Текст книги "Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ)"

Автор книги: Оксана Лаврентьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 37

Время для меня будто остановилось.

Я тоже невольно опустила взгляд, посмотрела на свои руки и… тут же пожалела о своем импульсивном поступке.

И чего я этим добилась? Кроме дополнительного унижения – ничего! Разве богачу и «хрустальному королю» есть дело до моих мозолей и ссадин? Для таких как он все, кто зарабатывает на жизнь непосильным трудом – второсортные люди. И кроме презрения и уничтожительных слов я от него ничего не дождусь...

Но Арсений почему-то молчал, и каждая секунда, проведенная рядом с ним, превращалась для меня в настоящую пытку.

И я не выдержала: подняла на него взгляд и тут же остолбенела. Потому что в его глазах я не увидела ни капли презрения. Только немой шок. Словно все его колкости застряли комом в горле…

Неожиданно я вспомнила о Свиягине.

Господи, только не это! Он сейчас же кинется меня искать, а здесь я и Туршинский… Арсений сразу поймет, что я была в ресторане вместе с Павлом Дмитриевичем и… все поймет превратно. Решит, что я с ним… Тогда и Свиягину несдобровать, и мне придется уйти с завода!

От одной этой мысли мне стало дурно. Поэтому я в ту же секунду отпрянула от Арсения и почти бегом бросилась по коридору к лестнице.

Спиной я почувствовала его тяжелый взгляд. Но это и неудивительно: сначала мое неожиданное появление, потом не менее загадочный побег…

– Настасья Павловна? Что случилось? На вас лица нет! – пробормотал Свиягин, помогая мне забраться в карету.

Я же не смогла вымолвить и слова, только отрицательно мотнула головой, давая ему понять – никаких расспросов. К счастью, он оказался тактичным человеком и, помявшись, просто замолчал. А же уставилась невидящим взглядом в каретное окно.

Пришла в себя я лишь в купе поезда, и сразу же с головой окунулась в работу. Идеи посыпались как из рога изобилия, один эскиз сменял другой. И я лихорадочно рисовала, пытаясь заглушить в себе тревогу и боль.

Вскоре на столике выросла стопка набросков – будущие вазы и соусницы, а также узоры и концепты для гравировки…

Павел Дмитриевич молча взял эскизы и начал их рассматривать. Он изучал их долго и внимательно, после чего поднял на меня взгляд, полный искреннего уважения.

– Знаете, если бы мне сказали, что все это сделано за такое короткое время, я бы ни за что не поверил, – произнес он. – Настасья Павловна, это гениально. Ваше имя скоро будет знать весь мир. И я ни капли не преувеличиваю.

Его слова согрели душу, но также напомнили мне о главной проблеме. И я поняла, что настало время поговорить с ним начистоту.

– Павел Дмитриевич, мне нужно с вами кое о чем серьезном поговорить… – начала я, мучительно подбирая слова. – Сегодня в «Царьграде» я... столкнулась нос к носу со своим мужем. И поэтому умоляю вас, оставьте всё как есть! Пускай эскизы эти вашими и значатся, будто вы их автор. Для меня так спокойнее будет…

Свиягин удивленно поднял брови и откинулся на спинку дивана с таким видом, будто я его оскорбила.

– Настасья Павловна, помилуйте! Это же ваш талант! Присваивать себе чужие работы? Это ниже моего достоинства! Я не вор!

– Павел Дмитриевич, да что вы! – отчаянно вырвалось у меня. – Я ж не о вашей чести, помилуйте! Речь о моем выживании! Поймите, коли пойдет молва, и мое имя будет на слуху в «Царьграде»… Муженек мой меня мигом вычислит! И тогда... тогда мне придется все кинуть, и опять пуститься в бега. А эта работа... – я в сердцах ткнула пальцем в свои эскизы, – она ж мне теперь как воздух нужна! Это последнее, что у меня осталось! Не лишайте вы меня этого, Христа ради!

Голос мой дрогнул, и я отвела глаза, чувствуя, как подступают слезы…

Я еще раз посмотрела на Свиягина, вкладывая во взгляд всю свою мольбу и отчаяние. Он же в ответ долго мялся и горестно вздыхал и, скрепя сердце, всё же сдался.

– Хорошо. Пусть будет по-вашему, Настасья Павловна. Ваша тайна в безопасности. Обещаю…

Наконец-то наступали долгожданные Святки. Четыре дня без работы – настоящая благодать для заводчан. Но в Сочельник и само Рождество ехать в Богославенск было бессмысленно – все приличные люди в такие дни оставались при своих семьях.

Вот и осталась я одна в опустевшем бараке. Все жильцы разъехались по домам: кто в деревню, а кто – в соседний город. И только мне одной ехать было некуда, а к тетке заявиться я не рискнула, испугалась её расспросов.

Спасибо, хоть кров над головой стал получше – начальство за усердие выделило мне маленькую комнатушку. Так что два дня я провела в кровати, отсыпаясь и набираясь сил.

В Богославенск я отправилась перед самым Крещением.

Вроде и дорога знакомая, а на душе – тревога и тоска. Ведь мне снова предстояло идти к Дарье, так как больше обратиться мне было не к кому. Но в этот раз я шла к ней не с пустыми руками: несла с собой гостинцев для её младших сестренок. А за пазухой, под отворотом старого пальто, я прятала сверток с деньгами – ровно половину своего месячного заработка.

Дарья открыла дверь.

На лице её мелькнуло удивление, и даже что-то похожее на радость.

– Настасья! Господи, не ждала я тебя! Заходи, с морозу-то!

– Здравствуй, Даш, а это твоим сестрицам. – Я робко, никак всегда прошла в комнату и выложила на стол гостинцы.

Дарья кивнула, и взгляд её стал внимательным, изучающим.

– А ты чего это... в прежнем своем рванье? Я уж думала, ты теперь в шелках да бархатах щеголять будешь.

В голосе её слышалась почти нескрываемая обида и укор.

– Не до щегольства мне нынче, – вздохнула я. – Не нужна мне огласка. Приехала тайком, чтобы никто не проведал.

Дарья налила мне чаю, присела на лавку напротив.

– Чего ж украдкой-то? Срамишься, что ли, нас, простых? Или я тебе теперь не ровня?

– Перестань, Даш… – Я посмотрела на её сжатые губы, на этот взгляд, в котором бушевала обида, и вдруг меня осенило.

Всё дело в том, что я стала графиней Туршинской! И этого Дарья мне не простит никогда, теперь я для неё чужая. И Дарья, моя Дашка, с которой мы делили и хлеб, и слезы, не могла этого принять. Она видела сейчас не меня, Настасью, а только мой титул.

В ее глазах я перестала быть своей, и никакие тайные визиты в старой одежде не могли этого исправить.

– Небось, не просто так ко мне графиня снова пожаловала, – подтверждая мою догадку, ехидно заметила Дарья. – И что опять? Снова будешь про того мальчонку выспрашивать? Чай граф-то твой давно тебя простил. Да и вины твоей там нет. Пущай свою бывшую полюбовницу ругает, а тебя-то что дергать?!

– Это его сын всё-таки…

– Не пойму я тебя, Настасья! Будь у меня муж-граф, я бы в нашем приюте камня на камне не оставила бы!

– Дашенька, никто не узнает, клянусь тебе! Умоляю, покажи мне тот журнал, где записаны кормилицы, что берут младенцев из приюта…

Дарья вмиг насупилась, и вся её говорливость вмиг куда-то улетучилась.

– Опять?! Сказано же было – нет! Матрена Игнатьевна тогда со света меня сживет! – Дарья кивнула на печку, где лежали две белокурые девчушки, смотрящие на мир большими голодными глазами. – Чем кормить-то их буду, коли меня со службы погонят?

Я тут же вспомнила о деньгах. Молча достала из-за пазухи сверток и положила на стол.

– Это тебе за всё хорошее, чтобы не поминала меня худым словом. Прости, что побеспокоила…

– Для тебя это сейчас сущие копейки… Но и на том спасибо, – пробурчала Настасья, но я её уже не слышала. Меня раздирали мучительные мысли о том, как мне найти Васеньку без единой зацепки… Но не успела я выйти за порог некогда гостеприимного дома, как до меня долетел Дашкин голос, тихий и усталый: – Ладно, приходи завтра с сумерками к черному ходу. Я в ту пору в приюте одна буду. Как ты ушла, так Матрена Игнатьевна сторожа-то и прогнала…

От её слов мне даже дышать стало как-то легче. Наверное, поэтому я не сразу заметила, как в сумерках за мной кто-то увязался. А когда это приметила, то было уже слишком поздно, в нос ударил едкий знакомый запах – тяжелый дух дешевого самогона, смешанный с вонью жевательного табака…

Глава 38

Я побежала что было сил и пулей вылетела на пустынную улицу. Но мой преследователь оказался проворнее, чем я думала. И вскоре его пятерня вцепилась в мое плечо и с силой меня развернула.

От ужаса я почти ничего не соображала, но инстинктивно попятилась. Ровно до тех пор, пока не наткнулась спиной на шершавый ствол дерева.

Дальше отступать было некуда…

От его тяжелого, перегарного дыхания у меня перехватило горло. Я рванулась, пытаясь вывернуться, но этот подонок оказался здоровенным, как медведь. Он придавил меня к дереву всем своим телом так, что я не смогла и пошевелиться.

Толстая, потная лапища грубо впилась мне в грудь, и по телу прокатилась волна такого омерзения и ужаса, что в глазах потемнело…

– Нет! – закричала я, но мой вопль застрял где-то глубоко внутри меня, забитый приступом паники.

Собрав последние остатки силы, я наконец издала отчаянный, сдавленный крик о помощи. Но он тут же захлебнулся в грязной, засаленной ручище, что намертво придавила мой рот. Так что волей-неволей мне пришлось вдохнуть эту тошнотворную смесь дегтя, табака и пота.

И тут меня пронзила леденящая догадка. Кричи – не кричи, помощи ждать неоткуда. Этот проклятый проулок всегда был пустынным. Потому что честные мужики в эту пору еще на смене, на небольшом кожевенном заводике купца Боярышникова или на местном салотопенном заводе, который работал даже в преддверии Крещения Господня. Сейчас по домам сидят одни бабы да малые ребятишки. Кто бросится мне на выручку? Кто меня услышит?!

Отчаяние, острое и жгучее как раскаленное железо, обожгло меня изнутри. Слезы прыснули из глаз, но я лишь сильнее сжала зубы, продолжая вырываться.

В то время как подонок рычал мне в лицо что-то хриплое и неразборчивое. А его тупая животная сила сминала меня, лишая последних надежд…

Вдруг из темноты, будто из-под земли, выросла вторая тень. Рывок – и тяжесть с меня свалилась. Послышался глухой удар, пьяное ругательство и отборный мат. Я же, вся трясясь, привалилась к дереву, не в силах оторвать взгляда от незнакомца. Он же тем временем молча оттащил от меня подонка, после чего начал методично колотить того по морде и, в конце концов, швырнул его в грязный сугроб.

– Скатывай, падаль, пока цел! – прорычал незнакомец. В его голосе прозвучала такая железная уверенность, что мой обидчик пошатываясь и бормоча проклятия, поплелся прочь.

Только после этого я смогла нормально дышать. Я сделала судорожный вздох и вдруг с предельной ясностью осознала, чего я сейчас избежала…

В Богославенске про такое не кричали, прочем, как и везде. Про такое молчали. Запирали позор на самый тяжелый засов. Поэтому я точно знала: случись сейчас со мной такая беда, то виноватой осталась бы я сама. И людская молва тут же опутала бы меня своими «сама виновата».

«Сама напросилась», – шептали бы за спиной кумушки у лавки купца Морозова.

«Нечего по темным переулкам шастать», – ворчали бы старухи на лавочке у церкви.

«Честь нужно блюсти», – бросал бы с укором сосед, косясь на меня, как на падшую.

Честь. Какая насмешка! Они превратили честь женщины в её молчание. В её готовность снести всё, лишь бы не выносить сор из избы. Лишь бы не опозорить семью. Лишь бы не стать изгоем с клеймом обесчещенной.

Мой спаситель не спеша обернулся.

– Вы целы, сударыня?

Он протянул мне руку и помог подняться на ноги.

Его ладонь показалась мне не только сильной, но и удивительно деликатной. В то время как голос, низкий и спокойный, отозвался в памяти далеким эхом… И в этот миг я поняла, отчего он показался мне знакомым – в нем не было той сиповатой хрипоты, что у других рабочих. И я ни разу не видела, чтобы он, как многие, жевал тот омерзительный табак.

– Егор? – вырвалось у меня испуганным шепотом.

Он отшатнулся, будто увидел перед собой привидение.

– Настасья Павловна?! Господи помилуй, это вы?!

– Я… – вырвалось у меня почти беззвучно, потому что в этот момент я буквально захлебнулась судорожными рыданиями. Они вырвались из меня словно запоздалое эхо. Но я хотя бы не заголосила в голос, сдержалась. И всё же мне стало невыносимо стыдно…

Да, это был он. Егор, один из самых смышленых работников гутного цеха, с которым я всего неделю назад советовалась насчет новой формулы стекла.

Я его знала как тихого, серьезного мужчину с умным взглядом и золотыми руками. И сейчас в его простодушном, открытом лице читалось такое искреннее участие, что меня накрывало волной благодарности. Хотелось броситься ему на шею и расцеловать…

– Настасья Павловна, – он потупился, видимо, подбирая слова. Его грубоватое от работы лицо с крупными чертами, но приятное и честное, выдавало беспокойство. – Вам одним-то теперь никак нельзя. Позвольте, я вас провожу? Только… сперва к сестре моей, к Матрёне, заглянем. Она рядышком живет, в переулке. Обогреетесь малость, чайку попьёте… А уж оттуда я вас прямиком доведу туда, куда скажите.

– Не знаю, как вас и благодарить. Совсем отчаялась было… Вы меня спасли, вот как есть спасли! – я кивнула, и мы пошли по тёмным, но таким знакомым мне улицам.

Чтобы разрядить тягостное молчание, он заговорил первым.

– Сестра моя, Матрёна, добрейшей души человек, – проговорил он, глядя куда-то вперед. – После того как Катю, жену мою, Бог прибрал, она ребятишек моих к себе взяла. У неё своих трое, а тут ещё мои двое – девчонка да мальчишка. Тяжко им, но нас не оставляют. А я уж как могу – почти все жалованию им отдаю, на праздники приезжаю...

В голосе его слышалась и горечь, и бесконечная благодарность.

Домик Матрёны оказался небольшим, но крепким. Нам открыла сама хозяйка, женщина лет сорока, с усталым, но ласковым лицом. Увидев меня с заплаканными глазами и Егора с серьезным видом, она ахнула.

– Батюшки, Егорушка, что случилось? Да входите, входите скорее, с холода-то!

В горнице горела керосинка. За столом, доедая незатейливый ужин, сидело пятеро ребятишек.

Муж Матрёны поднял на нас любопытный взгляд.

– Гостью к вам привел, – просто сказал Егор, помогая мне снять промокшую шаль.

Но по тому, как суетливо и внимательно оглядела меня Матрёна, как многозначительно переглянулась с мужем, я поняла – они приняли меня за нечто большее, чем случайную знакомую, попавшую в беду. В их взглядах читалось не просто участие, а какая-то тихая, сдержанная радость.

– Садись, милая, присядь с дороги-то, – засуетилась Матрёна, ставя на стол самовар. – Сейчас я тебе чайку с малиной налью, всё как рукой снимет.

– Благодарю вас, – прошептала я, чувствуя, как краска заливает щеки.

Егор, стоя у порога, смотрел то на меня, то на сестру, и, кажется, тоже начал понимать, о чём она подумала.

Наверное, поэтому он смущенно потупился, но спорить не стал. А я, сидя за этим простым столом, в кругу этой шумной и такой дружной семьи, впервые за этот ужасный вечер почувствовала себя в полной безопасности.

Глава 39

Чай с малиной и радушие этих людей и впрямь меня согрели. Но за это время на Богославенск опустилась беспросветная ночь, и пора было возвращаться на постоялый двор.

Егор молча накинул кафтан и шапку.

– Провожу, Настасья Павловна. Негоже одной в такой час.

Я не стала отнекиваться. Особенно, после случившегося.

На улице, вымощенной крупным булыжником, было темно и пустынно, лишь кое-где из-за ставен сочился тусклый свет. Воздух был холодным и влажным, пахло дымом и речной сыростью. Мы шли рядом, и скрип его сапог по камню был единственным звуком, нарушавшим тишину.

Помолчав немного, Егор поинтересовался:

– Настасья Павловна, по каким таким делам вы здесь, коли не секрет?

Вопрос был ожидаем, всё к тому шло. Но правду ему сказать я не могла, а врать этому человеку мне не хотелось.

– По семейным делам, Егор Семеныч, – тихо ответила я, ускоряя шаг. – Дела невеселые, лучше не вспоминать.

Он кивнул с понимающим видом, не настаивая, и между нами повисло напряженное молчание…

Наконец-то за углом показался постоялый двор, у ворот которого тускло мигал жестяной фонарь.

Егор остановился, переступил с ноги на ногу, словно подбирая слова.

– Ну, вот и дошли… Крепкого вам сна. А насчет дел… с вашим-то дарованием, Настасья Павловна, скоро вы себя проявите. Хозяин наш, граф Туршинский, человек передовых взглядов, он умеет толк оценить. Он обязательно вас как-нибудь выделит, и не беда, что вы женского полу…

Егор говорил это искренне, желая меня ободрить. Но в последних его словах слышалась такая знакомая мне снисходительная нота. Потому что даже он не одобрял всех этих новых веяний вокруг женской свободы. Недаром же девушек с Бестужевских курсов называли за глаза бестыжевками, будто все их стремления к учености – лишь от нежелания знать свое место.

– Благодарствую за доброе слово и за проводы, – отозвалась я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула обида…

На следующий день, уже под вечер, я вновь увидела Егора.

Он стоял на крыльцах постоялого двора, словно в нерешительности. А когда он меня увидел, то его лицо прямо засветилось от радости.

– Настасья Павловна, здравствуйте. С наступающим праздником Крещения Господня вас. – Он снял картуз и поклонился.

– И вас также, Егор Семеныч. С праздником.

– А я вот… поглядеть зашел, все ли у вас благополучно. – Он помолчал, перебирая в руках козырек своего картуза. – Праздник ноне… семейный. Неужто одни в чужом городе его проводить будете?

Взгляд его был таким ясным и прямым, что я сразу угадала его мысль. Похоже, он снова звал меня в тот уютный дом, к сестре, к шумному самовару и простому сердечному теплу. И мне очень хотелось принять это приглашение, но я понимала, что это невозможно.

– Благодарствую, но у меня есть дела. Неотложные.

Он кивнул, не скрывая легкого разочарования, но спорить не стал. Расспрашивать тоже. Попрощавшись, он ушел, а я, запахнувшись в шаль, и надев пальто, отправилась в сиротский приют…

Весь город гулял. В морозном воздухе стоял неумолкаемый гомон и смех. Из распахнутых дверей трактиров лился свет и пахло свежей выпечкой. По улицам толпами ходили нарядно одетые люди. А девушки, взявшись под руки, звонко распевали подблюдные песни, заглядывая в чужие окна в надежде услышать имя своего суженого.

Никто не спал в эту ночь – все верили, что сон в крещенский сочельник может навлечь беду. О купании в проруби и мыслей ни у кого не было – в эту ночь вода во всех источниках считалась священной, ибо в нее сходил сам Господь. Так что тревожить такую воду считалось великим грехом.

Мрачное здание приюта стояло в стороне, на отшибе. Окна его были темны, и лишь в одном, в большой зале, светились огни: это Дарья, будучи на дежурстве, устраивала для приютских ребятишек незамысловатый праздник.

Обойдя дом кругом, я нашла небольшую дверь – черный ход. У меня аж сердце загрохотало от волнения.

Я дернула на себя массивную ручку и... к моему огромному облегчению дверь бесшумно открылась.

Внутри пахло щелоком, кислой капустой и чем-то затхлым – такой запах присущ всем казенным заведениям.

Я неслышно проскользнула по темному коридору в канцелярию. Свеча, заранее припасенная, осветила знакомые шкафы с папками. Дрожащими пальцами я отыскала тот самый журнал приема за прошлый год.

Как хорошо, что я попросила Дарью исправить в формуляре дату поступления Васеньки!

Благодаря этой маленькой хитрости я сразу нашла нужную запись, сделанную на два дня позже настоящего числа. А еще я воочию убедилась в том, что Арсений оказался прав: следующая по порядку страница в журнале была аккуратно вырезана острым ножом.

Смотрительница постаралась на славу – она уничтожила все следы пребывания здесь нежеланного ребенка. Но я её все-таки перехитрила!

Я вынула из-за пазухи чистый лист бумаги, а из кармана – карандаш. И начала торопливо переписывать уцелевшую запись, единственное доказательство того, что сын графа Туршинского вовсе не отдал Богу душу, а был передан кормилице из села Озерный Стан…

Почтовая карета, подпрыгивая на ухабах, доставила меня в Мологу, как мне показалось, в мгновение ока. И я сразу же направилась к дому Туршинского, к которому за все это время боялась даже приблизиться.

Удивительно, но мне не было сейчас страшно, и я не ждала от своего мужа какой-либо благосклонности. Мне просто хотелось воссоединить отца с сыном.

Наконец я увидела знакомый двухэтажный дом с мезонином, резными колоннами и большими окнами, в которых отражались лучи послеобеденного солнца. А неподалеку от кованой ограды я заметила её – ту самую девочку с фарфоровым личиком и пушистыми белокурыми кудрями, которые выбивались из-под нарядной меховой шапочки.

Катенька!

У меня все внутри сжалось от щемящей грусти. И все потому, что в этом благородном графском семействе её полюбил один только Арсений. Для остальных она оказалась обузой.

Тем временем девочка, заигравшись, и не глядя по сторонам, выбежала на дорогу. И тут, к моему ужасу, из-за поворота показалась повозка.

Лошадь её несла, закусив удила, а возница, с перекошенным от ужаса лицом, лишь беспомощно натягивал вожжи…

Здесь уже ничего нельзя было сделать. Я это сразу поняла. Отчего холодный тошнотворный страх подкатил к горлу, и мне захотелось просто зажмурить глаза от ужаса.

Слава богу это состояние продлилось у меня недолго. Выйдя из ступора, я пулей бросилась вперед и оттолкнула девочку в сторону, после чего меня буквально смело сокрушительной силой…

Очнулась я в полумраке незнакомой богатой комнаты.

Тело невыносимо ломило, а голова раскалывалась. Прохладная тряпка на лбу была единственным островком облегчения в море боли и слабости.

И тут, совсем рядом, прозвучал женский голос, полный нескрываемого отвращения:

– Что это за нищенка лежит в нашей гостиной?!

Я тут же инстинктивно попыталась приподняться. Захотелось куда-нибудь спрятаться, исчезнуть…

– Это моя жена, маменька, – прозвучал из глубины комнаты стальной голос графа Туршинского. – И впредь я требую, чтобы вы относились к ней с подобающим уважением.