у них, а не они у нас, да и торгуют они успешнее. Да просто не боятся!

– Что-то есть от Чаадаева, – заметил Витя.

– Много, не спорю, – кивнул Саша. – Тем не менее, считать Чаадаева моим вдохновителем есть некоторое преувеличение.

– А кого можно? – поинтересовался Витя.

– Джона Локка, – сказал Саша. – Мечтаю поставить его бюст в моей комнате.

– Читали? – спросил Альфонский.

– Каюсь, нет, – признался Саша. – Надо исправляться, конечно. Но премного наслышан.

Собственно, купленный в Перестройку, но так и не прочитанный темно-зеленый трехтомник Локка из серии «Философское наследие» так и остался там в будущем в библиотеке московской квартиры.

Саша почувствовал легкий укор совести.

– Вы читаете по-английски? – спросил Аркадий Алексеевич.

– Да, – кивнул Саша. – Хотя не идеально.

Вот! А мог бы на русском прочитать!

Тем временем они спустились на первый этаж, и Альфонский открыл дверь в одно из помещений.

– Это бывшая квартира издателя «Телескопа» Надеждина, – сказал ректор, – здесь и делали журнал.

Квартира была обставлена в стиле «Николаевский ампир». Подобные тяжелые кресла со сплошными деревянными спинками Саша видел в кабинете отца в Зимнем. В редакции, конечно, было поскромнее: минимум резьбы и без позолоты. Высокий книжный шкаф с толстыми томами, наверное, века восемнадцатого, широкое вольтеровское кресло с выдвижной подставкой для ног, большой диван, письменный стол и конторка для работы стоя.

Ректор открыл дверь в соседнюю комнату.

– А вот здесь жил Белинский, он тогда был еще студентом, но помогал редактировать журнал.

Комната было небольшой и обставлена еще скромнее: только кровать и конторка.

– Его тоже сослали?

– Его не было в Москве, он гостил в имении Бакуниных, но здесь был обыск, изъяли бумаги, но не нашли ничего компрометирующего, и больше не привлекали к этому делу.

– Бакуниных? – переспросил Саша. – Боже! Как тесен мир! Только недавно познакомился с его кузиной и проштудировал его «Исповедь».

– Она существует? – спросил Альфонский.

– Конечно, – улыбнулся Саша. – И местами великолепна. А местами ужасна и наивна одновременно. Сложная и противоречивая личность наш Михаил Александрович!

– Ужасна там, где Бакунин льстит государю, кается и просит пощады? – тихо спросил Витя.

– Ну, что вы! – сказал Саша. – Учитывая место, где он находился, это все совершенно простительно и понятно. Ужасна там, где автор верит в благотворность абсолютной власти и в то, что человечество можно загнать к счастью железной рукой.

Витя хмыкнул.

Альфонский покачал головой.

– России это иногда помогало, – заметил он. – Например, при Петре Великом.

– На короткой дистанции диктатура может, конечно, показывать великолепные результаты, – сказал Саша, – но потом неизбежно проигрывает демократии. Проблема в том, чтобы перейти от одного к другому. Михаил Александрович наивно надеется, что благородный народный диктатор, сделав все, что в его силах на благо прогресса, скажет: «Я устал, я ухожу». И вернет власть народу. Только автократ никогда так не скажет и не сделает, для этого надо быть либералом. Диктаторы сами не уходят.

Они покинули редакцию и пошли к выходу.

– На террасе у нас телескоп и метеорологические приборы, – сказал Витя. – Посмотрите?

– Конечно.

Там на колонне висел термометр с барометром, объединенные в один прибор, украшенной деревянной резьбой, рядом на столике стоял гигрометр и непонятная большая колба, заполненная некой жидкостью.

– Что это? – спросил Саша.

– Штормгласс Фицроя, – не без гордости ответил Витя.

– И как он работает?

– Там смесь нескольких веществ, – пояснил Альфонский. – Вода, спирт, камфора, индийская, селитра, нашатырь. Пока ясно и тепло, смесь чистая и прозрачная. Если погода облачная, она мутнеет, перед грозой появляются кристаллы, а к снегопаду – крупные кристаллические хлопья.

– И насколько точно? – поинтересовался Саша.

– Ну-у, – протянул Витя, – иногда работает.

– А на сколько дней вперед можно сделать прогноз?

– На сегодня-завтра, – сказал ректор.

– Можно и больше, – добавил Витя, – но нужны данные с нескольких метеостанций. Во время Крымской войны, в ноябре 1854-го, буря разбила 60 британских и французских кораблей. Тогда директор Парижской обсерватории обратился с просьбой к европейским ученым прислать ему сводки погоды за два дня перед бурей и два дня после. В итоге выяснилось, что ураган можно было предсказать заранее. И французы создали сеть метеорологических станций с обменом сведениями по телеграфу.

– А у нас первая метеорологическая станция появилась еще при Петре Первом, при Академии наук, – добавил Альфонский, – а при государе Николае Павловиче под руководством академика Адольфа Купфера стали публиковать брошюры с прогнозами.

– И уже десять лет у нас наблюдает за погодой Главная физическая лаборатория, – сказал ректор. – И второй год обмениваемся данными с французами.

– А на крыше у нас анемометр, – похвастался Витя.

Чтобы увидеть анемометр пришлось спуститься с террасы во двор. На крыше лениво поворачивался флюгер с четырьмя полусферами.

– Измеряет скорость и направление ветра, – пояснил Альфонский.

На террасе стоял телескоп. Довольно длинный, метра полтора. На деревянной треноге и с металлическим диском, подвешенным к объективу на цепочке. Саша предположил, что это противовес.

– Удастся вечером увидеть что-то интересное? – спросил он.

Витя кивнул.

– Должно быть ясно. Судя по штормглассу.

Потом пошли смотреть университет. Там, в будущем, в старом здании оставался только Институт стран Азии и Африки и факультеты журналистики, психологии и искусств, а юрфак располагался на Воробьевых горах, так что в здании на Моховой Саша был всего пару раз на каких-то мероприятиях.

Главный корпус, Аудиторный, библиотека…

Последняя полностью сгорела в 1812. Из 20 тысяч томов осталось 63, которые смогли вывести в Нижний Новгород.

Круглая, под куполом с высокими двойными окнами, с бесконечными шкафами книг по периметру.

Да, фонды восстановлены и удвоены.

Длинные дубовые столы с канделябрами. Белые стеариновые свечи. Саша смутно помнил, что в его время здесь были настольные лампы.

Классические барельефы, лестница с балюстрадой и тонкими розовыми колоннами в Главном корпусе. Большой зал с роскошной росписью потолка.

Сашу часто узнавали и почтительно кланялись, а он кивал и отвечал улыбкой.

Аудитории с длинными лавками, но амфитеатром только одна – физическая. Остальные плоские, как школьные классы. Зато с балконом, как в театре.

Саша сел за парту.

– Устали, Ваше Высочество? – спросил Альфонский.

– Нисколько, ещё пол-Москвы пройду. Герцен писал, что мечтает увидеть цесаревича на лавках московского университета. И вот меня уже можно тут наблюдать. Осталось затащить Никсу.

– Вам у нас нравится?

– Очень, – улыбнулся Саша. – Только пол надо поднять, а то с задних парт, наверное, плохо видно доску.

– Это довольно сложно, – заметил Альфонский.

– Да, ладно. Понимаю, что не до того. Зато пилястры, лепнина, романские окна, много света. В общем, здорово. Хотя и жестковато. Плохо, что табаком воняет.

– Курить запрещено, за курение карцер, – попытался оправдался ректор.

– Карцер, видимо, не панацея, – заметил Саша. – Мне кажется, штрафы эффективнее.

– Они и так многие без гроша в кармане.

– Есть на табак – значит, не без гроша. И, наверное, должна быть курилка, на первое время, даже дедушка это позволял. А то они взвоют, с наркотика просто так не слезешь. Но, чтобы в коридорах, аудиториях и столовой не курили. Кстати, а где у вас столовая?

– Можно поужинать у меня.

– Не в том дело, – усмехнулся Саша. – Просто хочу посмотреть на столовую.

– Хорошо, – вздохнул Альфонский.

Столовая располагалось на первом этаже главного корпуса и представляла собой великолепное помещение в классическом стиле. Роспись стен с завитками, вазами и портретом Ломоносова, сводчатый потолок с плафоном: голубое небо с нежными облаками; хрустальные люстры, тяжелые плюшевые шторы и жатый шелк занавесок между ними. Наборный паркет с многолучевой звездой в центре зала.

В общем, дворец науки.

Саша с ректором и его сыном сели за длинный стол, покрытой белой скатертью. И на кухне всполошился буфетчик и забегали слуги.

Что-то очень они забегали…

В столовой были посетители.

Рядом с Сашиным столом тут же выстроилась небольшая очередь желающих представиться.

Первым оказался студент лет двадцати, стройный, с тонкими чертами лица и высоким лбом.

– Мамонтов Анатолий, Ваше Императорское Высочество, – назвался он, – Физико-математический факультет, естественное отделение.

– Вы не родственник купца Мамонтова? – поинтересовался Саша.

– Я его сын, – улыбнулся Анатолий.

– Счастлив познакомиться, – сказал Саша. – Перебирайтесь к нам.

И он величественным (как ему показалось) жестом указал на место напротив.

Мамонтов радостно послушался.

– Александр Столетов, – представился следующий.

– Физический факультет, – предположил Саша.

– Физико-математический, – кивнул Столетов, – но изучаю физику.

– И обязательно прославитесь, – пообещал Саша. – Садитесь с нами.

Столетов покосился на соседний стол.

– У меня там чай, – сказал он.

– Приносите.

Будущий исследователь фотоэффекта перетащил стакан с бедно-желтым чаем и булочку такого же окраса.

И расположился рядом с сыном миллионера Мамонтова.