Текст книги "Правила волшебной кухни 2 (СИ)"

Автор книги: Олег Сапфир

Соавторы: Юрий Винокуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Глава 14

Игра игрой, но чеснок сам себя не нашинкует. А потому рядом с шахматной доской на моём рабочем столе лежала доска разделочная. И непонятно мне сейчас, что громче – мерный стук ножа или скрип извилин домового.

Петрович, сидя на контейнере с завтрашними круассанами, водил пальцем по воображаемым полям шахматной доски. Лоб – стиральная доска. Казалось, он решает не шахматную задачу, а вопрос всего мироустройства.

За окном уже давно стемнело, но именно эта венецианская ночь оказалась на редкость «тихой». Видимо, у аномалий всё-таки существуют циклы активности, вот только высчитать их – задача заведомо провальная. И остаётся мне лишь порадоваться, что сегодня мне дали спокойно поработать.

– Готово, – отбросив чеснок плоской стороной ножа в небольшую миску, я потянулся так что хрустнули все позвонки разом и взглянул на доску.

– Ну-у-у-у, – сидя на контейнере протянул Петрович, спрыгнул и переставил фигуру. – Шах и мат.

– Опять? – нахмурился я.

То ли Петрович шахматный гений, то ли тут без магии не обошлось. А подозревать его есть все причины: внезапно в наборе не оказалось чёрной королевы, и домовой на скорую руку сверстал её из пробки от бутылки оливкового масла. Вместо короны – зубочистки, и две гвоздички вместо глаз. Причём эти гвоздички смотрели на меня с такой немой издевкой, что хотелось взять и швырнуть эту самоделку в мусорное ведро. Сдержался.

– Пятый раз подряд, – констатировал я, оглядывая плачевное состояние моих войск. – Петрович, ты жухло.

– Я⁈ – домовой изобразил смертельную обиду. – Я жухло⁈

– Да, Петрович, ты жухло!

– Слышь! Я честно играю! Даю слово русского домового! Это ты постоянно фигуры путаешь. Не тот уровень, чтобы с небожителями играть.

– Небо… чо? – я рассмеялся. – У тебя в бороде крошки от гриссини застряли, небожитель.

Домовой машинально потрогал бороду, выковыривая застрявшие там остатки вчерашнего ужина. Вид у него был при этом комичный – этакий оскорблённый гроссмейтстер.

– Ладно, – Петрович взглянул на часы. – Время к четырём. Что у нас там по заготовкам осталось?

Холодильники ломились от контейнеров с нарезанными овощами, маринадами, соусами и прочей вкуснятиной. Я открыл первый попавшийся из них, и на меня тут же пахнуло ароматами: яркий, почти кислотный запах только что нарезанного базилика и сладковатый от томлёных в бальзамике луковиц шалота. Завтра это будет рагу из кролика. И чувство профессионального удовлетворения уже как будто бы наступило. Но раз уж мы всё равно не спим, было принято решение генералить. Тряпку в зубы и погнали. Но только не как всегда – поверхностно и по нижней планке необходимости, а вот прямо основательно. С подвала и до верхних этажей, к утру мы с домовым буквально вылизали «Марину».

– … выкинуть хлам из дома, – напевал я себе под нос, вытаскивая на улицу очередной чёрный мешок. – И старых позвать друзе-е-е-й. О! Привет, кареглазка!

Джулия малость охренела и опять попыталась наругаться на меня за то, что я дескать не сплю. Ну а в остальном рутина. Открылись и отработали завтрак. Прошло как по маслу: свежая выпечка, яйца во всевозможных ипостасях и ароматный кофе. В ход шло всё то, ради чего люди и приходят в «Марину». Вот только было заметно, что у кареглазки аж свербит в одном месте – то ли придумала что-то, то ли просто заскучала без аномалий.

Как оказалось, придумала. После обеда и до вечернего наплыва, когда основной поток схлынул, Джулия предложила прогуляться на кинофестиваль.

– Сколько же у вас тут фестивалей.

– Артуро, – кареглазка вздохнула с таким видом, будто вынуждена было объяснять ребёнку почему нельзя совать пальцы в розетку. – Это Венеция. Здесь фестивали проходят чаще, чем дожди. А дожди, на минуточку, тоже не редкость. Та что идём уже!

Нет, ну а что? Иногда расслабляться тоже нужно, особенно учитывая то, что по выручке эта прогулка ударила не особенно сильно. Меня вообще начинала подкупать эта венецианская страсть к бесконечному празднику. В этом был своя атмосфера. Если уж жизнь и без того полна аномалий и неожиданностей, так почему бы не добавить в неё ещё и запланированного веселья? Пусть даже оно порой немного наигранно.

Однако вот какое дело: кинофестиваль меня не впечатлил. По сравнению с «Вогалонга» – жалкое зрелище. Ну красная дорожка, ну вспышки фотоаппаратов, ну люди какие-то известные. Дальше проход в душный зал кинотеатра и просмотр какой-то артхаусной хренотени.

– Но это же дичь, – шептал я Джулии на ухо чуть ли не каждую минуту, а она отвечала я ничего не понимаю.

А я понимаю! Сюжет – просто бомба. В полузаброшенном санатории на окраине какого-то итальянского города живёт нейрохирург на пенсии. Каждое утро он выщипывает волосы из бороды и вклеивает их в дневник наблюдений за умирающим кактусом. А хоть какая-то движуха начинается только тогда, когда из крана в ванной вместо ржавой воды начинает течь чёрная жижа, в которой хирург вместо отражения собственного лица видит сцены из жизни незнакомой женщины, которая продаёт апельсины в лифте бесконечного небоскрёба…

Во-о-о-о-от…

Снято всё это дело на 16-миллиметровую плёнку, которая плюс ко всему местами нарочно засвечена. Саундтрек – щекотный звук крошащегося пенопласта. А смысл фильма – радикальный опыт деконструкции сенсорного голода в условиях всеобщей абстракции и… и хрен бы я это понял без пояснений автора, растянувших сеанс чуть ли не вдвое.

Но унывать я всё равно не стал и урвал с фестиваля все ништяки, которые только смог. Поел жаренных каштанов, поглядел на трейлеры более интересных фильмов и своими комментариями к фильму пару раз довёл Джулию до хохота. Шикали на нас всем залом.

– В следующий раз я выбираю тему для прогулки, – под конец резюмировал я этоту наш выход, и мы с Джулией вернулись в ресторан.

Достойно отбарабанили вечер, проводили последних гостей, подбили кассу и следом я по сложившейся традиции проводил Джулию до дома. Всё как обычно, и всё как всегда. А беда пришла оттуда, откуда я не привык её ждать – к завтрашнему дню в ресторане было готово ВСЁ. То есть вот абсолютно. Все контейнеры были, соуса дозревают по холодильникам, паста прокручена, тесто для выпечки отдыхает, а бульоны томятся на медленном огне и готовятся стать основой для чего-то великолепного. Даже полы, как назло, сияют такой чистотой, что по ним ходить жалко. А во мне тем временем до сих пор бурлила энергия после встречи с монахами.

– А ты чего такой бодрый? – спросил я у Петровича, который метался по кухне как электровеник.

– Да так, – домовой пробубнил что-то неразборчивое и почему-то избегал встречаться со мной взглядом. – Порядочек навожу, чтобы энергетика хорошая была.

– Ну… Ладно. Петрович, ты ведь сегодня и один справишься, верно? Пойду я тогда на скамейке посижу, помедитирую.

– Куда⁈ – борода у домового встала дыбом. – Ну какую лавочку⁈ На улицу что ли⁈

– Ага.

– Ну… ну ладно, – внезапно, домовой тормознул сам себя от нравоучений. Его лицо выразило странную смесь облегчения и тревоги. Будто бы он одновременно хотел, чтобы я ушёл, и боялся этого. – Только это, – начал он, но тут же замолчал и махнул рукой. – Да иди-иди. Только далеко не отходи, Маринарыч. И это… не засыпай там, на улице.

– Договорились, – сказал я. – Охраняй тут всё, – и ушёл.

И раз Петрович пообещал, что всё будет хорошо, значит будет. Ночной Досродуро встретил меня непривычной тишиной, нарушаемой лишь всплесками воды в каналах. Спокойно сегодня. Сегодня город был иным. Я почувствовал это стоило мне лишь устроиться на скамейке и закрыв глаза.

Скамейка стояла на небольшой площадке у воды, чуть в стороне от основных пешеходных троп. Её дерево было прохладным и слегка влажным от вечернего тумана. Я откинулся на спинку, скрестил ноги в лотос, положил руки на колени и позволил дыханию замедлиться. Сначала в поле внимания были лишь звуки – отдалённый плеск воды, скрип прогнившей лестницы где-то далеко-далеко, и шелест ветра, что гоняет мусор. Но постепенно все эти звуки отошли на второй план, и я ушёл «глубже».

Энергетические каналы, что питали аномалии Венеции, после моего визита к ночным монахам изменили своё течение. Как? До конца понимаю. Раньше они текли чуть более хаотично, а сейчас появился какой-то намёк на упорядоченность. Четкие, мощные импульсы, похожие на удары колокола Сан-Марко, расходились ровными кругами. Даже туман сегодня стелился не клубами, как обычно, а ровно вымеренными слоями.

Я медитировал и понимал, что вместе с городом изменился и я сам. Во мне тоже как будто бы стало чуть больше упорядоченности. Как будто я… синхронизируюсь с городом? Чёрт, а ведь вполне может быть!

И вот так, наблюдая за этими новыми внутренними ритмами, я просидел на скамейке на тех пор, пока небо на востоке не начало светлеть. Подёрнулось цветами персика и лаванды – красота неописуемая. И где-то тут я впервые наконец-то почувствовал намёк на усталость. Что ж, отлично! Что хотел, то и получил.

В «Марину» я вернулся под крики первых птиц. Зашёл на бар, заварил себе кофе и пошёл на кухню.

– Доброе утро, Петрович, – сказал я, зевая. – Доброе утро, маленькая итальянская домовушка.

Схватил себе пустой круассан на завтрак и вышел в зал с тем, чтобы быстро перекусить и от скуки поиграться с расстановкой столов. И тут… тут-то мозг в полной мере обработал полученную информацию.

– Какая ещё маленькая итальянская домовушка⁈

Будто в слоумо, я сделал глоток кофе и медленно вернулся обратно. Картина маслом: на главном рабочем столе, обычно заставленной контейнерами с заготовками, горели свечи. Тут же стояла початая бутылка красного вина и два бокала. А напротив Петровича, влюблённо глядя моему домовому прямо в глаза, сидела она.

– Здрасьте…

Сам Петрович выглядел так, будто его застали за чем-то криминальным. Но то по ощущениям. Внешне же – домовой-метросексуал. Причёсанный, прилизанный, борода уложена в два аккуратных хвостика, завязанных шёлковыми лентами, и даже на рубахе ни единой крошки.

Но всё же интересней будет рассказать о его пассии. Кареглазая и черноволосая домовушка в красном платьице с рюшами. Ростом с самого Петровича и построенная… скажем так – по всем канонам домашнего уюта и плодовитости. Формы пышные, как японский бисквит. Широкий таз и очень-очень-очень внушительный бюст.

И кого-то она мне напоминает, да. На секунду мне показалось, что домовая – это карикатура на Джулию. И все мы сейчас молча смотрели друг на друга.

– Петрович? – тихо спросил я.

– Спокойно! – домовой подскочил на ноги. – Я могу всё объяснить!

– Пожалуйста, не надо, – попросил я.

Я-то думал, что моя психика, уже закалённая ночными аномалиями Венеции, была готова ко всему. Ошибся! Романтический ужин моего домового с дамой сердца на кухонном столе я увидеть не ожидал.

– Я, пожалуй, ещё кофейку сделаю, – сказал я. Это была не просто фраза, а программа действий… якорь, блин в реальность! Ведь кофе – это просто кофе, его можно сварить, и я это умею.

– Да-да! – согласно закивал Петрович. – Когда вернёшься, нас здесь уже не будет.

– Плохой ответ, – сказал я. – Тебя я попрошу остаться. Заготовки мне покажешь, где и что лежит.

– Да-да-да!

Вернувшись в зал, я пошёл к кофемашине заваривать себе ещё одну порцию. Стоял, смотрел как чёрная струйка проливается в кружку и думал. Ну зашибись! Даже домовой романтические вечера вовсю проводит, так не пора бы и мне?

Моментально перед глазами встал образ Джулии. Красивая, горячая, с этими её глазищами, в которых жизнь постоянно бьёт ключом – то они искрятся от сарказма, то боятся, то полнятся неподдельной заботой. Хороша ведь? Хороша.

Другой момент, что мешать личные отношения с работой непрофессионально. Ресторанка – это место концентрации молодых красивых людей, и потому работников общепита чуть ли не первым делом учат: не этсамое там, где работаешь.

Хм-м-м… В таком случае есть ещё Грация, но к ней почему-то совершенно не тянет. Огонька нету. Нету того, что должно быть. Она мне больше напоминает нераспустившийся бутон розы – им можно любоваться, но не более.

Ладно…

– Привет! – а вот и Джулия.

– Доброе утро, – поздоровался я и постарался скрыть от неё полулитровую кружку, пока снова не забухтела.

Предупредил, чтобы девушка пока что не заходила на кухню, и пошёл разбираться с домовым. Особо много времени на беседу у нас не было и я узнал лишь самое главное: нравится или нет, сеньора Фолетти живёт у нас на чердаке. И жила ещё задолго до того, как в «Марину» заселился я, а следом за мной и Петрович.

Всё это время между двумя домовыми шла незримая борьба, о которой мне никто не рассказывал, но тут…

– Я её, значит, за волосы схватил, – рассказывал Петрович. – К стенке прижал, и уже кулак на удар отвёл, а она на меня смотрит так… так… ну… ТАК!

– Да-да, я понял.

– А я на неё смотрю в ответ, – вздохнул Петрович. – Стоит, значит, замерли, смотрит друг на дружку. И тут она ка-а-а-а-ак мне в губы вопьётся. А я её тут же зад хвать, ну и завертелось…

– Понятно, – кивнул я.

Мне почему-то сразу вспомнились старинные итальянские фильмы, страстные и немного театральные, вычурные такие. Видимо, домовые тоже их смотрят. Или просто страсть – это универсальный язык, не требующий перевода.

– Иди-ка ты спи, – порекомендовал я. – Вечером подробней расскажешь.

Через полчаса «Марина» открыла свои двери для посетителей. По заготовкам всё было ровно, а потому я по обыкновению встал в открытых дверях и здоровался с проходящими мимо людьми. Гости или не гости, а жители района Дорсодуро становились для меня всё роднее и роднее. Я уже знал многих в лицо! Даже не из постоянников «Марины». Вон старый сеньор Альберто, который каждое утро с одухотворённым лицом выгуливает свою таксу. Вон девушка-художница, которая помешалась на одном из каналов Дорсодуро, каждое утро приходит сюда с мольбертом и пьёт допио. А вон парочка туристов из Германии, которые приехали уже после меня, но так же как и я, по ходу дела, решили тут прописаться. Всё оно моё, как говорится, родное…

Но тут вдруг вдали показалось нечто странное.

– Хм-м-м, – почуяв грядущую запару, я двинулся на кухню и мимоходом бросил Джулии. – Готовься. Сейчас будет потно.

– Что там?

– Гости.

– Какие?

– Интересные, – улыбнулся я. – Если я скажу «динозавры» тебя такой ответ устроит?

– Артуро, фу, – нахмурилась кареглазка. – Даже если люди старые, нехорошо так про них гово… э-э-э… динозавры, – Джулия выпучила глаза глядя на то, как в «Марину» заходит целая толпа людей в ростовых костюмах динозавров и хлопнула себя по лбу. – Ну точно, фестиваль же…

Динофест, ага. «Юрский период в самом сердце Венеции». Серьёзно, у них тут каждый день какой-то праздник проходит. В скором времени зал заполнился рычащими стегозаврами и весело смеющимися трицератопсами. Но самое-то главное, что все они были голодными.

– Кхм-кхм, – прокашлялся я глядя на то, как Джулия умиляется и стоит на месте. – Может, накормим их? Или будем ждать метеорит?

– Да-да! – девушка встрепенулась. – Момент!

Под такое дело я даже быстренько переписал меню. Не переделал, а именно что переписал – пускай люди не выпадают из атмосферы фестиваля. Куриные крылышки стали крылышками птеродактиля, тирамису «костями тираннозавра» в шоколаде, ризотто «Мезозой» и всякое такое прочее. Самая интересная находка, как по мне – паста Карбон-Ара. Типа «карбон», отсылка к каменноугольному периоду. Но почему-то её никто не оценил… эх… лишь один пожилой стегозавр, снявший «голову» и обнажив лысую голову профессорского вида, одобрительно кивнул, прочитав название, но заказал всё-таки крылышки птеродактиля.

Завтрак отдался на ура. Динозавры оказались очень весёлой, благодарной, а главное щедрой публикой, и ещё до обеда мы сделали половину нашей обычной кассы. И потому…

– Сегодня помимо «Динофеста» проходит соревнование «Вкус Лагуны», – сказала Джулия.

– А мы не участвуем?

– Там никто не участвует кроме одной-единственной траттории. Организатор – «Osteria al Ponte». Ты чего смеёшься?

– Понте, – повторил я, улыбаясь. – Дешёвое.

– Чо?

– Ай, ладно, ты всё равно не поймёшь.

– Пойдём скорее!

Ну а я и не против. Что-то мне социальная венецианская жизнь всё больше и больше нравится. Итак! Конкурс развернулся на одной из не самых больших площадей. Длинные, накрытые белоснежными скатертями столы ломились от блюд, над которыми трудилась целая команда в белоснежных кителях. На вид – очень профессионально, так что брюзжать даже не собираюсь.

Тем более что это было соревнование не поваров, а скорее едоков. В чём суть? Прямо по центру площади была сооружена небольшая сцена, на которой энергичный мужичок в жёлтом пиджаке и усами подковой зазывал гостей принять участие.

– … кто сможет угадать ВСЕ ингредиенты нашего фирменного блюда, получит уникальный приз! – вещал он в микрофон. – Приз для вас и вашей дамы! Бутылка коллекционного «Амароне», столик со свечами на крыше палаццо «Соренто» с потрясающим видом на Венецию и гастрономический сет от наших поваров! Сет включает в себя горячее, приготовленное из редчайшей аномальной рыбы – синепёрого анчоуса!

– Пиццу, должно быть, сделают, – сразу прикинул я и тут же решил: – Надо участвовать.

Вопрос как бы вообще не стоял. Для меня. А вот для Джулии:

– Стой! – девушка ухватила меня за локоть. – Ты с ума сошёл? Это же развод для туристов!

– Почему?

– Потому что участие стоит аж два гроссо! И это только во-первых. А во-вторых, «угадать все ингредиенты» невозможно. Ты же сам понимаешь, они наверняка используют какую-нибудь розовую гималайскую соль или что-то вроде… это же просто шоу, Артуро! Для того, чтобы местные посмотрели на то, как доверчивые туристы платят бешеные деньги непонятно за что.

Тут я ещё разок посмотрел на сцену, на самодовольного распорядителя в жёлтом пиджаке, на поваров, которые важно расхаживали посреди толпы и лишь окреп в своём решении. В глазах распорядителя читалась спокойная уверенность человека, который уже сто раз проворачивал эту афёру и знает, что проигрыш ему не грозит ни при каком раскладе. Он ловил взгляды доверчивых туристов и подмигивал местным, которые знали что к чему. Это был спектакль, и он в нём был главным режиссёром. А мне аж до скрежета зубовного захотелось устроить ему небольшой, но сокрушительный… э-э-э… урок? Не из злости или вредности, а так чисто, для поддержания здорового баланса во вселенной.

– Не боись, – сказал я. – Я всё равно участвую…

Карезглазка хотела было ещё что-то возразить, но я уже вышел на сцену. Вытащил из кармана два гроссо, протянул суетному мужичку и записался. Тот выдал мне номерок и кивнул помощнику, чтобы тот усадил меня за один из столиков для участников.

– А вот и очередной храбрец!

Да-да. Назовём это так. Итого: меня усадили, завязали глаза и выдали специальные затычки для носа. Как будто это действительно могло что-то изменить. Повязка была плотной, чёрной, не пропускающей ни лучика света. Затычки, судя по запаху, были пропитаны каким-то ароматическим маслом, чтобы заглушить посторонние запахи. Тактика, короче говоря, понятная: лишить участника всех органов чувств, кроме вкуса. Для обычного человека – почти непреодолимое препятствие. Для меня же – лёгкое неудобство. Моё восприятие уже давно научилось обходиться без таких костылей, как зрение и обоняние. Вкус был проводником ко всему остальному. Я ж повар!

– Напоминаю! – пророкотал распорядитель. – Малейшая ошибка и вы выбываете! Все готовы к началу конкурса⁈

– Да! – грянула толпа и действо началось.

Что ж… хотите повеселиться? Как только передо мной с глухим стуком поставили тарелку и вручили в руку вилку, я сказал:

– И всё? Так просто? Сеньор в жёлтом пиджаке, я хочу повысить уровень и ставку!

В наступившей тишине голос распорядителя прозвучал слегка озадаченно.

– Вы, должно быть, не расслышали правила.

– Я всё расслышал, – ткнул вилкой в тарелку и отправил кусочек блюда в рот.

Первое ощущение – текстура пасты. Казарече. Короткие трубочки, сваренные идеально, с характерным пощёлкиванием на зубах. Следом пришёл вкус. Глубокий. Интересный. Богатый.

Согласен – сложно, но… недостаточно.

– Казаречче, – ответил я сперва самое очевидное. – С томлёной кабанятиной. Томили в красном вине «Сандровезе», с добавлением апельсиновой цедры, корицы и в качестве самого «подлого» и «неслышного» ингредиента зачем-то кинули щепотку какао-порошка. Фу…

Эту ремарку я вкинул неспроста. Пусть знают, что я не просто угадываю, а ещё и понимаю, что к чему. К тому же в толпе кто-то засмеялся. Распорядитель хотел было что-то сказать, но я продолжил:

– А-а-а-а! Ещё морская соль с добавлением анчоусов. Дважды фу. Вы бы определились, дичь у вас, морепродукты или десерт. Так. Ещё? Оливковое масло холодного отжима и розовый подкопчёный перец.

Наступила полная тишина.

– Итак? – спросил я.– Будем повышать ставку?

– Что ж, – распорядитель чуть прокашлялся. Пускай я его не видел, но руку готов дать на отсечение, что он прямо сейчас переглядывался с шефом. – Действительно! – наконец сказал он. – В таком случае «Osteria al Ponte» предлагает вам новое пари. Второе блюдо. Ставка десять дукатов и… и… и если вы проиграете, то моете посуду!

– Ах-ха-ха-ха! – рассмеялся я. – Идёт! Но… не совсем. Деньги деньгами, но раз вы хотите прилюдных унижений, то сами поставьте что-то подобное. Чтобы было интересно.

Я услышал за спиной перешёптывание, а затем грубый бас возвестил о том, что если я выиграю, то он сделает тройное сальто назад. Следом – не совсем понятный мне хохот.

– Это наш шеф-повар, – объяснил распорядитель, как только толпа отсмеялась. – Если бы видели его, то поняли бы в чём дело. Сеньор Коломбано очень… внушительный мужчина.

– Сто сорок килограмм! – снова крикнул бас.

– Идёт, – согласился я. Мысль о том, как этот «внушительный мужчина» будет пытаться исполнить акробатический трюк была слишком заманчивой. Да и ставкоча в десять дукатов была неплохим дополнением к выигрышу. Лишних денег не бывает!

– Отлично! – крикнуло распорядитель. – Я очень хочу на это посмотреть! А вы⁈

Грянули овации. Среди них я услышал отчаянный крик Джулии: «Не надо!», – но было уже слишком поздно. Начался второй этап. Передо мной со стуком встала вторая тарелка, чьи-то ловкие руки поменяли мне приборы и настала пора пробовать.

Наколов маленький кусочек и повозив его по тарелке чтобы ухватить всё-всё-всё, я отправил его в рот и… застыл.

– Издеваетесь? – спросил я.

Видимо, такая реакция очень позабавила распорядителя. Гад рассмеялся и крикнул:

– Что такое, сеньор⁈ Неужто слишком сложно для вашего тонкого вкуса⁈

– Да не в этом дело, – вздохнул я. – Вы сами над собой издеваетесь, – и повторил на сей раз по-русски: – Из-де-ва-е-тесь.

– Э-э-э… что? – распорядитель замешкался. – Вы что, из Российской Империи?

– Ну да.

– Но, – тут он приблизился ко мне поближе и перешёл на шёпот. – Но вы же говорили на итальянском без акцента…

– Ну и что? Ай, ладно… кхм-кхм, – я прокашлялся и начал во всеуслышанье перечислять: – Это щёчки лося! Тушёные с репчатым луком и морковью! В бульон была добавлена свежая клюква и чу-у-у-уть-чуть брусники! Дальше всё это было выварено в соус! Отдельно картофельное пюре с сушеными, а затем тщательно измельчёнными лисичками! В пюре помимо грибов сливочное масло, молоко и свежий укроп! Кстати, – тут я понизил голос. – Дайте контакты поставщика, пожалуйста, я в Венеции укроп днём с огнём найти не могу, – а затем снова заорал: – И мазок хрена! Обычного, столового, тёртого на мелкой тёрке!

В любом русском трактире при охотхозяйстве подают нечто подобное. Сочетание, надо сказать, уже оскомину набило, а они меня удивить решили. Наивные.

– Ну и соль ещё, да. Морская, крупная. На сей раз, слава тебе яйцы, без анчоусов.

Я закончил перечисление. Сначала в толпе за спиной послышались смешки – мол, фантазёр. Однако люди, по всей видимости, видели как меняется лицо распорядителя, и смех потихоньку стихал. Под конец над площадью установилась гробовая тишина, нарушаемая лишь…

– Ах-ха-ха-ха! – смехом Джулии. Та хохотала, едва сдерживаясь. Звонка так, заразительно. У меня ещё мысль проскочила о том, какая же она всё-таки громкая. И как же, чёрт возьми, приятно, что она смеётся. Не от страха или нервов, а от чистого, неподдельного веселья. От того, что её шеф, этот «безумный русский», только что на глазах у всего района разнёс в пух и прах хваленую тратторию. – Ах-ха-ха-ха!

Ну а потом с меня сняли повязку. Я моргнул, огляделся и понял, что рядом со мной теперь стоит уже знакомый мне распорядитель, вот только бледный как мел. И его усы подковой теперь почему-то с непреодолимой силой потянуло вниз, как будто они промокли…

Интерлюдия кулинарный конкурс

За кулисами импровизированной фестивальной кухни, за палаточным брезентом, всё так же кипела работа. Дым, шкворчание масла, стук ножей. Несмотря на то, что прям сейчас проходило соревнование едоков, шеф Коломбано не мог отвлечься от готовки. В конце концов, это его работа. Он привык командовать, а не участвовать в балагане. Пусть этот болван Гастон развлекает толпу, а его дело – обеспечивать качество. Его огромные, похожие на окорока руки ловко управлялись с ножом, разделывая тушку морского окуня. Каждое движение оттачивалось годами. Он был мастером, и он это знал.

– Ну что? – усмехнулся он, когда в палатку зашёл распорядитель Гастон. – Кто-то сегодня поднял денег! Самоуверенная нынче молодёжь пошла, на так ли?

– Кхм-кхм, – прокашлялся Гастон и шёпотом выдавил из себя: – Он выиграл.

Шеф же не расслышал и вслух продолжил размышлять о том, куда и на что потратит сделанные на пари дукаты.

– Он выиграл, – сказал Гастон чуть погромче.

– Чего? – шеф отложил тесак, вытер руки о фартук и повернулся к распорядителю. В его маленьких, глубоко посаженных глазках начинал разгораться огонь негодования. – Как это «выиграл»?

– Ну вот так.

– Не может быть, – нахмурился Коломбано. – Ты что-то путаешь.

– Он назвал всё. Вплоть до мазка хрена.

Шеф тупо посмотрел на собственные руки, затем оглянулся на суетящихся поваров, и снова обратился к Гастону.

– Нет. Это какая-то шутка. Скажи, пожалуйста, что ты меня разыгрываешь.

– Мне не до шуток, шеф, – сказал распорядитель. – Там толпа ждёт. И этот чёртов русский. Все ждут твоего тройного сальто…