Текст книги "Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ)"

Автор книги: Оксана Лаврентьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 53

Карета графа загрохотала во дворе уже в глубоких сумерках, когда в доме воцарилась тишина, и старая графиня, наконец, уснула. Чистая, с аккуратно уложенными волосами, опрятно одетая, вымученная и очень уставшая.

Я и сама чувствовала себя так, будто провела день на каторге. Каждая мышца ныла, веки слипались, а в голове стоял гул от её криков, упреков и бесконечного бормотания.

Боже правый, чего мне это стоило… Я сама не понимаю, откуда у меня взялись силы. Но я не позвала горничных, не позволила никому даже взглянуть на неё в таком жалком и неприглядном состоянии.

Пусть лучше видят суровую и невменяемую старуху, чем это беспомощное, сломленное существо, в котором не осталось ничего от династии Туршинских…

– Как матушка? – с порога поинтересовался у меня Арсений и тут же опустил глаза в пол.

Я сразу всё поняла – ему стыдно. За неё, за свою мать, за её состояние… Бедный ты мой. Такая ноша на тебе, а ты ещё и передо мной извиняться готов!

У меня всё внутри сжалось. Поэтому я выдохнула и спокойно ответила:

– Не беспокойся, ваша матушка приняла ванну и теперь отдыхает. Всё в порядке.

Он на секунду замер. Потом медленно поднял на меня глаза.

В его взгляде не было вопроса. В них я видела лишь понимание. Полное и абсолютное. Граф всегда понимал всё с полуслова, а тут и слова-то особые были не нужны.

Он вдруг подошел ко мне и взял мою руку.

Его пальцы были теплыми, немного шершавыми от верховой езды, но само прикосновение – невероятно бережным.

Он поцеловал мне руку с таким видом, будто ему оказала честь сама королева. Но мне показалось, что то был не просто поцелуй, а его беззвучное «прости».

– Благодарю... Настенька, – сказал он тихо, не отпуская моей руки. – За твою чуткость. За то, что не стала… смаковать подробности. Но мне нужно попросить у тебя ещё одну вещь… – продолжал он, глядя на наши соединенные руки. – Терпения. С моей матушкой всегда было непросто, а сейчас и подавно… Но она не настолько злая, она сломленная. И мне очень жаль, что ваша совместная жизнь началось именно так.

– Я всё понимаю... ты не беспокойся!

Он на мгновение задержал мою руку в своей, а затем мягко, как-то нехотя, отпустил...

Этот день стал для моей свекрови переломным. В ней, сломленной женщине будто лопнула последняя перегородка, отделявшая ее от мира. А может, она просто поняла, что я не сдамся. И что моя забота о ней – это не временная милость, а что-то постоянное.

В то же время я понимала, что ей нужна была веская причина для того, чтобы просыпаться по утрам. А сейчас она целый день только жаловалась и проклинала свою судьбу.

Вскоре до меня дошло, что таким смыслом жизни для неё может стать Васенька…

Поначалу я боялась до дрожи. Подносить моего сына, этот хрупкий комочек счастья, к человеку, в чьих глазах еще недавно бушевала одна только злоба? Это же безумие!

Но однажды, когда графиня была особенно тихой и уставшей после травяного чая, я просто села с Василием на руках в кресле напротив неё. Малыш тем временем улыбался и размахивал пухлыми кулачками…

Неожиданно её тусклый взгляд сфокусировался на ребенке. Причем, в её глазах не вспыхнуло ни безумия, ни раздражения. Там появилось… чистое изумление и интерес.

Поэтому я начала приносить к ней Васеньку чаще. Ненадолго, но вскоре её руки, прежде беспомощно лежавшие на одеяле или ломавшие что-то в припадке, стали тянуться к нему. Сначала дрожа, неуверенно. А потом с робкой нежностью.

Она трогала его крохотную ладошку, поправляла уголок пеленки. А когда он впервые ухватился за ее палец и беззубо улыбнулся, в её глазах застыли слезы. Не от боли, а от чего-то давно забытого…

Она, кажется, и правда видела в нем маленького Арсения. Графиня говорила об этом запутанно, вспоминая сына в том же возрасте. А может, она любила Васеньку как своего внука, как новую и прекрасную часть своей угасающей жизни…

В конце концов графиня оттаяла. Со мной она стала разговаривать намного больше, и тон её потерял прежнюю ядовитую колкость. В нём появилась какая-то усталая покорность, а потом, со временем, даже нечто вроде уважения. Не любви, нет. Но признания.

Во всяком случае, она перестала называть меня «наглой мещанкой», теперь я была для неё просто Настасьей. А вот Катеньку графиня так и не полюбила. Девочка так и осталась для неё чужим, слишком бойким и самостоятельным ребенком…

В один из дней в доме неожиданно запахло чужими духами, зашуршала старомодная парча, и повеяло аристократическим высокомерием. То пожаловали родственники мужа – дядя и тётка по отцовской линии, важные птицы преклонных лет, проездом из столицы.

Арсений встречал их с ледяной учтивостью, а я с внутренней настороженностью. Только один их вид говорил о том, что они делают нам великое одолжение, заехав в эту «глухую провинцию».

Графиня-мать, к моему удивлению, в присутствии важных гостей собралась, приосанилась и говорила мало, но весомо – сработала старая аристократическая закваска.

Всё шло натянуто, но чинно, пока после обеда Арсения не вызвали по какому-то срочному хозяйственному вопросу. Я же осталась в гостиной одна с гостями…

И тут тётка Арсения, худая особа со сморщенным лицом, смерила меня холодным взглядом и произнесла с ледяной улыбкой:

– Вы, конечно, большая молодец, что уцепились за эту семью. Для девицы вашего… положения, попасть в графские покои – головокружительный успех. Поздравляю.

От неожиданности я перестала дышать.

Вмиг всё внутри у меня закипело. Боль и возмущение сплелись в один тугой клубок.

Так и захотелось рявкнуть ей в надменное лицо всё, что я о ней думаю. Но перед глазами тотчас встало лицо Арсения, и его тихая просьба о терпении…

Скандал с его роднёй, прямо в стенах дома… нет. Я не могу обрушить на него ещё и эту проблему!

Поэтому я проглотила горький комок обиды и с высоко поднятой головой поспешила покинуть гостиную. И… столкнулась в дверях с Арсением.

Дело на заводе, видимо, оказалось пустяковым, и он вернулся гораздо раньше. Как раз вовремя, чтобы услышать каждое ядовитое слово своей почтенной тётушки. Услышать и застыть с лицом, которое постепенно превращалось из учтивой маски в грозовую тучу…

Глава 54

Я едва успела выскользнуть в коридор, когда Арсений, не сказав ни слова, шагнул мимо меня в гостиную.

Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Идти за ним? Нет, тысячу раз нет. Этот разговор не для моих ушей, это его кровь, его род. Мне там не место.

Но ноги будто вросли в паркет. Жгучее любопытство, смешанное с надеждой, приковало меня к полу. Я отступила в тень высокого шкафа, прислонилась к прохладному дереву и замерла.

И тут из гостиной донёсся его голос. Негромкий, но такой презрительно холодный, что у меня мурашки побежали по спине.

– Я полагал, что в ваши годы и при вашем положении вы усвоили хотя бы азы приличий. Видимо, я ошибался…

Тишина в ответ была красноречивее любых слов. Потом раздался невнятный, обиженный голос дяди. Но я разобрала лишь обрывки:

– …Ты позабыл о долге перед семьей… она с рабочих окраин и…

После чего снова послышался голос Арсения, уже набирающий силу:

– Её имя – графиня Настасья Туршинская, и она хозяйка этого дома. И тот, кто не уважает её под моей крышей, оскорбляет меня лично и плюёт на все мои понятия о чести!

У меня перехватило дыхание.

Он прямо так и сказал, графиня Настасья Туршинская! Значит, он считает меня полноправной хозяйкой в своем доме. То есть в нашем доме…

– Вы позволили себе оскорбить хозяйку этого дома, – продолжил Арсений, и в его тоне уже звенела сталь. – А потому ваше дальнейшее пребывание здесь я считаю невозможным. Карету вам подадут сию минуту.

Что поразительно, больше я не услышала возражений, лишь сдавленное бормотание и шуршание дорогих тканей. Поэтому я оттолкнулась от шкафа и почти побежала по коридору в сторону детской.

Мне нужно было уйти, исчезнуть, дать им уехать с тем ничтожным достоинством, которое у них еще осталось…

Едва я закрыла за собой дверь в комнату Васеньки, который мирно спал, как со двора до меня донёсся стук копыт, бренчание упряжи и тяжелый грохот колёс по мостовой. После чего всё стихло так же внезапно, как и началось.

Я стояла, прислушиваясь к тишине, когда дверь тихо открылась. Вошёл Арсений.

Вид у него был усталый, но глаза горели холодным, ещё не остывшим огнем.

Он медленно подошёл ко мне.

– Настасья… – начал он, и его голос, ещё недавно громыхающий на всю гостиную, теперь был тихим. – Прости меня. Прости за них. Ты не должна была слышать ничего подобного. Никогда.

Он взял мою руку. Просто взял, нежно, обхватив своими большими, теплыми ладонями. И этот простой жест, не церемонное пожатие, а именно так, как берут что-то хрупкое и драгоценное, вдруг обжог меня до слёз.

И только сейчас, в этой тишине детской, под его извиняющимся взглядом я с ошеломляющей ясностью поняла, как всё изменилось между нами.

В последнее время он только и делал, что искал повод ко мне прикоснуться. Он мог передать мне книгу, поправить съехавший с моего плеча платок, указать на что-то в окне и при этом дотронуться до моей руки…

Похоже, его тянуло ко мне с непреодолимой силой. Меня к нему тоже, да так, что по ночам у меня сердце ныло от этого невысказанного томления… Но мы оба ждали. Мы будто стояли, замерев у последней черты, и никто не решался сделать первый шаг… Словно опасались разрушить эту хрупкую связь, возникшую между нами.

– Не тебе передо мной извиняться, – выдохнула я наконец, не отнимая руки. – Спасибо, что… заступился.

– А разве могло быть иначе?!

Арсений лишь крепче сжал мои пальцы, и в его глазах промелькнуло что-то неуловимое – облегчение? Благодарность?

Он кивнул и тут же вышел, оставив меня наедине с бьющимся сердцем и сладким смятением…

Как ни странно, но после неудачного визита родственников графиня-мать стала относиться ко мне ещё мягче. В то время как я ждала от неё упреков, холодного молчания или хотя бы намёков на то, что Арсений, защищая меня, нанёс урон фамильным связям.

Но ничего подобного не случилось. Графиня не встала на мою защиту открыто… это было бы чудом, но она хотя бы промолчала. А в наших с ней новых отношениях её молчание значило очень много.

Я думаю, графиня и раньше недолюбливала своего деверя и его надменную супругу. Их высокомерие, даже по отношению к ней, должно быть задевало её гордость. И поступок сына, выгнавшего их, нашел в её душе отклик…

Через день после случившегося мой мир снова закрутился вокруг стекольного завода мужа и фарфорового цеха. Особенно, когда по заводу разнеслась потрясающая новость: в Петербург приезжает знаменитый мастер, Карл Мортенсен, чтобы учить русских художников тонкой подглазурной росписи.

Меня охватил такой жгучий восторг, такая жажда попасть в его ученицы, что сердце заколотилось. Но тут же нахлынула и трезвость. Да кто я такая? Простая провинциальная художница, о которой никто и не слышал. И как я покину Васеньку? А главное – Арсений никогда меня не отпустит. Он хоть и понимал меня лучше всех, но почему-то ревновал меня к моим коллегам, хоть и старался не показывать виду. Достаточно вспомнить, как он отослал за границу Егора, с которым у меня сложились теплые, дружеские отношения. Так что мысль о Петербурге была моей несбыточной мечтой…

Тем временем на заводе царило ликование. Наша партия фарфора, отправленная в столицу на смотр, удостоилась высочайшей похвалы. Говорили, что сам государь отметил изящество форм и яркость росписи Туршинского фарфора.

Сегодня я пришла на завод как обычно. И едва зашла в чертёжную, как там вмиг наступила неестественная тишина.

Все как один подняли головы от столов и уставились на меня. Но не с осуждением, а с каким-то смущённым любопытством.

Хм, что происходит?

Я невольно поправила складки юбки, проверяя, не запачкала ли я по дороге платье.

Первым пришёл в себя Свиягин, мой строгий, но всегда справедливый начальник. Он подошёл ко мне, и на его обычно спокойном лице застыло едва скрываемое потрясение…

– Настасья Павловна, – начал он необычно торжественно, – если вам сегодня потребуется, то вы можете покинуть завод в любое время. Без вопросов.

Я оторопела ещё больше.

– Павел Дмитриевич, что вы такое говорите? Я только вошла, только к работе приступить собралась. За что вдруг такие милости?

Он вздохнул.

– Настасья Павловна, мне-то вы могли бы и довериться… – в его голосе послышалась откровенная обида.

Я совсем перестала что-либо понимать.

– Довериться? В чём? Объясните, ради Бога, что случилось?

– Из Петербурга вернулись наши работы. Те самые, что хвалили. Их уже разместили в образцовой комнате. Всё на своих местах. Пойдите, взгляните…

Он больше ничего не добавил, только кивнул в сторону выхода.

Во мне всё затрепетало от странного, щемящего предчувствия. И я, не помня себя от волнения, почти выбежала из чертёжной и быстрым шагом направилась через двор к небольшому зданию у самых ворот.

Именно там находилась образцовая комната, хранилище лучших изделий завода. Его история и гордость.

Войдя внутрь, я замерла.

В самом центре, на отдельном столике с бархатным покрывалом, стояли они. Мои статуэтки, в которые я вкладывала всю душу. И которые официально считались работами главного художника завода Свиягина.

Но я сама его об этом настоятельно просила, поэтому ни о какой досаде и зависти к нему не могло быть и речи.

Сейчас фарфор выглядел ещё прекраснее, будто столичный воздух добавил ему лоска.

От радости у меня перехватило дыхание, и я медленно, будто боясь спугнуть это видение, подошла ближе к столу. Непроизвольно опустила взгляд на небольшую латунную табличку у основания одной из моей композиции.

Там было выгравировано название серии, а ниже фамилия автора – Н.П. Туршинская!!

Я не поверила своим глазам…

Глава 55

Я не поверила своим глазам. Замерла, словно вкопанная, уставившись на сияющие латунные буквы. Туршинская. Мне пришлось крепко сжать веки и взглянуть снова.

Нет, это не мираж. Буквы написаны ясно и чётко, они навеки вечные впечатаны в металл!

Сердце застучало так бешено, что в ушах зазвенело. Весь мир сузился до этой латунной таблички. Туршинская… Это могло означать лишь одно – то была воля Арсения, это он приказал. Он открыл тайну, которую я так тщательно хранила всё это время.

Выходит, он более не желал, чтобы его жена оставалась в тени, скрываясь под именем простой заводской художницы Настасьи Вяземской.

Отчего меня охватил оглушительный восторг – он признал меня! Он вывел меня из тени, поставив моё имя рядом с творением моих рук! Но от этого осознания неописуемая радость тотчас смешалась с леденящим ужасом…

Разве это не означало, что моя тихая, привычная жизнь, полная уединенного труда и простого человеческого общения, кончилась? Теперь я для всех – графиня Туршинская, хозяйка, которая из-за своих господских причуд снизошла до работы на собственном заводе. На меня уже обрушились любопытные взгляды, шёпоты и отчуждение. А совсем скоро последует спесь одних и подхалимство других… И для меня всё в корне переменится!

Не помня себя, я выпорхнула из образцовой комнаты и почти побежала через двор к главному дому. Ноги сами понесли меня туда.

Я влетела в кабинет мужа, забыв о светских условностях и стуке в дверь.

Арсений стоял у окна, спиной ко мне, но по едва заметному напряжению в его плечах я поняла – он меня ждал.

– Арсений! – вырвалось у меня. – Ты велел? Ту табличку повесить?! – задыхаясь, вымолвила я такой глупый вопрос, ответ на который и так был очевиден. Ведь эту тайну знали только двое – я и он. Для других я так и оставалась женой его помощника, господина Карпова, от которого я якобы скрывалась.

Арсений медленно обернулся.

Лицо его было спокойно, но в глазах горел тот самый решительный огонь, который я так хорошо знала и всё еще боялась.

– Да, Настасья, – голос его звучал ровно, без тени сомнения. – Я велел. Более того, я уже отправил официальные письма в Академию художеств и в редакции главных газет. Твоё авторство будет признано публично.

– Но зачем? – воскликнула я, подступая ближе. – Мы же условились! Ты обещал, что пока работа над кружевным фарфором не закончится… а это всего лишь первые успехи! Ты мне говорил…

– Я многое говорил, – перебил он меня мягко, но властно. – И долго терпел. Я едва выносил, когда главный художник принимал похвалы за твои эскизы. Когда Свиягин втихомолку присваивал лавры, которые по праву принадлежат тебе. Но мириться с этим далее я не намерен. Это недостойно. Недостойно ни тебя, ни меня.

– Но, Арсений… – Я схватилась за спинку кресла, чтобы устоять на ногах. – Да теперь же вся губерния, весь Питер узнает! Графиня-то, выходит, в цеху полы мела! А потом служила обычной рисовальщицей! Тебя осудят… сочтут, что ты допустил унижение своего звания, своего рода. Тебя презирать будут!

Я выпалила всё разом, ожидая увидеть в его глазах сомнение, тревогу. Но ничего подобного не произошло.

Вместо этого Арсений сделал несколько шагов, взял мои дрожащие руки в свои теплые, твердые ладони и пристально посмотрел на меня.

– Пусть судят, – прозвучало тихо, но с такой незыблемой силой, что во мне всё стихло. – Пусть перешёптываются в гостиных те, чьи жёны умеют лишь ходить по салонам, да сплетничать. Я никогда не стеснялся тебя, Настасья. Ни твоего происхождения, ни твоего труда. Ты думала, всё это время я прятал тебя от стыда? Нет. Я оберегал твой покой, твою свободу творить. Но сейчас… я более не могу и не хочу этого делать. Ибо я горжусь своей женой.

Я смотрела на благородное лицо своего мужа, и жгучее смущение подступало к самому горлу. Щёки пылали, я чувствовала, как по ним разливается предательский румянец, но оторвать взгляд не могла. В его глазах не было снисхождения или жалости, я видела там непоколебимую уверенность и… признание. Подлинное, как чеканный металл той таблички.

Он гордится. Мной. Настасьей, с её вечно замазанными графитом руками и красными от бессонных ночей у чертёжной доски глазами…

Когда он поцеловал мои пальцы, во мне всё дрогнуло. От смущения, от переполнявшей до краёв нежности, от осознания, что я больше не обязана притворяться. Художница и графиня – отныне это было одно целое.

Его взгляд, нежный и в то же время тяжёлый, скользнул с моих глаз на губы, будто прочёл мое сокровенное желание... Воздух в кабинете вдруг стал густым, а время замедлило свой бег.

Он не сказал больше ни слова. Только рука, державшая мою, чуть усилила хватку, а другая мягко коснулась моего подбородка, приподнимая его. Я замерла, сердце заколотилось где-то в горле. Веки сами собой опустились, и в следующее мгновение его губы коснулись моих.

Это был не лёгкий, светский поцелуй… Обжигающая волна разлилась по всему телу, растворив остатки страха в сладкой истоме. И я ответила ему, слегка приоткрыв губы, в забытьи подняв руку и коснувшись пальцами его щеки.

Мой мир сузился до этого прикосновения, до его дыхания, смешавшегося с моим, до тихого звука, похожего на стон, который, кажется, вырвался из моей собственной груди…

– Надеюсь, ты в скором времени не зазнаешься окончательно. Иначе я буду ощущать себя рядом с тобой полной бездарностью… – прошептал Арсений мне на ухо, заставляя меня вернуться с небес на землю.

– Ну, уж полноте, – вырвалось у меня с улыбкой, пока я ещё не отошла от его поцелуя. – Какая уж там бездарность…

Арсений отступил на шаг, но не отпустил моей руки. В его глазах играли знакомые искорки.

– Свет полон невежд в кружевах, а истинный талант часто рождается в самой что ни на есть простой, даже бедной среде. Хочешь, расскажу о таком человеке, Якове Чернове? Крестьянин… – начал Арсений, и в его голосе зазвучали нотки неподдельного уважения. – Хромой от рождения, поэтому к хлебопашеству непригодный. Но ум он имел пытливый, а руки – золотые. Как-то в своей саратовской глуши увидел он у землемера заморскую диковинку – графитный карандаш. И запала ему в душу мысль: а нельзя ли сделать такое же самому?

Арсений был таким интересным рассказчиком, что я тут же потеряла счет времени… Он рассказал мне, как тот крестьянин, не имея ни учителей, ни средств, выпросил в аптеке графит, достал учебник химии и занялся делом. Он годами бился, растирая графит в порошок и пытаясь смешать его с чем попало. Пока не додумался, что графит в огне не горит, а значит, и связующее должно быть таким же. И он его нашёл – обычную фарфоровую глину.

– Представь себе, – говорил Арсений, и его глаза горели, – через два года упорнейшего труда этот самоучка не просто сделал карандаш. Он наладил у себя в деревне настоящий карандашный промысел. Свой, русский. Без всяких заграничных патентов. Вот что значит светлая голова и воля! А сейчас графитные карандаши из Саратовской губернии продают по всему Отечеству...

– Так ты… действительно не раскаиваешься? Не боишься пересудов? – прошептала я.

Он посмотрел на меня с такой нежностью, что у меня всё внутри перевернулось.

– Я горд тем, что у меня такая жена. А что касается твоего происхождения… графинь в России много, а таких гениальных художников как ты – единицы. Какой стыд? Какое унижение?! Нет, сударыня моя. Это честь для моего рода. А тем, кто этого не понимает, места за нашим столом не будет.