Текст книги "Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ)"

Автор книги: Оксана Лаврентьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 56

В этот момент я окончательно поняла, что моя прежняя жизнь и вправду закончилась. Начиналась новая. И я была готова встретить её, держа за руку этого мужчину…

Через день Арсений застал меня за занятием, от которого я сама бы еще месяц назад с презрением отвернулась – я жадно читала газету. Да так увлеклась, что даже шагов его не услышала.

– Настенька? Что там такого интересного в этих политических дебрях? – его голос прозвучал прямо надо мной, отчего я аж вздрогнула.

Я тут же отбросила газету, будто она обожгла мне пальцы, и постаралась придать лицу самое безразличное выражение.

– Да так… мельком взглянула. Показалось, про наш завод что-то пишут. Пустое.

Но обмануть Арсения у меня не получилось. Он же видел меня насквозь, особенно когда дело касалось чего-то, что трогало меня до глубины души.

Он молча взял газету. Его взгляд пробежал по страницам и остановился на том самом объявлении – о наборе учеников на курсы подглазурной живописи под руководством Карла Мортенсена в Петербурге… Эта новость давно уже стала моей тайной, безумной мечтой, которую я гнала от себя всеми силами.

Арсений положил газету на стол и посмотрел на меня тем прямым, ясным взглядом, в котором не было места какому-либо лукавству.

– Настасья, скажи мне прямо… – произнес он безо всяких предисловий, четко выговаривая каждое слово. – Желаешь ли ты быть в числе учениц этого мастера?

Я замерла.

У меня словно сердце в груди остановилось, а потом забилось с такой силой, что в ушах зазвенело.

Я подняла на мужа глаза, на его спокойное, серьезное лицо, на теплый, понимающий огонек в глубине его взгляда. И поняла – он не шутит. Нисколько.

– Но Арсений… – голос мой сорвался на шепот от нахлынувших чувств. – Как же я могу?! Это ж в Петербурге! Я… я Васеньку своего ни на день не оставлю. И Катеньку… Она ведь только-только начала называть меня мамой!

Арсений улыбнулся, как будто я задала ему самый простой вопрос на свете.

– А кто говорит, что ты их оставишь? У меня в Петербурге есть вполне приличный дом. Мы можем переехать туда всей семьей. На время твоей учебы. Мне и самому часто нужно бывать в столице по делам. А в Мологу я буду часто наведываться. И не волнуйся обо мне, я привык жить на колёсах, заводы-то у меня не только здесь. Так что видишь, всё решаемо.

Неописуемый восторг ударил мне в голову. Весь мой мир будто перевернулся, наполнившись не просто надеждой, а самой что ни на есть реальной возможностью. Поэтому я не смогла вымолвить ни слова, только бросилась к мужу и прижалась щекой к его твердой надежной груди.

В тот вечер за ужином он смотрел на меня таким откровенным, обещающим взглядом, что у меня кровь без конца приливала к щекам. Ведь наши с ним ночи были уже не просто совместным пребыванием под одной крышей…

Совсем недавно стены между нами окончательно рухнули. Мы стали с моим графом настоящими мужем и женой, и в этой близости не было ни тени его прежней сдержанности или моей робости. Была лишь ненасытная жажда и желание наверстать упущенное нами время.

Так что я с нетерпением ждала этого момента. И он, судя по всему, тоже. А уже после, нежно обняв меня за плечи, Арсений тихо обмолвился, касаясь губами моих волос:

– Знаешь, я очень надеюсь, что скоро ты подаришь мне еще одного сына. Нашего общего. Или дочку…

Вскоре дни мои закружились в вихре сладкого ожидания.

Я летала по дому и заводу, стараясь сделать как можно больше, чтобы перед отъездом оставить всё здесь в идеальном порядке. Но кое-что омрачало эту радостную суету – свекровь, Анна Петровна. Она, конечно, держалась в рамках приличия, но я видела, как холодеет её взгляд при упоминании Петербурга. По-моему, она боялась остаться одна в этом большом доме, забытая всеми. Это опасение читалось в каждом её взгляде…

Именно это и натолкнуло меня на мысль, которую я долго вынашивала, а потом, собравшись с духом, выложила Арсению.

– Что, если… тетя Маша останется здесь, в доме, на время нашего отъезда? Она и по хозяйству присмотрит, и Анне Петровне компанию составит. Чтоб ей не так одиноко было.

Арсений, который в тот момент просматривал чертежи, поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнуло одобрение.

– Мысль превосходная. Твоя тетушка – человек надежный и душевный. Я буду спокоен, зная, что моя мать останется под её чутким надзором. Давай так и сделаем…

Тетя Маша, когда я ей это предложила, даже прослезилась от важности возложенной на неё миссии и тут же принялась «подбирать ключики» к сердцу старой графини. И, надо сказать, преуспела в этом. За какую-то неделю Анна Петровна, вечно замкнутая и сухая, стала звать тётю Марьей Пантелеевной.

Теперь они подолгу беседовали в гостиной. Доверие между ними росло на глазах, и это снимало с моей души тяжкий камень.

Но, как это часто бывает с тётей Машей, успокоив меня в одном, она тут же посеяла тревогу в другом. И как-то вечером, помогая мне укладывать вещи, она заговорила, глядя куда-то в сторону.

– Ты теперича, Настенька, графиня, и тебе, конечно, виднее… Только вот страх меня гложет…

– Тетя, да говори уже прямо, не тяни! – взмолилась я, чувствуя, как по спине уже пробегает холодок от нехорошего предчувствия.

– Петербург-то он большой, столичный… А там, поди, проживает та самая… бывшая полюбовница твоего мужа, мамаша Васеньки. Как бы она, завидуя вашему счастью, пакостей каких не наделала… Всё ж таки Васенька – сын ей кровный, как ни крути. А злоба в отвергнутой женщине – штука опасная.

Честно говоря, этот страх, словно ржавчина, въелся и в моё сердце. Мысли об этой женщине, которая так легко отреклась от собственного ребенка, стали отравлять мне все радостные приготовления.

А вдруг она действительно задумает что-то недоброе? В её материнские чувства я не верила ни на грош. А вот в желание уколоть, омрачить наше благополучие – в это с легкостью верилось.

В конце концов эти черные думы так меня измучили, что я стала рассеянной и тихой. И это, конечно же, заметил Арсений. Он подошел ко мне, когда я в оцепенении смотрела в окно, взял за подбородок и мягко повернул к себе.

– Настенька, что с тобой? Ты вся как в тумане. Говори, что случилось…

И я выложила ему всё – все свои страхи, которые нашептала мне тетя Маша.

Он выслушал меня молча, не перебивая, а потом глубоко вздохнул.

– Твоя тетя добрая душа, но в данном случае ее опасения напрасны, – сказал он без упрека. – Анна Голохвастова наконец получила то, чего так жаждала – полную свободу и независимость. Позволь, я расскажу тебе то, о чем не считал нужным распространяться раньше.

– Дорогой, я не настаиваю. Но сердце-то не на месте, переживаю я...

Арсений усадил меня перед собой и заговорил тихо, но по-деловому:

– Её расчет был прост: престарелый муж, статский советник, к тому времени уже долго и безнадежно болел... Его взрослый сын от первого брака должен был унаследовать всё. Поэтому Анна лишь дожидалась смерти мужа, надеясь на меня как на запасной вариант. Но год назад этот самый старший сын неожиданно умер, и её собственный, малолетний сын от Голохвастова стал единственным наследником. И тут она обнаружила, что ждёт ребёнка уже от меня… Поверь мне, Настасья, я сам удивляюсь своей легкомысленности, но прошлого не изменить… Её деверь, брат мужа, человек очень жесткий. Узнай он об её грехе, он обвинил бы Анну в прелюбодеянии и лишил её с сыном всех прав на наследство. Таким образом мой сын стал угрозой её будущему, поэтому она от него и избавилась… Сейчас её муж уже при смерти. И единственное, что нужно мадам Голохвастовой – это безупречная репутация. Любой скандал, любая связь с прошлым, а уж тем более с Василием, для неё смертельно опасны. Поверь мне, она уже готовится к роли безутешной вдовы и будет держаться от нас на расстоянии пушечного выстрела.

Я слушала его, затаив дыхание.

И одно я уяснила для себя четко: в расчетливом, корыстном мозгу Анны Голохвастовой не было места для мести из-за «несчастной любви». Её волновало только положение в обществе, деньги и страх их потерять.

– Значит… нам нечего бояться? – выдохнула я.

– Да, нам нечего бояться, – уверенно повторил Арсений, обнимая меня за плечи. – Мы едем в Петербург. И ничто и никто не омрачит нам эту поездку. Обещаю.

И я ему поверила. Его твердой, непоколебимой силе, что исходила от него.

Но я и подумать не могла, что вскоре в нашу счастливую жизнь ворвется страшное горе…

Глава 57

Весна в этом году выдалась ранняя, наполненная солнцем и звонкой капелью.

Мы уже почти всё упаковали, и большую часть багажа заняли теплые вещи. Я не стала рисковать и решила взять в Петербург всю детскую одежду. Посчитала, что когда у тебя двое детей, то нужно быть готовой ко всему. Особенно, когда дело касалось переменчивой весенней погоды.

Петербург манил меня с невероятной силой. И я не могла не мечтать о новой жизни там, где прошлое останется лишь горьким осадком на дне памяти…

Арсений был как всегда спокоен и решителен. Но в то утро что-то ёкнуло у меня в сердце, когда он, уже сидя в коляске, перегнулся и взял моё лицо в свои большие, теплые ладони.

– Я покидаю тебя всего лишь на два дня, Настенька, – сказал он, глядя мне в глаза. – Дела на заводе в Гжатске пошли не так, как мне бы того хотелось, нужно самому во всем разобраться. А как только я вернусь, мы погрузим вещи и – в путь. Обещаю тебе.

Я кивнула, не в силах вымолвить и слова.

Глупая примета – не смотреть вслед уезжающему, засела где-то в подкорке, и я отвернулась раньше, чем коляска скрылась за воротами…

День проходил в бестолковой суете. Я сидела в конторском кабинете мужа и вдыхала такой знакомый мне запах одеколона, воска и бумаги. Пыталась разбирать счета, но мысли путались.

Вдруг в коридоре раздались быстрые шаги и в дверь, почти не постучав, ворвался управляющий Арсения, господин Карпов.

Вид у него был такой, будто он увидел привидение. Лицо – белое, как мел, губы дрожали, а глаза бегали, не находя точки, на которой можно остановиться.

– Ваше сиятельство… Графиня… – Он задыхался, словно бежал без остановки. – Страшное известие… Только что от конторы железной дороги… Граф… Поезд, на котором его сиятельство изволили отбыть в Гжатск… Он потерпел крушение. На станции Голицино. Сход с рельсов и… пожар. Подробностей пока нет. Говорят, много погибших…

Всё вокруг меня враз замерло. Звуки сошли на нет, а цвета поблекли.

Я не крикнула, не упала в обморок. Я просто встала и пошла вперед. Мимо Карпова, который что-то говорил мне вслед взволнованно охрипшим голосом. По длинному коридору, мимо испуганных лиц приказчиков…

Моё тело двигалось само, без воли. Ноги несли меня по мостовой. В ушах стоял гул – то ли от крови, то ли от того ужаса, что медленно начинал заполнять меня изнутри.

Нет. Нет. Не может быть. Он обещал!

И тут я увидела мальчишку-разносчика, орущего что-то хриплым, надрывным голосом, размахивающего свернутой газетой.

– Свежая пресса! Катастрофа на Московско-Брестской железной дороге! Множество жертв! Читайте подробности!

Я бросилась к нему, сунула в руку монету и выхватила газету.

Газетный лист хрустел в моих дрожащих руках. Глаза слезились от солнца, отчего всё расплывалось, и я не могла прочитать ни слова. Наконец, черные, жирные буквы сложились в строки:

УЖАСНАЯ КАТАСТРОФА

Въ воскресенье, 1-го мая, въ 11 ч. 20 мин. ночи, на ст. Голицыно, Московско-Брестской жел. дор., произошло столкновеніе двухъ поѣздовъ, при которомъ было разбито 18 вагоновъ, поврежденъ паровозъ, убито 11 человѣкъ, ранено 27 человѣкъ, изъ нихъ 18 человѣкъ получали серьезныя пораненія. Станція Голицыно (въ 40 верст. отъ Москвы) стоитъ въ котловинѣ, и особенно большой подъемъ идетъ въ сторону къ Москвѣ, на протяженіи болѣе полутора верстъ.

Крушеніе произошло при слѣдующихъ условіяхъ. Въ 11 час. съ минутами со станціи Голицыно отошелъ товарный: поѣздъ № 24, состоявшій изъ 36 груженыхъ вагоновъ. Къ этому поѣзду были прицеплены, въ виду сильнаго движенія пассажировъ и неименія мѣстъ въ другихъ поѣздахъ, 3 вагона 1-го класса. Своевременно поѣздъ вышелъ и поднялся на высокій подъемъ. Здѣсь, оттого ли, что плохъ матеріалъ, изъ котораго было сдѣлано сцѣпленіе, или отъ другой какой-нибудь причины, поѣздъ разорвался: паровозъ и семь вагоновъ продолжали идти, а остальные двадцать девять вагоновъ пошли назадъ, получая все большую скорость движенія, подъ крутой полутораверстный уклонъ. Въ 11 час. 20 мин. они съ быстротою болѣе версты въ минуту неслись по путямъ станціи.

Въ этотъ моментъ пришелъ товарный поѣздъ № 52, и на него-то съ невѣроятною силою налетѣли оторвавшіеся 29 вагоновъ... Произошелъ страшный трескъ. Вагоны лѣзли одинъ на другой, ломались въ щепы и рушились. Въ нѣсколько секундъ образовалась груда смѣшавшихся между собой обломковъ дерева, желѣза, между которыми лежали изуродованные, окровавленные человѣческіе трупы, куски тѣла, обрывки одежды и живые люди.

Сбѣжавшійся со станціи и изъ сосѣднихъ домовъ народъ бросился помогать. Окровавленныхъ, стонавшихъ раненыхъ освобождали изъ-подъ обломковъ и на носилкахъ относили въ вокзалъ. Тяжелораненыхъ клали въ дамской комнатѣ, а болѣе легко раненыхъ расположили въ большой залѣ 1-го класса. Пока дали знать докторамъ, и пока тѣ явились, прошло немало времени. За ранеными ухаживали и, какъ умѣли, дѣлали перевязки, служащіе на станціи, жандармъ и мѣстный становой приставъ.

Изъ Москвы прибыли одинъ за другимъ два экстренныхъ поѣзда, привезшіе двухъ врачей, фельдшера, начальника жандармскаго отдѣленія, желѣзнодорожное начальство и рабочихъ. Ранее изъ Москвы къ пострадавшимъ былъ приглашенъ священникъ и пріобщилъ трудно-больныхъ свят. Тайнъ. Въ числѣ трудно-больныхъ находился обер-кондукторъ поѣзда № 24, Суворовъ, который во время крушенія находился на тормозѣ послѣдняго вагона и, хотя видѣлъ неминуемую гибель, но стоялъ на мѣстѣ и продолжалъ тормозить поѣздъ…

Строчки прыгали, расплывались. Я выискивала одно слово: «список».

И я его нашла. Короткий, предварительный список «лиц, предположительно погибших при крушении». И там, в середине, чётко, не оставляя места надежде, стояло:

«Граф Туршинский, А.В.»

Газета выскользнула из пальцев и шурша упала в пыль.

Я стояла посреди оживлённой улицы, и весь этот мир – извозчики, прохожие, крики торговцев с базарной площади, вдруг отодвинулся от меня и стал бесцветным. Словно в черно-белом кино. Но и он вскоре исчез, просто растаял и всё. Осталась только ледяная пустота внутри и эти черные буквы, выжженные теперь уже не на бумаге, а прямо на сердце.

А как же его обещание?! «Ничто и никто не омрачит нам эту поездку». Он обещал мне, Арсений всегда держал слово!

Но сейчас его обещание, как и те вагоны под Москвой, было разбито вдребезги. И наша новая жизнь, ещё даже не начавшись, оборвалась на полуслове…

Глава 58

Не знаю, как я добралась до дома. Помню только бледное, испуганное лицо Карпова, который, кажется, уже всё знал.

Он молча выслушал мою бессвязную, отчаянную речь:

– Это какая-то ошибка! Он жив, я сердцем чую, что жив! Мне нужно на станцию!..

Карпов пытался возражать, уговаривал меня, пугал хаосом, который царил сейчас на той станции. Но я была непреклонна.

В конце концов, стиснув зубы, он кивнул:

– Ладно. Но я не отпущу вас туда одну…

Дорога до Голицыно была для меня кошмаром. Колеса экипажа отбивали один и тот же ритм: «жив-жив-жив». Я впивалась пальцами в кожаную обивку коляски, глядя, как за окном мелькают версты.

Карпов сидел напротив, мрачный и неподвижный, как изваяние.

Станция предстала перед нами разверзнувшимся адом. В воздухе витали запахи гари, железа и чего-то сладковато-тяжелого. Повсюду сновали рабочие, которые разбирали горы искореженного дерева и металла. На перроне, на носилках, всё еще лежали тела, прикрытые брезентом.

Сердце упало в пятки, но ноги сами понесли меня вперед, к лазарету, устроенному в зале вокзала.

Карпов шел рядом, на полшага впереди меня, готовый в любую минуту броситься мне наперерез. Он всё еще был уверен в том, что способен меня остановить…

Он что-то говорил на ходу начальнику станции, но я их почти не слышала.

Неожиданно Карпов обернулся ко мне, и в его глазах я прочла приговор прежде, чем он открыл рот.

– Графиня, кажется… его нашли. Но вам не нужно этого видеть. – Карпов преградил мне дорогу с решительным видом. – Говорят, его лицо… он неузнаваем. Его сиятельство опознали только по личным вещам в кармане пиджака…

– Отойди, – выдохнула я со злостью, и мой собственный голос показался мне каким-то чужим. – Я должна его видеть.

Но Карпов даже не сдвинулся с места.

– Настасья Павловна, умоляю вас! Запомните его живым. То, что там… это уже не он.

Его жалостливый тон лишь разжег во мне дикое, безумное сопротивление. А еще надежду. Ведь если от меня что-то скрывали – значит, им есть что скрывать! Стало быть, еще не все потеряно!

Я со всей силы оттолкнула его и ринулась в специальное помещение при багажном отделении. Именно там положили тела несчастных, чьим родным предстояло самое страшное.

Там, на столе, лежало мужское тело, накрытое с головой пиджаком… из такого же темно-серого дорого сукна, как и у Арсения…

Всё перед глазами у меня поплыло, и я непроизвольно схватилась за косяк.

Карпов осторожно взял меня за локоть.

– Вот видите… Пиджак его сиятельства… Давайте, уйдем, Настасья Павловна!

Но не успел Карпов до меня дотронуться, как мой взгляд выхватил мужские пальцы, едва выглядывающие из-под полы пиджака. Крупные, волосатые, совсем не похожие на пальцы моего мужа…

С выпрыгивающим от волнения сердцем я сделала шаг и резким движением отбросила темно-серое сукно с лица мертвого человека.

То, что я увидела, вырвало из меня стон. Ведь то было даже не лицо, а какая-то кровавая маска! Черты несчастного оказались будто стертыми. Точнее, изуродованы страшным ударом. А цвет волос… он был намного светлее, чем у моего мужа!

Я отпрянула, захлебываясь от смешанных чувств.

Но одно я уже знала точно – это не он, не мой Арсений. И сердце мне подсказывало, что его не было и среди других мертвых тел, лежащих неподалеку. Я верила в это, цеплялась за эту надежду как утопающий за соломинку.

Я посмотрела на Карпова с торжествующим видом.

В этот миг дверь резко распахнулась и в комнату вбежал с черным от сажи лицом мужчина.

– Ваше Благородие! Там, у пассажирского вагона… один из выживших. Его только что вытащили из-под балки… он бредит, зовет какую-то Настасью… Говорит, что он граф… вы же тоже справлялись о каком-то графе…

Я бросилась к двери, сметая всё на своем пути. Ноги сами понесли меня в нужном направлении.

Его я увидела еще издали. Арсений лежал на носилках у развороченного вагона, около которого сновали люди.

Его лицо было бледным, в кровавых царапинах и саже. Но его глаза смотрели в небо с каким-то странным отсутствующим выражением.

– Арсений! – Я упала перед ним на колени.

Он медленно перевел на меня взгляд, и в его глазах вспыхнуло слабое, усталое узнавание. Губы Арсения дрогнули в подобии улыбки.

– Настенька… – его голос был хриплым, едва слышным. – Прости… поездка… омрачилась.

Я схватила его холодную руку, прижала к щеке, рыдая от счастья и ужаса.

– Ничего, милый. Ты жив. Это главное.

Он кивнул, и снова его взгляд стал отсутствующим.

– Странно… – произнес он задумчиво. – Я не чувствую ног, Настасья… Совсем не чувствую…

Пока мы ждали врача, который должен был осмотреть Арсения перед отправкой, ко мне подошел пожилой мужчина в разорванном сюртуке. Лицо его было иссечено мелкими порезами, но взгляд оставался ясным и твердым.

– Сударыня… – тихо начал он, кивнув в сторону носилок, где лежал, не сводя глаз с неба, Арсений.

Он-то мне и рассказал, как после того страшного гула и треска ломающихся вагонов, Арсений выводил под руки перепуганных женщин, вытаскивал за шиворот плачущего мальчишку, зацепившегося за обломок сиденья.

– Он и того господина нашел, – голос рассказчика дрогнул. – Того, что в первом классе ехал… Не понятно, в чём душа еще держалась… но он в сознании еще тогда был. А ваш муж выволок его на чистое место, на насыпь, пытался перевязать чем-то. А тот схватил его за рукав, что-то прошептал и… отдал Богу душу. Отошел. Ваш тогда снял свой пиджак и аккуратно, с почтением, накрыл ему лицо. А потом он снова бросился туда, в самую гущу, там-то балка на него и сорвалась…

Вскоре поезд уже мчал нас в Петербург. Арсений дремал, сдерживая в себе невыносимую боль. И каждый стук колес отдавался в моем сердце одним словом: Склифосовский. Только он в силах нам помочь. Он спас Феденьку, когда другие врачи лишь разводили руками.

А сейчас мальчуган прилежно учился и на здоровье даже не жаловался, ведь я постоянно справлялась о мальчике у Дарьи. И всё благодаря Николаю Васильевичу…

Петербург встретил нас хмурым небом. Профессор, узнав о случившемся, принял нас немедля.

– Как поживает тот сорванец? – Склифосовский бросил на меня внимательный, испытующий взгляд,

– Жив-здоров, Николай Васильевич, благодаря вам.

Он согласно кивнул и склонился над Арсением…

Увы, но чуда, которого я так ждала, не произошло. Лицо профессора, когда он вышел ко мне после операции, было непроницаемым и усталым.

– Поврежден позвоночник. Давление костных отломков мы устранили, но… восстановление маловероятно, – сухо обронил Склифосовский. – Повторное вмешательство возможно лишь через год, когда организм окрепнет, но… я ничего не обещаю, Настасья Павловна…

Конечно, я не рассказала об этом Арсению. Но он всё понял и без слов. Отчего надежда, что теплилась в его глазах в первые дни, когда он пристально следил за пальцами на своих неподвижных ногах, угасла. Её сменила тихое отчаяние.

Он замкнулся в себе, отвечал на вопросы односложно, часами глядя в окно на уплывающие вдаль облака. И все мои попытки расшевелить его разбивались о ледяную стену отчуждения…

Так прошло полгода. Полгода молчаливой агонии в роскошных покоях нашего петербургского дома, ставших для него золотой клеткой.

И вот однажды вечером он позвал меня к себе.

Голос Арсения был спокойным, без привычной уже хрипоты, но от этого мне становилось лишь страшнее.

– Настасья, подойди… садись. – Я послушно села у его кресла, охваченная нехорошим предчувствием. – Я тебе отпускаю, – сказал он просто, будто речь шла о чем-то обыденном. – Я всё обдумал. Прикажу оформить все бумаги так, что после нашего расставания на тебя никто даже косо не взглянет. Репутация твоя останется безупречной… Ты должна жить счастливо. Стало быть, без меня. Не стоит молодой, красивой женщине привязывать себя к немощному калеке. Это противно и природе, и здравому смыслу.

Его слова ударили меня в самое сердце. Возмущение и жгучая, пожирающая меня боль поднялись в душе с такой силой, что я аж вскочила.

– Как ты смеешь?! – голос мой сорвался на крик, в котором звучали и слезы, и ярость. – Я никогда тебя не брошу! Ни тебя, ни детей!

Арсений посмотрел на меня тем самым отсутствующим, ледяным взглядом, который появился у него после катастрофы.

– Катя останется со мной. Она ко мне очень привязана… А Василий… он еще мал. Через неделю он обо мне и не вспомнит. Не хочу, чтобы он видел своего отца в таком… беспомощном состоянии. Не нужен ему такой отец. – Он сделал паузу, и в его глазах промелькнула бездонная мука. – Ты тоже меня забудь. Уезжай и начни всё заново…