Текст книги "Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ)"

Автор книги: Оксана Лаврентьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 33

Свиягин стоял неподвижно, и казалось, что он видел меня насквозь.

Отступать мне было некуда. Мое притворство не сработало, поэтому голова гудела от страха так, что я уже ничего не соображала.

И я выпалила ему первую же пришедшую на ум историю, горькую судьбу одной из нянек из Богославского приюта, с которой я была когда-то знакома.

– Виновата, Павел Дмитриевич. Хотела вам голову заморочить… я от мужа сбегла, – выдохнула я, вживаясь в чужую боль, как в свою собственную. – Купец он третьей гильдии, Степан Вяземский. Нрава он самого крутого. И до запоя охочий... – Я отвела глаза, чувствуя, как горят щеки. – Колотил он меня за всякую малость… я терпела, как водится. Падала в ноги свекрови… а она мне: «Молись и мужа слушайся». К батюшке в церковь нашу ходила, так он тоже: «Терпи, чадо, мужнина воля от Бога дана». А после... после он меня так отделал, что я дитя, что было у меня под сердцем, потеряла... Тут уж мое терпенье лопнуло…

Я перевела дух, смотря на Свиягина. В то время как его лицо даже не дрогнуло.

Он молчал, и это безмолвие давило на меня сильнее любого крика.

– И сбежали сюда, в поломойки, – произнес он без эмоций.

– Так точно, Павел Дмитриевич. А куда ж мне, окаянной? В монастырь – бумаги мужа требуют, в экономки в хороший дом – он по сыску мигом найдет. А тут, на заводе... кто в поломойке купчиху признает? – произнесла я, но уже без прежнего раболепия в голосе. Теперь, назвав себя купчихой, я не могла унижаться до «батюшки-барина».

– Понятно, – кивнул он. – Это объясняет ваше здешнее нахождение, но отнюдь не ваш интерес к эскизам. Откуда у купчихи сии познания?

На секунду я задумалась и… снова начала ему врать, умело вплетая в ложь чистую правду.

– Батюшка мой у Мальцова на фарфоровой фабрике рисовальщиком служил. Я с малых лет промеж горшков да кистей росла. Он меня и научил малость премудростям всяким... Батюшка мой говаривал, что дар у меня есть. Жаль, мол, девка, а не парень – художником бы славным вышла…

Свиягин разглядывал меня, перебирая в пальцах свой серебряный карандаш.

– Мальцовские мастерские... Знал я тамошних мастеров… – Сердце мое упало. Я лишь взмолилась про себя, чтобы он не стал допытываться о деталях… Неожиданно он отложил карандаш и подошел к столу с эскизами. – Что ж, сударыня, история ваша печальна. Но вы проявили отчаянную смелость. И понимание у вас есть… Посмотрим, какие идеи роятся в этой хорошенькой головке…

Его замечание касательно моей внешности мне совсем не понравилось. И я опять взмолилась про себя о том, чтобы здравый смысл победил в нем его похоть…

– Испытайте меня, Павел Дмитриевич! Может, сгодятся мои умения… Только не выдавайте меня мужу, Христом Богом вас прошу!

Свиягин помолчал, изучая мое лицо, а затем отрывисто бросил:

– Завтра на уборку не выходите, я распоряжусь насчет вас… Вам потребуется чистая бумага и карандаш. – Свиягин достал из стола целую стопку плотной писчей бумаги и протянул мне вместе с остро заточенным карандашом. – Рисуйте. Все, что придет в голову. Орнаменты, формы ваз, кубков, сервизов… Не стесняйтесь. А послезавтра, ровно в девять утра, я жду вас здесь с результатами.

Сердце заколотилось в груди, но уже не от страха, а жгучего, почти забытого волнения. Я взяла бумагу, бережно прижав ее к груди.

– Благодарю вас, Павел Дмитриевич. Я постараюсь!..

Этой ночью я не сомкнула глаз. В крохотной каморке, при свете керосиновой лампы, листы бумаги один за другим покрывались причудливыми линиями. Пальцы, долгое время знавшие лишь швабру и тряпку, дрожали от непривычного напряжения, но память брала свое.

Я вспоминала все: легкие, как пена, орнаменты для столовой посуды, что когда-то рождались под моей кистью в Гусь-Хрустальном, сложные граненые узоры для графинов, эскизы ваз с фантазийными цветами и листьями…

Мир, который я похоронила для себя, вдруг ожил и хлынул на бумагу с такой силой, что я не заметила, как наступил рассвет. Лишь под утро я на пару часов забылась тревожным, беспокойным сном, а проснувшись, в ужасе принялась перебирать листы, выбирая из них лучшие.

Следующий день пролетел незаметно. А в пятницу, ровно в девять, с эскизами в дрожащих руках я стояла в кабинете Свиягина.

Он что-то писал… Не глядя, он кивнул мне на стол. Я молча разложила свои эскизы на столешнице.

Он отложил перо и, наконец, поднял глаза. Его взгляд скользнул по первому листу, затем по второму, и он медленно поднялся с кресла.

Свиягин перебирал мои рисунки один за другим, и я видела, как его лицо меняется: исчезла насмешливая маска, сгладились морщины недоверия. И в его глазах появилось нечто, чего я раньше не видела – изумление. Похоже, он совсем не ожидал такого от беглой купчихи.

После чего он долго молчал, разглядывая сложнейший орнамент в стиле модерн, оплетавший эскиз парадного кубка. Наконец, он тяжело вздохнул и поднял на меня взгляд. В его глазах было нечто новое – уважение.

– Ну что ж, сударыня… – голос его звучал приглушенно и серьезно. – Прав был ваш покойный батюшка. В вас и впрямь спрятан талант. Редкостный.

Свиягин отложил эскизы и уперся руками в стол, глядя на меня с новым пронзительным интересом.

– Надо же, вас Бог щедро одарил и красотою, и талантом... – Он сделал паузу. – С такими способностями и мыть полы – это преступление. С сегодняшнего дня ваше место в рисовальне. Под моим началом. И да поможет вам Бог, если вы меня в чем-то обманываете…

С тех пор прошла ровно неделя. И едва на моих руках начали заживать болячки и ссадины, как Свиягин вызвал меня к себе.

– Завтра вы идете со мной в ресторан, – начал он без каких-либо предисловий, отчего у меня внутри всё сжалось… – Не волнуйтесь, – небрежно обронил Свиягин, словно прочитав мои мысли. – Это в интересах дела. «Царьград» сделал заказ на парадный сервиз. Нужно обсудить детали на месте.

Я не поверила своим ушам.

«Царьград»! Это же лучший ресторан Ярославля! И этот заказ он, похоже, отдает мне!

– Я даже не знаю, что и сказать, Павел Дмитриевич… – смущенно лепечу я.

– Минуточку, у вас есть приличное платье? Для выхода в свет? – поинтересовался он. Я же покраснела до корней волос, чувствуя жар стыда. – Нет-нет, не смущайтесь, Настасья. Это рабочий момент… завтра вам доставят соответствующий туалет. В «Царьграде» появляться в чём попало нельзя.

Пока я пыталась осмыслить услышанное, его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по моему поношенному платью.

– Павел Дмитриевич, а больше никого с нами не будет? Как бы на меня косо не глядели… – робко начала я. – Одной-то при мужчине… Да вы и сами человек-то семейный, неужто вам не боязно? Вам тоже нужно репутацию блюсти…

– Не волнуйтесь, Настасья Павловна, все приличия будут соблюдены: я договорился о встрече с управляющим. Но имейте в виду, работу нужно выполнить в лучшем виде… – голос Свиягина стал доверительным, – там частый гость граф Туршинский, поэтому малейшая небрежность будет сразу замечена. Я надеюсь, вы понимаете, какая ответственность на вас ложится?

Глава 34

Меня словно ледяной водой окатило, даже ноги враз стали ватными…

Получается, Туршинский может прийти туда в любой момент! А если он увидит меня вместе со Свиягиным?! И найдет меня прямо у себя под носом на собственном заводе...

На миг я представила себе его презрительный взгляд. После чего в ушах прогрохотал его уничтожающий ледяной голос: «Уволить!»

Я едва не выдала свой ужас. Но тут я вспомнила о том, что Туршинский еще неделю назад уехал в Питер и, как шептались в конторе, обещал вернуться лишь после Святок…

– Павел Дмитриевич, я приложу все силы.

– А насчет платья... – начал Свиягин, но я, неожиданно для себя самой, резко его перебила.

– Нет уж, увольте! Не могу я от вас подарков принимать, тем паче платья. Женатый мужчина, да одинокой женщине туалет покупает?.. Это никак невозможно!

Мысленно я уже лихорадочно соображала: нужно срочно наведаться к тётке. Ведь у неё хранились все вещи из моей богатой и такой недолгой жизни.

Конечно, я не собиралась надевать одно из тех платьев, что висели сейчас в теткином шкафу за ненадобностью. Такой наряд был бы в пору графине, ну никак не художнице со стекольного завода. А вот скромное, но приличное платье с кружевным воротничком, которое я купила когда-то специально для своей новой должности смотрительницы приюта… его и в люди надеть не стыдно.

– Вы уверены? – Звиягин посмотрел на меня прищуренным взглядом.

– Не извольте беспокоиться, Павел Дмитриевич, – твёрдо сказала я. – Снаряжусь своими силами. У меня есть, во что прилично одеться.

Свиягин сделал паузу, а затем добавил чуть тише:

– И помните, для вас это шанс, который выпадает раз в жизни. Если господин граф одобрит ваши работы, о вашем таланте заговорят в лучших домах Ярославля…

Едва я покинула кабинет главного художника, как у меня подкосились ноги.

Граф Туршинский... Один мой неверный шаг – и всё рухнет.

Конечно, находиться в тени человека, который мог одним словом уничтожить моё хрупкое благополучие, казалось безумием. Но у меня не оставалось другого выхода. Я не могла уехать отсюда, не доказав своей правоты, не соединив отца с сыном…

Дорогу до теткиного дома я проделала будто в тумане. Ноги были ватными, а в ушах стоял настойчивый голос Звиягина: «Шанс, который выпадает раз в жизни…».

Мне нужно было успеть, пока тетя Маша не вернулась из приюта. И если бы она увидела меня в моем поношенном, бедном платьице – я бы навлекла на себя поток упреков, жалости и расспросов, на которые я не могла дать ответы. Пока не могла…

Скрипнула калитка. Я почти вбежала в сени и, отдышавшись, прислушалась.

В доме стояла благословенная тишина. Слава Богу, я успела!

Не зажигая свет, я поднялась в свою бывшую комнатку и бросилась к платяному шкафу.

В груди похолодело… Время здесь словно остановилось.

Я дотронулась до платья цвета спелой вишни из тяжелого шелка, от которого исходил едва уловимый запах духов и прошлого.

Его выбирал он, Арсений. Я примеряла это платье тогда в его присутствии. А мой жених, с небрежной грацией раскинувшись в кресле, смотрел на меня таким взглядом, от которого кровь стыла в жилах и закипала одновременно…

Пальцы сами потянулись к застежкам. Я быстро сбросила с себя убогое платье, и холодный шелк коснулся кожи.

Оно сидело на мне безупречно. Долгие полтора месяца лишений и труда почти не отразились на моей фигуре. И все же я не смотрела на себя в зеркало – боялась. Но чувствовала, как преображается моя осанка, как меняется сама стать. Будто это платье диктовало мне, как держать голову, как двигаться.

Внизу хлопнула дверь. Тетя Маша! Я метнулась к своей старой одежде, сунула её под кровать, и в этот момент снизу донесся голос:

– Настасья, ты тут, родная? – зачем-то поинтересовалась она, хотя стоящие у порога ботики и висевшее на крючке пальто указывало на меня.

– Я здесь, тетушка! – крикнула я, стараясь, чтобы от волнения не дрожал голос…

Тетя Маша зажгла лампу, обернулась на меня и ахнула.

– Мать честная! Осунулась вся… и всё эта болезнь окаянная! – всплеснула руками тётя Маша. – Ну, ничего… и с ней справимся! Я вот тебе немного суслиного жира прикупила…

Она не договорила, получше меня рассмотрев.

Я же опустила глаза, поджав губы.

– Тетушка, – тихо проговорила я. – Умоляю тебя, не спрашивай меня ни о чем! Не изнуряй душу.

Воцарилась тишина. Стало даже слышно, как трещит фитиль в лампе.

Тетя Маша смотрела на меня, и в её добрых усталых глазах читалось недоумение, тревога, а потом вдруг… внезапное понимание. Она словно почуяла ту боль, что клокотала сейчас в моей душе.

Она вздохнула, качнула головой и побрела на кухню топить печь и ставить самовар.

– Ну, ладно, ладно, деточка. Коли не можешь, так и быть… Слышала я, купчиха Свешникова карету себе новую выписала… – вмиг поменяв тему разговора, она начала кормить меня последними сплетнями, тем самым давая мне передышку.

Я же старалась держаться в тени, чтобы тетушка, не дай бог, не рассмотрела мои далеко не графские ручки. Иначе мне пришлось рассказать ей всё без утайки, а это сейчас не входило в мои планы.

Но, как вскоре выяснилось, у неё тоже имелись от меня тайны. А так как тетушка была не из тех, кто держал всё в себе, то вскоре она тяжело вздохнула, наклонилась ко мне, и голос её понизился до шепота, полного горьковатого сочувствия.

– Про твоего-то графа Туршинского тут такие вести ходят, что слушать тошно! Значит так… пока супруга, хрупкая здоровьем за морем поправляется, он здесь... – она сделала многозначительную паузу, – пассию новую нашел. Уже который раз на глазах у всей губернии с ней катается. Вчера, слышала, в Аптекарский сад вдвоем изволили выходить. Совсем забыл про честь и совесть!

Я онемела, чувствуя, как жгучий стыд и какая-то дикая, оглушающая меня боль подступает к горлу…

Глава 35

Слова тетки обожгли меня изнутри. Они прозвучали как гром среди ясного неба.

И пускай наш брак с Туршинским оказался подделкой, я и подумать не могла, что он станет афишировать свои новые отношения. Ведь он это делал специально, напоказ! Неужели его не беспокоила собственная репутация?

Несмотря на унижение и боль, меня также беспокоило и другое… Тетя Маша – горячая, импульсивная женщина, она запросто могла пойти к графу и устроить ему сцену.

От одной этой мысли у меня похолодело внутри.

– Тётя, ты только не вздумай к нему лезть! Умоляю тебя, не ходи к мужу! – чуть ли не взмолилась я, надеясь на чудо.

Моя интуиция подсказала мне, что сейчас она взвоет, мол, «как же так, надо и за себя постоять». Но тётя Маша неожиданно успокоилась, вздохнула и посмотрела на меня усталым, но удивительно здравомыслящим взглядом.

– Успокойся, милая. Куда ж я пойду? Ругаться с графом? Слыхано ли дело?! – она покачала головой. – Он же барин. А у них, у господ этих, свои порядки. Им всё позволено. Или ты этого еще не вразумила?

– Да, тетушка, вразумила, – ошарашенно пробормотала я.

Она придвинулась ко мне ближе и понизила голос так, будто собиралась сказать что-то очень важное.

– Тут головой нужно думать. Да, негоже твой муженек поступает, некрасиво. И что с того? Подумаешь, отобьёт охоту – и вся недолга. Я еще ваших детишек нянчить буду. Так ведь? – поинтересовалась у меня тетка невозмутимо. – Запомни, он человек богатый, и по закону он тебя обеспечивать обязан. Дом, деньги на прожитьё… для него это все равно копейки!

Я смотрела на неё и не верила своим ушам.

Неужели это говорила моя тётя Маша, которая всегда была за правду горой? Та самая, что из-за пустячной обиды могла соседку десять лет не замечать?

Но больше всего меня поражало сейчас то, что в её словах не было никакого возмущения и злобы, лишь трезвый житейский расчёт.

И я снова, как будто в первый раз, поняла простую и страшную истину: для мужчин, особенно знатных, не было почти никаких правил. Им всё позволялось. А женский удел – либо смириться, либо хоть отступные себе выбить. Даже моя принципиальная тётя это понимала и принимала. И от этого осознания на душе становилось ещё горше…

До рассвета, пока тетя Маша крепко спала, я встала и принялась за свой туалет. Истопила печь, нагрела воды и тщательно вымыла голову. А чтобы волосы послушнее ложились и блестели, сполоснула их водой с уксусом.

Когда возле жаркой печки мои волосы окончательно высохли, я убрала их в ту самую скромную прическу, что когда-то была одобрена Арсением… Сделала и тут же себя за это отругала.

Как глупо. Даже теперь, когда мы друг другу чужие, его мнение по-прежнему для меня важно!

Не став будить тетку, я оставила ей на столе записку, взяла старый саквояж, где среди немногих пожиток стояла и баночка суслиного жира, это чтобы тетушка не расстраивалась, и бесшумно выскользнула из дома в предрассветный сумрак…

Морозный воздух превращал дыхание в пар, и даже уличные фонари были укутаны призрачными ореолами.

Я торопилась, высматривая в сером сумраке знакомую вывеску конторы стекольного завода. А увидев возне неё закрытую карету, и выходящего мне навстречу Свиягина, сразу же успокоилась.

– Хорошего вам утра, Настасья Павловна.

Сняв цилиндр, он учтиво мне поклонился. И его взгляд, скользнув по моей прическе и шляпке, вспыхнул безмолвным одобрением. Настолько, что мне стало душно от его внимательного, чисто мужского взгляда…

Вокзал встретил нас грохотом, паровозными свистками и суетой. И вот уже за окном поплыли покрытые инеем поля и леса.

Как ни странно, но трехчасовой путь пролетел незаметно за неторопливой, спокойной беседой. Свиягин оказался прекрасным собеседником – умным, начитанным и остроумным. Он успел рассказать мне о всех важных проектах на заводе, а также поинтересовался моим мнением на этот счет.

И, что самое главное – за всю дорогу он не позволил себе ни единого фамильярного жеста, ни одного намека. Хотя, его интерес ко мне как к женщине был очевиден, но он прятал его под маской строгой деловитости.

К счастью Свиягин оказался слишком умным руководителем, чтобы сорвать наше партнерство одним необдуманным поступком…

Когда карета остановилась, я замерла у окна, пораженная.

Перед нами возвышался «Царьград» – знаменитая ярославская гостиница. Монументальное трехэтажное здание в стиле позднего классицизма поражало своим размахом и изяществом. Мой взгляд скользил по белоснежному фасаду, задерживаясь на лепных гирляндах и сложных композитных капителях, венчавших могучие колонны.

Мысленно я уже представляла себе эскизы парадного сервиза, в росписи которого я намеревалась использовать элементы из герба Ярославля – императорскую корону, золотые дубовые листья и Андреевскую ленту…

Как и обещал Свиягин, у входа нас уже ждал управляющий рестораном. Он встретил нас с подобострастной учтивостью и повел по бесконечным залам, похожим на парадные анфилады дворца.

Он говорил о лепнине, о хрустальных люстрах, о знаменитых гостях, но я почти его не слышала. Я шла, завороженная, любуясь окружающим меня великолепием. Богатые посетители провожали нас любопытными взглядами, но для меня они просто растворились в сиянии позолоты и зеркал.

После завершения экскурсии по гостинице управляющий любезно пригласил нас с ним отобедать. А уже перед самым отъездом я смущенно заикнулась о дамской комнате, и он почтительно указал на один из боковых коридоров…

Приведя себя в порядок, я вышла из уютной комнатки и направилась назад по узкому, погруженному в полумрак коридору. Внезапно из тени возникла высокая мужская фигура, преграждая мне путь. Я машинально остановилась, ожидая, что незнакомец, по правилам приличия, посторонится и пропустит даму. Однако он замер на месте, словно вкопанный!

Возмущенная такой бестактностью, я с вызовом подняла голову… и тут же почувствовала, как земля уходит из-под ног. Дыхание перехватило, а сердце на мгновение замерло, чтобы в следующую секунду забиться с безумной силой…

Передо мной, бледный от изумления, стоял Арсений Туршинский.

Глава 36

Это мгновение показалось мне вечностью. Весь мой мир сошёлся на его высоком силуэте, заслонившем мне свет.

Но как же так?! Ведь он должен быть сейчас в Петербурге, за сотни верст отсюда!

Я так тщательно избегала этой встречи, даже сверялась с газетами, где упоминалось его имя, и всё напрасно. Жестокая судьба всё равно свела нас…

Меня сковал леденящий и бездонный ужас. Он поднялся из самой глубины души, которая так долго пыталась убедить себя, что всё кончено. Но одно дело – знать, и совсем другое – видеть его перед собой, живого, дышащего, с тем же пронзительным взглядом, что прожигал меня насквозь.

Взгляд Арсения с убийственной внимательностью скользил по мне с головы до ног. В его глазах читалось не просто удивление, а мгновенное понимание. И всё это было написано на его побледневшем лице, на котором застыло откровенное презрение.

– Настасья Павловна, каким ветром? В такие места одинокие дамы приходят лишь по двум причинам: либо они работают… либо их содержат. – Его голос, низкий и знакомый до боли, прозвучал тихо, но каждое слово врезалось в память, как клеймо. – Поздравляю с удачным обретением покровителя… А вы не забыли, что на вашей руке все еще красуется обручальное кольцо? Или супружеская честь нынче не в моде?

Его пропитанные ядом слова срезали меня под корень. Сначала я испытала леденящий ужас и пылающий стыд, а потом ярость. Будто его унижение выжгло весь мой страх дотла, оставив лишь одно – жгучее желание дать ему отпор.

– Вы еще смеете меня судить?! – вырвалось у меня, и к моему удивлению, мой голос не дрогнул, а прозвучал жестко и насмешливо. – Моя жизнь – моя воля, я сама ей распоряжаться вправе! Или вы думаете, после всего, что вы натворили, я должна по углам сидеть да на вас, такого благородного, молиться?!

– Я надеялся, что вы хотя бы сможете соблюсти приличия… А вы по ресторанам разъезжаете, моя верная женушка, – со злым сарказмом бросил мне в лицо Туршинский.

– А вы-то сами кто? Верный супруг?! А вашу барышню-то все уже обсуждать устали! – почему-то обиженным голосом произнесла я и тут же смутилась… Сама не ожидала от себя такого, но жгучая ревность будто помутила мой рассудок. И мне захотелось сделать ему очень больно. – Господин граф, хоть бы постыдились перед девочкой, которую вы на попечение взяли! Она же не глухая, наверняка слышит, как прислуга судачит о ваших похождениях!

Скулы Туршинского вмиг стали острыми…

Тишина в коридоре повисла напряженная, звенящая, готовая взорваться в любой миг. И что-то мне подсказывало, что настоящая буря была еще впереди…

– Надо же, меня будет учить приличиям барышня, которую какой-то купчишка ангажировал на вечер!

Я тут же шагнула вперед. Точнее, налетела на графа как фурия. А после случилось то, чего я от себя не ожидала. Казалось, будто моя рука сама по себе взвилась в воздух и… Звук звонкой пощечины стал для меня отрезвляющим. Но даже тогда я не поняла, что случилось. Я лишь увидела, как вздрогнул Арсений, и в его черных глазах застыло такое недоумение, что на какое-то время он даже забыл о гневе…

Но это состояние продлилось у него недолго, и вскоре граф уже нависал надо мной как коршун над своей добычей – его состояние и вид не вызывал у меня других ассоциаций.

Как ни странно, но несмотря на бурю, которая сейчас бушевала в его груди, Туршинский даже не повысил на меня голос.

– Настасья, вы не дотягиваете до Натальи Гончаровой, да и мне далеко до Пушкина… Но рука у вас и на самом деле тяжелая, – процедил сквозь зубы Арсений.

Сначала его слова показались мне полным бредом, потому что из-за шока я не могла трезво мыслить. Но потом я все же вспомнила, как граф рассказывал мне об этом историческом факте: как-то на балу супруга великого поэта не выдержала, увидев, как её муж флиртует с очередной дамой… Её пощечина не заставила себя долго ждать. Александр Сергеевич же потом отшучивался, мол какая же тяжелая рука у его супруги!..

Похоже, какие-то общие черты характера у меня с его женой все же были. Далеко не каждая осмелилась бы на такой поступок.

Хотя, смелость здесь была совсем не причем. Я просто сорвалась, не выдержала. И теперь мне предстояло нести на себе всю тяжесть этого необдуманного поступка. Но меня это совершенно не страшило. Особенно после того, через что мне уже пришлось пройти. Но мою душу разрывало от его обвинений. Неужели он и на самом деле допускал мысль, что я могу опуститься до этого?! Или же он сказал мне всё это только для того, чтобы сделать мне больно?

Неожиданно я поняла, что лучше умру, чем позволю ему так о себе думать. И в следующее мгновение я уже торопясь стягивала с себя перчатки темно-бордового цвета…

– Я свой хлеб честным трудом зарабатываю, ваше сиятельство! Гляньте, разве ж у девки, что «какой-то купчишка ангажировал на вечер» могут быть такие руки?!

Я демонстративно выставила перед собой ладони, на которых все еще «красовались» трудно заживаемые болячки от мытья деревянных полов грубой щеткой смесью свежегашеной извести и песка.

Туршинский опустил взгляд на мои руки и замер…